Алжир

К моему существованию быстро прибавился страх умереть в похоронной одежде, иначе говоря, быть полностью подготовленным к смерти и ожидать её в назначенное время, зная, что она к нему появится и эта встреча не окажется испорченной.
Я помню, как тру корки на своих руках, находясь под финиковой пальмой. Моё лицо, более бледное, чем у других мальчишек, сидящих рядом, обмотано лёгкой узорчатой тряпицей, которую ты мне, мама, отдала почти случайно, просто позабыв про неё.
До того, как мы с тобой уедем на материк, оставалось не меньше четырёх лет. Я перебрасываюсь фразой с тем, с кем мы сидим плечом к плечу. До конца жизни мне будет известен арабский с примесью туберкулёзного клокотанья, на котором вы разговаривали.
Оголённое, охровое плечо, маслянистое от испарины, рука ребёнка оттирает от мух. Не могу вспомнить точно, почему мы здесь находились и почему не покидали место под тенью, но в городе нам тоже было не место. Лопатки и рёбра проступают под кожей, набухшие от истощения щеки утираются кусками ткани.
К тому моменту, я уже начал терять былую остроту зрения. По крикам вдалеке и толканию среди, стало ясно, что пора уходить. На горизонте проступили чёрные, вязкие пятна, плывущие от жары. Одна капля, четыре, на фоне голубого неба дрожали точки.
Флаги.

Малолетка. К вечеру мы оба жмёмся под каменно-бетонным сводом его дома на циновке. После палящей земли, быть прибитым к полу от тяжести в тонких руках особое удовольствие. Вытянутая пара тел наверняка со стороны была похожа на пару гусей, убитых и готовых к обезглавливанию.
С одного движения.
Их лапы вытянуты, крылья сложены. Мой друг протягивает руки.
Звонко хлюпают наши части в его сухой ладони. Простынки сохнут на ветру, раздаются резкие хлопки под порывами солёного воздуха, мир становится громким, извивающимся, неудобным, упирающимся. Он шумно сопит и давит коленом в бедро, агонизирует, не силах расцепиться. Я целую его в лоб и мы засыпаем.

Мы проходим мимо солдат с срезанными шеями. Они лежат головами вниз, к земле. Идёт дождь, капли дырявят землю, очищают камни от грязи. Мой друг наступает на голову солдата, пружинит ногой, я сажусь рядом и обыскиваю труп, снимаю с него ремень, забираю пропитанный потом китель и надеваю его. Его грудь прострелена.

Они в яме, наслоение сердец, заняты соитием. Подглядывали, с склона сорвалась чайка. Друг кусает меня, я замечаю, что его кожа стала бледнее, несмотря на солнце.

Отвожу его волосы, смотрю в побелевшие глаза. Он мёртв. На щеке журчит муха.