Выйти замуж за олигарха

Я встретила моего Принца! Потому что, как гласит северокорейская народная пословица, кто ищет, тот всегда найдет… что-нибудь. Счастье привалило на свадьбе боевой подруги Сюзанки Писюк. Сюзи опутала олигарха сетевого маркетинга и была счастлива, как Леонид Ильич при вручении очередной звезды. Жениха целовала взасос, по-товарищески похлопывая по плечу. На радостях она подсадила меня к нефтяному магнату Николаю Сермяжникову.

Одета я была с чудовищной скромностью — чёрное платье до ушей. Потому что грудь и шея пылали от засосов случайного вчерашнего гамарджоба могитхана. В глазах плыла дурь после ночного коньяка и травки на закуску, но мне удалось её выдать за мечтательную монашескую аскезу. Короче, была я слегка не в себе, но в образе.

От него исходил сдержанный запах нефтяного безумия и едва уловимый аромат ладана, а изо рта и ушей разило невязанным лыком — сивушным виски с солёными огурцами. Взгляд был тяжёл, словно налитая свинцом задница, а из расстёгнутой ширинки торчал конец белой сорочки в жёлтых пятнах. На толстых пальцах происходило византийское ювелирное пиршество, так что очи мои регулярно слепли от избыточных каратов и благородно-металлического блеска. С волосатого запястья уплывала под рукав малинового пиджака мемориальная татуировка «Не забуду мать родную…» Я была очарована-околдована и готова к пучине страсти.

Сермяжников был галантным сердцеедом и куртуазным ухажёром. Когда он тяжело опустил свой бычий взгляд на мою форменную грудь, первым вопросом его был икотный «а ты хто?» В ответ я задрала головку и сквозь туман вчерашней оргии посмотрела на пятно люстры, едва слышно прошептав «твоюмать». Он не расслышал в грохоте музыки и подумал, что я обращаюсь к богу и мямлю слова молитвы. Тогда воротилка нефтяного бизнеса собрал в жменьку мысли, как разбегающихся на свету тараканов, и почти членораздельно молвил:

— А хде и кода мы с тобой познакомились, мамзель?

— В бананово-лимонном Сингапуре, в буре, когда поёт и плачет океан…, — при этом я скорчила романтически-скорбное выражение лица мопассановской мадемуазель Фифи в момент оптовой продажи чести гусарскому эскадрону.

Я знала, в какое слабое место надо бить. Образование и культура — мои коньки, на которых я, как заслуженная мастерица спорта по фигурному катанию, способна на большие пируэты и крупные обороты. Сермяжников остекленел — он понял, что перед ним Его Принцесса, если не Королевна. А я поправила на его плешивой макушке корону из чистого чёрного золота и дала поцеловать ручку. Подруга Сюзанка категорически одобрила мой выбор взволнованным шепотом:

— Если монархиней нефтяной империи и не станешь, то уж королевой бензоколонки — как пить дать, Зиночка!

— Сюзи, с меня комиссионные: бензин тебе будет с пожизненной скидкой.

Чмокнув новобрачную и подмигнув на всякий случай её сетевому пупсику, я потащила нефтяного принца к выходу. Потому что железо надо ковать, пока горячо, а нефть добывать, пока та в цене. Телохранители погрузили бесценную тушку в лимузин, и мы отправились на подмосковную виллу «Уренгой-бич».

Домик оказался непустяшный: четыре этажа и конюшня на пять меринов и три джипа. Гостиная была набита пыльной «Гжелью» и поддельной кислотной размазней под «Федоскино». Обои в русские народные цветочки. Стены увешаны лицами древнееврейской национальности в золотых окладах.

Ввалившись, Сермяжников исподлобья оглядел иконы и, выбрав безвкусно одетую женщину с крупноголовым ребенком, плюхнулся на колени и загундосил, мелко крестясь. Мордовороты из охраны хором закатили глаза и синхронно сложили руки на яйцах.

— А ты хрещёная? — вспомнил он обо мне.

— Истинно православная, вот те крест, мой русский богатырь, — не растерялась я и перекрестилась с перепугу слева направо.

Лицо его стало возвышенно-сосредоточенным, как у моего деда, когда он запускал себе в попу свечку анузола. Потом стал тащить на экскурсию в спальню. Я как представила, что он увидит кавказские засосы, так сразу вспомнила про девичью честь и рявкнула:

— Н-е-е-ет, я не такая!

Сермяжников набычился — думала, сейчас убьет, а потом изнасилует, или наоборот. А он икнул и говорит:

— Тогда пойдешь взамуж. Я полюбил тебя, Зинаида, за чистоту.

— Ну, мой сладкий, тогда будем считать нашу встречу помолвкой. Не подаришь ли, дорогой, на память об этом историческом событии приятную безделушку? — и я выразительно посмотрела на платиновый перстенёк с изумрудом.

Как же, подарил! Брошку с фальшивым «Палехом» и павло-посадский платок с надрывно-красными цветами, жмот православный.

— Ты, Зин, — говорит, — исповедыться перед свадьбой должна… Пойдешь завтрева в церковь Трижды Непорочного Зачатья на Остром Конце… Батюшка у меня там прикормленный. И чтоб ничего кроме правды, поняла?

— Шо б я так жила! Вот как перед богом, блин…

С этими словами меня отвезли на шестисотом домой. Сюзанка обзвонилась. Никак первую брачную ночь начать не могла, всё за меня переживала. Завистливая, сука. Я поведала про палехообразное убожество, она успокоилась и тем была нейтрализована надолго, по крайней мере, на медовый месяц. Назавтра звонит ни свет ни заря суженый:

— Иди к отцу Акакию на исповедь, он ждёт.

— Так ведь дождь, соколик. Не могу я мокрой курицей пред очи святые предстать.

— Машина уже у подъезда. Охранник Жора проводит.

Делать нечего, лезу в гардероб. Нахожу эксклюзивный хороводный сарафан с махровыми пионами (держу для капризных клиентов), непрозрачные колготки, морду мажу белилами, ресницы не приклеиваю. Крестик у соседки одолжила. На голову — кокошник, как последняя идиотка. Но замуж за магната не каждый день фартит — потерплю, думаю.

Жорик — глыба. Сто писят кеге живого веса. Морда каменная, уши длинные — будто с острова Пасхи взяли напрокат. Привозит меня в церковь, к иконостасу ведёт. Там архимандрит Акакий возле алтаря пасётся, брюхом свечки на ходу сметая. Поверх чёрной рясы слюнявчик до подола, шитый золотом — епитрахилью в народе зовётся.

Отогнал он от алтаря пару зазевавшихся старушек с сердитым напутствием «с Богом!», привычно ловким движением взял бабло от мордоворота Жорика, важно выпятил губу и вопросил:

— Исповедывалась ли ты ранее, дочь моя?

— Нет, батюшка, я шла к тебе из мрака, от бесов отбиваясь.

Акакий стал стращать меня геенной огненной и прочими ужасами кинематографа.

— Чиста я, батюшка, в помыслах, как моча младенца. Отзывчивой, правда, сызмальства была, мужчин жалела… Про что ж сказывать?

— Про грехи, детка, не таи, — нетерпеливо буркнул попик, поглядел на золотые свои часики и вальяжно погладил холёное пузико.

— Как, батюшка, про все? А с чего ж начинать?

— С начала, дочь моя.

Ну, начала я с детского сада… Больница в песочнице, дефлорация грязным мальчиковым пальчиком, первый акт со спринцовкой на диванчике…. Побагровел батюшка, насупился. Когда ж излагала в лицах пионерские страсти в крапиве и сцены массовых изнасилований отряда имени Лизы Чайкиной, руки затряслись, за сердце стал хвататься. А как дошла до беспокойной комсомольской юности со сладким садо-мазо и мочеполовыми экзерсисами, увлеклась малость…

Упал отец Акакий головкой о мраморный пол, так что и подхватить батюшку не поспела. Инфаркт, прости господи. Увезла Акакия амбуланция в кремлевскую больничку, так что и грехи отпустить мне сердешный не поспел. О, горе!

Потащил тогда меня лакей Жорик к другому папику — в храм Пресвятой Прабабушки на Огненной Воде. Вышел худосочный хлыщ в туфлях-типалодочках, покачиваясь, будто на водах святого Иордана.

— Отец Мафусаил исповедует тебя, блудница, — сказал сурово Жорик и сунул тому пачку в спецкарман рясы.

— Как звать тя, дочь моя? — игриво спросил Мафусаилушка и нетрезво пошатнулся, но вовремя оперся на руку Жорика и облизал того отечески ласковым взглядом.

— Зиночка я, Скромневич. Пойдём же, батюшка, скорей уединимся. Не терпится открыть мне тайны грехов моих и искупленье получить.

Мафусаил с готовностью потащил меня в какую-то камору, постоянно оглядываясь на Жорика и вихляя задом.

— Ну, поведай, дочь моя, о самом большом грехе, — вкрадчиво протянул тонким голоском Мафусаил и шумно вздохнул, когда Жорик закрыл за нами дверь.

— Неужто про содомский грех пытать будешь, батюшка? — работаю под заказчика.

— А что, было? — в глазах блеснули нечаянная радость и неподдельный интерес.

Мафусаил достал из-под рясы бутылку кагорчику, разлил щедро. Утолив жажду, я стала рассказывать историю десятилетней давности, когда взяла трёх клиентов из зенитно-ракетного училища среднего радиуса, упоила их до карачек и скрестила в темноте друг с другом. Да руки мне потом зенитчики целовали за то, что научила денежное довольствие экономить на блядях и вендиспансере!

Мафусаил сидел красный и довольный, слюни текли по бородёнке, так что едва успевал подтирать поручами. Иногда забывался и нетерпеливо спрашивал:

— А у Петьки был большой? А у Пашки толще?

Здесь я была честна как перед Богом. И всё в красках, ничего не утаила. Батюшка за такую возбуждающую исповедь готов был простить мне, кажется, на год вперёд. Ручонки его устроили большое бушуево под рясой в паховой области. И надо ж было такому случиться, что в момент, когда он надрывно кончал (исповедь) и когда на последних сладко-судорожных фрикциях Мафусаилка оргазмически зажмурил глаза, вошёл неприветливый Жорик.

Он бил монаха сильно, но недолго. Затем заботливо вызвал скорую. А меня — в мерин и дальше по этапу.

Приезжаем в храм Николки Дамского Угодника в Стародевичьем монастыре. Иеромонах Пафнутий согласился исповедовать меня в келье.

— Жорик, поди вон, опять малину распугаешь, — устало послала я бугая в курятник подсобить монахам.

А Пафнутий — душка! Моводенький, румяный. Было в нем нечто от молочного поросенка, аппетитное, так что я непроизвольно сглотнула набежавшую слюну и прикинула, что надо бы кагорчик закусить. Глазки голубые с бесцветными ресничками под клобук спрятал. Меня боится. В угол кельи забился, что-то шепчет и вздрагивает, белой рученькой вяло открещивается. Мой контингент, блябуду!

Я руку в подрясник — и хвать, другой — сарафанчик расстегиваю, до пупка. Зайчик-батюшка было извернулся и под кровать панцирную полез. Наивный, только возбудил меня глубже. Вытянула я его за шиворот, распластала на койке, клобук вместо кляпа, и шепчу с легким придыханием:

— Давай, отец, добровольно и спереди. А то ведь свечой стеариновой достану.

Внял соколик, что сопротивление — «бес пользы», только больно будет и позорно. Носки разрешила не снимать, из уважения к невинности и сану. К кровати привязала колготками. Била чётками по мягкому. Спела «вставай, проклятьем заклеймённый», потом села верхом под «тачанку-ростовчанку», сменила позу под «ах, мамочка, на саночках», разогналась под «наш паровоз вперёд летит». Кончала бурно: «как прекрасен этот мир, посмотри…» Оторвалась по полной.

Пафнутий заплакал — что значит волшебная сила вокального искусства. Я тоже расчувствовалась и отвязала. На прощанье подарила фирменный засос в павлинью шейку. Раскрыл было рот касатик насчёт какой-то исповеди, так я высказалась:

— Щас! Вот только Жорика позову и расскажу в красках, как ты меня изнасиловал в свято-изощрённой форме. Я те морду раскрашу под Хохлому! Быстро одевайся и доложи Жорику, что я уже безгрешна!

Дело было сделано. Я чувствовала себя глубоко удовлетворённой и надолго индульгированной. Счастливая, отправилась я замуж — поднимать нефтяное хозяйство на святой Руси. Меня ждали буровые, вышки, скважины. Потому что Родине нужны нефть и валюта! Потому что будущее великой страны — в Сермяжниковых. И в их верных — о-хо-хо! — спутницах жизни! А в трудные времена я должна быть в первых рядах и непременно на передовом крае! Ну, я пошла…