Кошка

Отец купил эту кошку в одном из бесчисленных сувенирных киосков на одной из людных и шумных улочек Каира. Из каждого отпуска она привозил домой какие-нибудь вещи, и всегда это было нечто большее, чем просто сувенир. Какой-нибудь культурный символ, но приветствовались и предметы, рассказывающие об истории каждой из посещаемых стран. Поэтому красота была второстепенным фактором. Только в редких случаях эстетика соединялась с пользой – а кошка была уродливой, просто уродливой. Кэт рассмотрела статуэтку, сделанную из гладко отполированного желтоватого песчаника, чуть меньше сорока сантиметров в высоту. Животное было слишком худым. Узкие глаза без зрачков преувеличенно раскосы и слишком близко поставлены, уши чересчур заострены. Она решила, что зверушка выглядит так, словно сошла со страниц японского комикса.

В каждом из музеев, которые мы уже посетили – о,  счастливцы, оставшиеся дома, – а речь идёт о семи или восьми скучных визитах, представлены образцы такой скульптуры. Священные кошки рядом со священными ибисами, священными шакалами и священными ястребами, а кое-где среди них оставленные непочтительными туристами нечестивые упаковки из Макдональдса.

Она отвернулась и терпеливо ждала, пока отец при помощи мимики и жеста сможет объяснить невозмутимому продавцу, почему, по его мнению, цена на статуэтку завышена. Её взгляд упал на мать, которая держалась позади и вся вспотела.  В левой руке она сжимала носовой платок, который показался Кэт поразительно, неуместно белым, слишком белым во всём этом туристическом беспорядке. Раз уж платок возник, он гарантированно предназначался для того, чтобы вытирать им нос. Для одной единственной цели, потому что для её матери каждая вещь, каждый предмет имел только одно конкретное назначение, однажды кем-то принятое. Теперь мать стояла и, скорее всего, боролась с сомнениями, можно ли ей использовать носовой платок для того, чтобы вытереть пот со лба, или обмахнуться им, нагнетая свежий воздух. Светло-голубая юбка до колен не сочеталась с сандалиями биркеншток. Ерунда какая-то! Мама-нытик. Почему эта женщина всегда казалась такой чертовски беспомощной?

Ужасная поездка, как и любая поездка с родителями, потому что это был не отдых, а образовательное путешествие. Египет, Каир… Было очень шумно, и горячая пыль проникала в лёгкие. Дети-попрошайки цеплялись за юбку, едва она выходила из отеля на улицу –  черноглазые мальчики и девочки, с которыми нужно держать ухо востро и не отвлечься на одного из них, мило размахивающего руками и ногами, в то время как другой незаметно залезет в твой карман, боковой или задний, и вытащит деньги, паспорт, жевательную резинку, чёрт возьми, даже сигареты, о которых твоим родителям знать не нужно.

Затем экскурсия в пустыню. Боже мой, этот бесконечный рыхлый песок, в едином охристо-жёлтом цвете которого её мать открыла для себя тысячи тончайших оттенков и нюансов, наличие которых им тоже пришлось признать: в конце концов они заплатили за это. Гид сказал, что восход солнца из окна переполненного туристического автобуса с кондиционером подобен тому, как Бог отворяет горизонт. И все путешественники  ахали и охали, как будто они никогда прежде не видели восхода солнца, как будто они даже не знали, что существует это светило, которое, кажется, никогда прежде не поднималось –  столь же медленно, как и в любой другой точке мира. В лучшем случае воздух здесь немного чище, и ещё одно, что Кэт признала с готовностью: было что-то удивительное в том, чтобы наблюдать восход солнца в тишине холодной пустыни, тишине, которая особенно впечатляла после шумного Каира. И по всеобщему признанию цвет песка действительно немного изменился, или даже больше, чем немного. Это было прекрасно, чудесно, – единственный незабываемый момент путешествия.

А после Сфинкс и пирамиды, туристы повсюду, куда ни посмотри, и обязательные базары с их торговыми лавками. Снова туристы и гвалт, на этот раз вокруг пропавшего носа Сфинкса, который вот уже три тысячи лет скучает на пустынном песке, улыбаясь только потому, что целый мир устроил настоящую истерику и цирк вокруг его выбитого зуба. И пока отец читал интересующимся лекции с видом на пирамиду Хеопса, нужно было изучить это свидетельство архитектурного и логистического гения, последнего сохранившегося из семи чудес света. Как назывались другие шесть, Кэт? Кэт подумала о десятках тысяч людей, которые умерли здесь за тридцать с лишним лет строительства для страдающего манией величия фараона, людей, которые глотали песок и пыль, иссыхали под палящим солнцем, в нетерпении подгоняемые убийственными ударами кнута. В то время как  сам божественный повелитель прохлаждался во дворце под сенью пальм, и рабыни смазывали его тело эфирными маслами – десять марок за бутылку, старинный оригинальный рецепт, полезно для кожи, леди, эй, прекрасная леди, очень полезно для кожи!

К чёрту Египет! Страны, в которые семья ехала отдыхать, никогда не   выбирались для развлечения. Обычный пляжный отдых на побережье Средиземного моря был немыслим. Если хочешь поплавать, для этого есть крошечный бассейн в  отеле с узкими как полотенца лежаками, но даже там она сейчас была готова лежать, как и в предыдущие дни. Колесница Ра катилась по ней, оставляя на её коже бронзовые следы.

Но культура важнее. Конечно, размышляла она, можно было бойкотировать последнюю поездку и просто остаться в отеле. Когда  она хотела добиться своего, ей это удавалось. Но это повлекло бы ссору или по крайней мере длительную многословную перепалку. Такие перепалки требовали сил, а именно силы были тем, чего кипящий наполненный пылью воздух лишал любого, кто находился здесь. В Египте чертовки жарко.

Покупка, наконец, сладилась. Торговец ухмыльнулся, отец заплатил за уродливую кошку. Он вытащил деньги из сумочки так робко, словно каждую минуту ожидал нападения уличной банды. И эта чрезмерная осторожность была бы нормальной, подумала Кэт, если бы отец не выглядел таким встревоженным, будучи гостем в этой стране. Что могут подумать люди,  расскажи ты им об этом. Создаётся ощущение, что здесь в самом деле убивают на каждом углу.

Ладно. Пусть он рассмотрит,  пусть заплатит. И тогда останется только вернуться в отель. Последний ужин, последняя ночь, последний завтрак. А потом мы вернёмся домой, аминь.

Отец неуверенно улыбнулся ей и пожал плечами; она усмехнулась в ответ. Сколько бы ни стоила последняя кошка, его взгляд говорил, что цена в любом случае слишком завышена. И, конечно же, вопреки заверениям  продавца, эта кошка не была антикварной вещью. Точная копия, пусть и не массового производства, но доступная по цене, в отличие от оригинала.  И кто знает, сколько голодных ртов у  бедного продавца, – так что дело сделано. Об этом говорили взгляд отца и усмешка на его лице, за неуверенностью которой скрывалось немного гордого неповиновения: вот и для тебя теперь есть подарок.

Дома кошка, первый официальный подарок отца, была водружена на комод из бука. Вся мебель в гостиной, за исключением уютного старого дивана, сделана из бука. Кэт устала от неё ещё много лет назад. Всё закруглено. Ни углов, ни краёв. То же самое произошло и с коллегами отца, и мужчинами, и женщинами. По каким-то неизвестным ей причинам комнаты учителей были обречены на мебель из бука.

Кошка будет наблюдать с комода за жизнью семьи последующие  месяцы и годы, пока её не заменит более привлекательный предмет, вернее то, что здесь посчитают таковым, подумала Кэт.

– В любом случае, я рада, что этот цирк с конями закончился, и мы снова здесь. В следующем году очередь Мальты. На самом деле звучит довольно безобидно, тебе не кажется?

– Крестоносцы, – еле слышно сказал Фил на другом конце провода. – Или даже тамплиеры. Я думаю, они прошли там в XI или XII веке. Может быть, тогда в качестве сувенира  твой отец купит шикарную кольчугу.

– Точно, – Кэт перевернулась в кровати с боку на спину. –  Ужасно возвращаться домой, даже если сам отдых был ужасен! Как будто оказываешься в вакууме или что-то в этом роде. Я думаю, что я ещё не совсем вернулась сюда.

– Мне знакомо это чувство. Так было, когда я два года назад вернулся из Греции.

– Но тебе тогда повезло намного больше, чем мне сейчас, если я правильно помню…  – она прислушалась. Полная тишина в трубке. – Что, ухмыляешься?

– А то.

Она тоже усмехнулась.

– Когда мы увидимся? Мне хочется мороженого. Во всём Египте нет вишнёвого мороженого.

          – А я весь сгорел.

– Я знала, что дома меня ждут сенсационные новости вроде этой. Ты приглашён, хорошо?

Они договорились встретиться ближе к вечеру в кафе-мороженое.

Кэт сделала глубокий вдох. Перспектива встречи с Филом заметно улучшила её подавленное настроение. Она продолжала лежать на кровати, ворочаясь и уставившись в потолок. Она знала, что когда-нибудь то, что у неё нет друзей кроме Фила, станет проблемой. Вернее, это уже сейчас проблема. Три года назад у неё была Ева, её единственная двоюродная сестра. Конечно, не лучшая подруга, но могла ей стать, если бы компания отца Евы не перевела его на самую южную оконечность страны на должность нового директора прокатного цеха. Однажды поезд уехал и – пока, Ева. Кэт проплакала целую вечность. Некоторое время они ещё писали друг другу, но письма постепенно приходили всё реже, а контакт становился всё более поверхностным. В конце концов он был полностью потерян. Ева писала только об одежде, музыкальных группах и фильмах, которые были в моде, ничего не рассказывая Кэт о своей жизни. Ей это неинтересно. Её не волновала одежда, фильмы она смотрела в лучшем случае по телевизору, а что касается музыки, – тут её, вероятно, испортили уроки игры на скрипке.

– Вот дерьмо, – пробормотала она. Она встала, оглядела комнату, затем начала распаковывать свой чемодан, разбирать грязную одежду, возвращать книги на полки.

Больше  всего Ева писала о том, что ещё до того, как у неё выросла  грудь и она купила свой первый бюстгальтер, были парни, за которыми она охотилась, или которые преследовали её. И это, по мнению Кэт, ещё одна проблема: мальчики. Верный друг. Конечно, Фил мог быть именно её вариантом. Они прекрасно подходили друг другу, они сходились во многих вещах, настолько, что почти страшно. Но у Фила маленький недостаток, заключающийся в том, что он не любил девушек. У него исключительно другая ориентация.

Два года назад он плавал со своим дядей на корабле по Средиземному морю в Грецию, где всё есть. Сама она помнила Грецию смутно – ей было одиннадцать, когда родители взяли её с собой, чтобы она бродила по Пелопоннесу от одного храма к другому священному месту поклонения, –  уже тогда она стала жертвой культурного террора родителей. А Фил на песке греческого побережья Средиземного моря, недалеко от места, где раньше побывала она, так сказать, схрумкал молодого парня, которого дядя подарил ему на день рождения. Завидное родство! Неудивительно, что её родителям не нравилась её дружба с Филом.

Она собрала несколько ярких блузок и футболок и отнесла свёрток в прачечную в подвале. Как бы то ни было, Фил в любом случае не годился. Он такой же аутсайдер, как и она сама. Жил со своей матерью и сестрой на окраине, в медленно разрушающемся особняке. И хотя они с Дианой родились здесь, Фил всегда оставался для жителей старого города человеком, прибывшим из Америки. На мать в округе смотрели косо из-за её интрижек  с мужчинами, а ещё потому что она работала у адвоката-лесбиянки, поэтому согласно распространённому мнению в семье и среди её знакомых все они сплошь извращенцы. Вдобавок к этому сестра Фила демонстративно замкнута в себе. Диана странная – и это ещё мягко сказано. Только бы не стать такой, как она, думала Кэт, только бы не позволить себе стать такой, как она!

Она быстро запихнула бельё в машину, насыпала в поддон стиральный порошок с вкраплениями синих крупинок, подозрительно напоминающих толчёный крысиный яд, и установила регулятор на тридцать градусов. Тихое электрическое жужжание, затем шипение льющейся воды.

Кэт присела на прохладный кафельный пол перед стиральной машиной, скрестив ноги. Её глаза воспалились. Дерьмо! Быть дочерью директора школы, под постоянным наблюдением всех, особенно отца и матери, быть постоянным примером для подражания, быть примерной ученицей, желательно лучшей в классе, обладать интеллектом – это просто кошмар! Кэт, тебе так повезло, это просто дар Божий.  Только всё это не работает! Дерьмово сто раз! Она протёрла глаза. Жжение стало невыносимым. Что знал её отец о том, каково это чувствовать себя настолько одинокой? У него была жена. У него были эти чёртовы буковые собратья.

Она уставилась на медленно вращающийся барабан стиральной машины, изучая своё отражение в стеклянной дверце. Светлые короткие волосы, голубые глаза, красивый рот плюс загар из Египта, – в общем, не так уж и плохо. Она слегка наклонилась вперёд и обнажила зубы в  искусственной улыбке. Слишком большой зазор между передними зубами проблема, но этого не изменить. Раньше на них была скоба, но и после длительного использования раздражающий пыточный инструмент не принёс результатов и был торжественно утоплен в реке. Бросив последний взгляд на барабан, Кэт решила, что на самом деле она выглядит великолепно. В ней нет ничего, что не позволяло какому-нибудь парню сходить по ней с ума.

Она закрыла рот.

Покончи с жалостью к себе и воспалёнными глазами. Самое время всё изменить.

 

Сильный ветер раскачивал высокие каштаны, свет позднего лета, проникающий сквозь ветви деревьев, создавал тени, которые словно большие птицы порхали над привокзальной площадью. Ещё немного, думала Кэт, и на землю посыплются первые жёлтые листья, из шкафов будут вытащены первые тёплые свитера, в школу по утрам придётся пробираться сквозь  сумерки и туман.

       – А почему именно этот? – спросил Фил.  

– Он хорошо выглядит, ты не находишь?

– Дело вкуса.

Левая бровь Фила поползла наверх. Он с подозрением разглядывал мальчика, которого показала ему Кэт, поверх голов нескольких других учеников, заполнивших площадку перед школой.

– Мой вкус превосходен и абсолютно безупречен, – защищалась она.

– Лучше скажи – сомнителен.

– Лучше скажи, что у него дурацкий нос! – Кэт неуверенно улыбнулась.

Фил мог себе позволить более уверенную улыбку.

         – Я всё тщательно проверила. Он отвечает всем требованиям, которые девушки моего возраста предъявляют к парню.

– Это каким,  например?

Она пожала плечами.

– Хорошо выглядит и на год старше меня. Выше меня, но не слишком высокий. Совсем не глупый, но мне по части ума в подмётки не годится. Я просмотрела у папы последние записи о нём, ты же знаешь…

– Ну ты даёшь!..

– Кроме того, в нём есть что-то… Загадочное…

– Очаровательно… – Фил тихо рассмеялся. – Загадочный звучит как психически ненормальный… Только не говори ему об этом…

– Я имею в виду – в нём есть что-то не сразу понятное, – быстро уточнила Кэт. – Я не хочу парня, который распахнёт своё сердце и бросит его мне в ноги, чтобы я читала по нему, как по раскрытой книге.

Фил повернулся к ней.

– Ты не можешь влюбиться в человека только потому, что ты так решила. Чувства нельзя включить или выключить.

– Кто сказал?

– Я тебе говорю. И любая статья на странице с советами в любом женском журнале.

–  Другие, может быть, и не могут. А я могу.

Фил вздохнул.

– Почему-то именно этого я и боялся.

– Потому что ты меня знаешь.

– Мама говорит – то, что я тебя знаю, нехорошо.

– Врёшь!

– Разумеется!
Он встал на цыпочки и снова посмотрел на Томаса, который стоял с двумя другими парнями и время от времени громко смеялся. Он покачал головой.

        – Хорошо. Я даю тебе своё благословение. В любом случае, из-за него мы не подерёмся.

– Что было бы совершенно немыслимо для друзей, – ответила Кэт. – И на этом, мой лучший друг, я перехожу к первому этапу моего плана.

– Что ты задумала?
Её взгляд был устремлён на Томаса.
–  Сейчас я подойду и заговорю с ним.
– Хм… А сколько всего этапов в плане?
Кэт уже расправила плечи и начала движение.
– Один. Думаю, одного будет вполне достаточно.
 

Её родители никогда не спорили друг с другом громко. На самом деле, она не могла припомнить хоть одно громкое слово от отца или матери в любой  ситуации. Не то чтобы они часто ссорились. В случае, если симпатии одного сталкивались с антипатиями другого, они уже заранее договорились, и даже неплохо. За двадцать лет брака они научились уважать друг друга. Если присмотреться к кругу их знакомых, где полно влюблённых пар, это был немалый успех. Однако любили ли они друг друга по-прежнему… Видела ли она когда-нибудь, чтобы её родители обменивались нежностями друг с другом, этого Кэт тоже не могла припомнить.

Во время ссор с ними ей иногда хотелось, чтобы родители кричали, потому что тогда ей было бы легче дать отпор. Громкой и вспыльчивой, ей лучше разреветься, чем сдерживаться. Сначала кричи, а потому уже думай, и к черту последствия. Над ними можно поломать голову потом. Обмен заготовленными аргументами и взвешивание различных мнений не её сильная сторона. Чтобы спорить таким образом, требовалась энергия, которой ей не хватало. Когда она бушевала дома, она получала какой-нибудь разумный ответ, короткий или развёрнутый, отчего у неё в горле вставал ком, и она не могла выразить свой гнев. Однако поскольку было очевидно, что в конфликте с родителями она может действовать только продуманно, в конце концов – скорее бессознательно, чем намеренно – она превратила необходимость в преимущество и наточила острый язычок. Она знала про себя, что может быть ироничной, саркастичной, циничной и, самое главное, несправедливой. Она не стеснялась бить словами. Чем больнее ударяли слова, тем лучше. Некоторые учителя и все без исключения одноклассники испытывали пред ней первобытный ужас. Но за каждым из этих продуманных нападений она всегда чувствовала свой укрощённый гнев, который требовал выхода, жаждал свободы как зверь на цепи.

Ещё до того как она подошла к Томасу, чтобы заговорить с ним, он заранее почувствовал её раздражение и готовность обороняться. Она была готова ко всему, особенно к тому, что он будет увиливать и при этом попытается поднять её на смех. Однако с удивлением обнаружила, что ничего подобного не происходит. Томас тоже был немного раздражён и, возможно, даже смущён, потому что один из парней, с которыми он только что разговаривал, многозначительно ухмыльнулся, и, думая, что его не видят, изобразил ещё более многозначительный жест. Именно то, что нужно – клапан был вскрыт. Кэт повернулась к парню, сказала ему, куда он может деть свою руку, и получила в ответ одобрительный смешок от Томаса.

Позже она не могла вспомнить, что именно она сказала ему в тот день на школьном дворе и что он ей ответил. И даже позже, когда отношения с ним, которые длились всего десять недель, закончились, её мучил вопрос, о котором она не обмолвилась даже Филу, – почему она так плохо запомнила его.  Когда она думала о нём, ей было трудно представить его голос, его смех, рот, целовавший её, тёплое обнажённое тело, лежащее рядом с ней. Там, где, как она думала, должна быть пусть безболезненная, но хотя бы ощутимая брешь, вместо этого оказалось молчаливое, безликое ничто. Она вычеркнула Томаса из своей жизни, жалея себя больше, чем его, и чувствуя, что вся эта история оставила лишь серую пустоту в голове, такую же большую и всеобъемлющую, как и в сердце.

Поначалу Томас не облегчал ей задачу. Когда наступила осень, и она подсчитала, из скольких этапов, включая все дипломатические и тактические аспекты, состоял её план, у неё возникли сомнения в том, что этот план вообще когда-либо воплотится в жизнь. Хорошо, это она первая заговорила с Томасом. Но если серьёзно, ожидала ли она, что он сразу же встанет перед ней на колени и начнёт клясться в вечной любви? Она кокетничала, она смеялась над ним, восхищалась им, задавала ему вопросы,  интересовалась его мнением о Боге и мире, – короче говоря, никогда в жизни она так сильно не лицемерила. И всё же прошли недели, прежде чем он, наконец, сдался и согласился на встречу наедине.

После чего она с удивлением обнаружила, что именно его откровенная недоступность поддерживала её интерес к нему и разжигала желание сблизиться с ним. Его нерешительность в ответ на её ухаживания внезапно сделала его более привлекательным, чем она была готова признать, и пробудила в ней то, что сама она называла спортивным интересом, и что, по утверждению Фила, не более чем охотничий инстинкт, и это непростительно. Опасаясь дальнейшей критики и охваченная смутным опасением, что он станет зеркалом, в которое она ни за что на свете не хотела смотреть,  она ограничила свои контакты с Филом. Она попросила понять её правильно и пообещала исправиться, как только поймёт, чего она на самом деле хочет. Фил вздохнул, но смирился. Её мучила совесть, но несмотря на это она была рада, что теперь может полностью посвятить себя делу, которым с некоторых пор стала одержима, –  завоеванию Томаса.

В конце октября, сразу после осенних каникул, она изменила тактику: на три дня полностью отдалилась от него и не обращала на него внимания. До сих пор они, по крайней мере, улыбались друг другу на переменах, время от времени перекидываясь парой слов. Теперь она игнорировала его взгляды. На четвёртый день между первым и вторым уроком он подошёл к ней на школьном дворе и спросил, не обидел ли он её чем-нибудь, и в таком случае он готов извиниться. Его глаза блестели, уши покраснели. Она поймала его на удочку. В первый раз она нашла подтверждение старой теории, выдвинутой матерью Фила, согласно которой единственный способ вызвать интерес – полное игнорирование. Ей не понравился этот способ, хоть он и сработал. Она считала его глубоко оскорбительным для человеческого разума.

Примерно в это же время она впервые заговорила с кошкой. Сидя дома на диване с подушкой на коленях, она смотрела на египетскую статуэтку, которая возвышалась на комоде, внимательно разглядывала её, словно спрашивая – кто ты? Кошка, тупо уставившись в ответ, ничего не отвечала.

В ноябре Томас, наконец, сдался. Поскольку она никогда не спрашивала его об этом, она так и не узнала, что в конечном итоге заставило его уступить её ухаживаниям. Возможно, он, так же как и она, впервые  испытывал почти непреодолимое желание не сталкиваться лицом к лицу с наступающей зимой в одиночку; иметь возможность прижаться хотя бы к кому-то, пока землю за окном сковывал мороз; ощущать тепло и уют и не чувствовать себя одиноким. Нужно помнить, что свежевыпавший снег часто напоминает саван. Нужно защищаться, зная, что дни внезапно стали намного короче ночей.

Когда дело закрутилось, она объяснила свой успех интенсивной подготовительной работой. Томас провожал её из школы домой, они шли вдоль реки, над которой клубились тонкие завесы тумана. Он остановился, взял её за руку, притянул к себе, поцеловал. Он целовал её так долго, что у неё перехватило дыхание. Она не жаловалась. Вместо этого ответила на его поцелуй с такой силой, на какую в другой ситуации не осмелилась бы, отчего  у неё защипало в глазах. Она бы предпочла задохнуться, нежели допустить даже малейшее подозрение, что не жаждет этого момента так же как он и не готовилась к нему внутренне.

Прошло совсем немного времени, и он навестил её дома. Её родители воздерживались практически от любых комментариев. Пока не в ущерб школе, отношения их дочери с этим мальчиком были приемлемыми и даже желанными: в теннисном клубе мать с гордостью рассказала, что Кэт нашла постоянного парня. Кэт тщательно следила за тем, чтобы не попасть в  компрометирующую ситуацию. Дверь в её комнату оставалась открытой, когда они находились там с Томасом, что случалось довольно редко. Большую часть времени они проводили в гостиной за необязательными разговорами, которые прерывались с появлением её матери, всякий раз придумывающей повод.

Кэт навещала Томаса всего несколько раз, и ни разу его родителей не было дома. Они сидели в его комнате, слушали музыку,  пили чай, болтали о школе или смотрели телевизор. Когда Томас целовал её, Кэт позволяла его рукам скользить под её футболкой. Его неуверенные прикосновения не возбуждали её, и всё же она отвечала на них. Самое большое через час она поймала себя на том, что смотрит на свои наручные часы.

В школе они не вели себя как пара. Когда он разговаривал со своими друзьями, она держалась особняком. Она чувствовала на себе любопытные взгляды, знала, что попасть в этот круг – хорошая возможность, которой она ждала, и всё же держалась в стороне. Что-то внутри неё сопротивлялось. Общение с его друзьями также означало бы более глубокое общение с ним.

Почти незаметно для себя она обрела привычку по вечерам сидеть дома в гостиной и тихо беседовать с кошкой. Если бы её спросили, о чём идёт речь в этих односторонних разговорах, она не смогла бы ответить. Она чувствовала себя загипнотизированной кошачьими глазами, не раз тонула в медово-жёлтом взгляде без зрачков и так и засыпала. Мать заставала её спящей сидя на диване, тихо дышащей и  крепко обхватившей подушку, лежащую на коленях.

С самого начала его поцелуи были неловкими и немного нетерпеливыми. Чаще всего Кэт воспринимала их как грубые и требовательные, и то и другое не беспокоило и не смущало её. Осознание того, что Томас покорил её с первого взгляда, в то время как на самом деле это она покоряла его каждой своей настойчивой лаской, с лихвой компенсировало его неловкость. Она торжествовала. Как она и ожидала, предоставленных ею свобод вскоре ему стало недостаточно. Когда она отталкивала его, всегда улыбающаяся, но решительная, она вкладывала в свой взгляд то, что обещает больше, и в ближайшее время. Затем, когда Томас уходил, иногда почти оскорблённый, она языком слизывала жжение с губ, в то время как разум пытался исследовать оставшееся желание пойти дальше, разжигаемое его поцелуями. Потакание этому желанию нельзя откладывать надолго. Также она ни в коем случае не собиралась сдаваться. Она просто хотела быть достаточно подготовлена к этому моменту, как внутри, так и снаружи. В конце концов, ни один исследователь не входит в джунгли без хорошего снаряжения. Задав решающий вопрос, она бы предоставила ответ ему. Рано или поздно, в этом она была уверена, ему придётся ответить.

– Что бы ты ответил, если бы я сказала, что хотела бы переспать с тобой?

– Я бы ответил, что ты в одном предложении трижды сказала «бы».

– Эй, не цепляйся к учительской дочке!

– Ладно. Я бы сказал, что тоже этого хочу, но не сейчас.

–  А когда?

– Когда я почувствую, что настало подходящее время.

– А может ли это быть чем-то, скажем так, вроде ночного озарения, предощущения?

– Ну да, я думаю, что так может быть.

– Но ты не уверен?

– Как я могу быть уверен в чём-то, о чём я всё ещё думаю сейчас и не знаю, когда это произойдёт и произойдёт ли вообще?

– Потому что ты тоже этого хочешь. Ты только что сказал.

– Давай сменим тему.

– В любое время, как только мы закончим с этой.

– Я закончил.

– Ты, но не мы.

– Очко в твою пользу... Кэт?

– Да?

– Не сердись, что я это скажу, но иногда… иногда у меня возникает ощущение, что я для тебя что-то вроде… не знаю… что-то вроде трофея.

– Какая чушь!

– Но это так…

– А у меня такое чувство, что ты хочешь переспать со мной только потому, что я дочь директора школы –  и кто же тогда из нас трофей?

– Ты спятила!

– Да, тут ты прав…

Она знала, что переспит с ним, хотя и не любит его. Он обладал всеми качествами, о которых она говорила Филу в тот день позднего лета на школьном дворе, – он не был глуп, выглядел потрясающе, у него в запасе достаточно историй, но ничто из этого не могло её по-настоящему взволновать  и заинтересовать. Она была твёрдо убеждена, что даже самый чувствительный прибор не отметит учащения пульса, когда она думала о Томасе. Где-то глубоко внутри неё чей-то голос шептал, что так даже лучше.

Единственное, что она испытывала к нему, – это почти чувственное любопытство; любопытство, которое разгоралось от того, как он реагировал на её выходки, на её слова, жесты и взгляды, на её движения под его руками, когда он целовал её. Она чутко фиксировала все его реакции, часто невпопад, чтобы при следующей встрече затянуть гайки ещё туже, отдаваясь ещё более соблазнительно, целуя его сильнее, наконец, касаясь его там, где он хотел, чтобы его касались, позволяя его рукам делать то, что она не позволяла до недавнего времени. Странным, абсолютно необъяснимым для неё было то, что в его присутствии она точно знала, что говорить, что делать, как двигаться, чтобы свести его с ума и заставить его делать всё как нужно ей, несмотря на его инстинктивное подозрение, что она его не любит, и таким образом крепче привязать его к себе. Действительно любопытная  вещь в их отношениях, подтверждение теории матери Фила. Единственное, что удивило бы Кэт, – это если бы её сердце вдруг открылось для него.

В начале декабря произошёл неприятный инцидент с её отцом. Нет, это было более чем просто неприятно, решила Кэт. Всё из-за этого чёртова ужасного путешествия, и странным образом это не имело никакого отношения к Томасу.

Время от времени она тайком курила. Она начала год назад из чистого любопытства и вскоре планировала бросить. Но теперь она отложила на неопределённое время момент, когда выкурит знаменитую последнюю сигарету. Очень весело обманывать таким образом своих родителей, которые категорически против курения. Несколько лет назад, после того как рак лёгких унёс дядю её матери в страну вечной свободы и приключений, предвзятость её родителей стала безграничной. Курение – смертный грех, даже если, как в случае с Кэт, ты ограничиваешься двумя-тремя сигаретами в неделю, дым которых ты даже не вдыхаешь должным образом. Это было чистое неповиновение. Как ещё можно добиться ощущения, что ты сам распоряжаешься своей жизнью, пусть даже намеренно сокращая её.

В день катастрофы она стояла на школьном дворе, как всегда немного в стороне, вне зоны видимости, возле укрытия для велосипедов. Время от времени она вставала на цыпочки и в нерешительности выглядывала поверх голов учеников в поисках Фила. Он скучал по ней. Она объяснила ему, что просто слишком занята и не может с ним общаться – всё было так ново, беспорядочно, ещё недостаточно осмысленно. Она твёрдо заверила его, что самое большое место в её сердце по-прежнему принадлежит и будет принадлежать ему. Она попросила подождать, и Фил согласился. С Филом всё в порядке.

Она потянулась к внутреннему карману своей куртки, вытащила сигарету из полупустой пачки и прикурила, опустив голову, одной рукой защищаясь от мерцающего пламени зажигалки. Когда она снова подняла глаза, перед ней стоял Томас.

–  Пойдем! Наконец-то я покажу тебе кое-кого из моих друзей.

Не дожидаясь ответа, он потащил её за собой к главному входу. Она стряхнула его руку.

– Подожди! Не с сигаретой же!

– Всё равно! Там ведь все курят.

– Ну, конечно, им-то всё равно. А через минуту надзиратель побежит к директору и доложит ему, что его дочурка курит на школьном дворе.

Томас пригнулся. Он прижал руку ко рту и огляделся в притворном страхе.

– Никого не видно, –  наконец, сказал он успокаивающе.

Кэт ненадолго задумалась. Она была не в восторге от мысли познакомиться с его друзьями. И всё же что-то убедило её пойти с ним. В своём воображении она увидела себя стоящей на поляне, со всех сторон окружённой лесом, мрачным лесом желаний, надежд и планов её родителей. То, что она вообще ступила на эту поляну, Кэт списала на отношения с Томасом. Благодаря ему она получила преимущество.  Но с их точки зрения, эта часть свободы  нечто само собой разумеющееся – друг рано или поздно должен был появиться и вероятно был желателен. Друг не мог нарушить естественный ход вещей. Курение же что-то совсем другое. Если что и могло поджечь тот лес, так это тлеющая сигарета.

Пожав плечами, она согласилась.

– Хорошо.

В её памяти всё происходило слишком медленно, кошмар! Она видела себя пересекающей школьный двор вместе с Томасом, её глаза упорно и по-прежнему безрезультатно высматривали Фила. Затем главный вход, громкие приветствия. Томас, похлопывающий по плечу какого-то парня, в то время как все девчонки смотрели на неё с любопытством, недоверием и одновременно выжидающе, девушки, имена которых она не хочет вспоминать. В их взглядах сквозила готовность дать ей шанс, хотя бы один. Кэт ненавидела себя за то, что говорит и не понимает собственных слов, но они, видимо, нашли отклик, потому что девушки улыбались в ответ,  их рты рождали слова, всё было так просто, будто барьера между ней и остальным миром не существует.

Она не заметила, как подошёл её отец. Только что его ещё не было, только что она шутила с Томасом, смеялась с девушками, уверенно держала сигарету между пальцами. Томас и его парни стали свидетелями того, как директор материализовался перед своей дочерью, словно вырос из-под земли. Кэт, которая только что затянулась сигаретой, испуганно вдохнула. Слишком неожиданно, слишком быстро, дым попал ей в бронхи. Она закашлялась. Перед глазами встала пелена слёз. Позже она осознала, что отец ударил её из-за сигареты, и только. Сквозь слёзы она увидела, как что-то приближается к ней, почувствовала, как что-то твёрдое ударилось о её правую щёку. Её голова склонилась набок. Она почувствовала жжение, но это жжение было ничто по сравнению с последующим чувством унижения и стыда.

Когда взгляд снова прояснился, она увидела, что Томас и его друзья уходят, уткнувшись взглядами в землю. Одна девушка подняла руку в нелепом жесте. Рука двинулась к ней, Кэт зашипела. Девушка испуганно шагнула назад.

– Вот и всё на этом с моим опытом курильщика, наверное…

Она снова не узнала собственный голос.

Ни отец, ни мать не говорили с ней дома об этом происшествии.

 

Во вторые выходные декабря в школе состоялась рождественская вечеринка учителей. Её родители намеревались отсутствовать весь день и весь вечер, момент выдался идеальный. Именно это она и объяснила Томасу по телефону, когда позвонила и пригласила его к себе. Она услышала изумлённый вздох на другом конце провода, представила его в этот момент, вопросительно нахмурившегося в попытке осмыслить её слова. Как, наконец, его лицо разгладилось, уголки рта поползли вверх. Когда она повесила трубку, она тоже улыбнулась.

Как только родители уехали, и дом оказался в её распоряжении, она погрузилась в водоворот бурной деятельности. Она приняла душ, надела облегающее чёрное платье, поспешила на кухню, взяла стаканы, пересыпала чипсы в миску, побежала обратно в свою комнату и снова переоделась, на этот раз в джинсы, потому что ей пришло в голову, что в платье нет карманов, и она не знает, куда положить презервативы, купленные в аптеке за несколько дней до этого. Она проверяла, какие из пяти торшеров в гостиной, и маленькие, и большие и в каком сочетании дают лучший свет, ставила чайные свечи на тарелку, поджигала их, вновь задувала. О том, чтобы спать с ним в своей комнате, не могло быть и речи. Она планировала  привести его сюда, в гостиную, на диван. Мысль о сексе с ним там, где всего через несколько часов родители будут сидеть и обсуждать рождественскую вечеринку за последним бокалом вина, будоражила её гораздо сильнее, чем беспокойство при мысли о том, что скоро произойдёт между ней и Томасом. Когда Томас позвонил в парадную дверь, она чистила зубы в третий раз. Она быстро ополоснула рот, выбежала в коридор и открыла дверь. Он вошёл, его щёки раскраснелись от мороза и от мысли о том, что его ждёт. Она не дала ему времени снять пальто.

Впервые, подумала она, впервые она испытывает что-то, о чём родители не предупредили её заранее – каково это будет, как она справится со всем этим, что именно ей предстоит делать. Она взяла Томаса за руку и потащила его за собой. Его бурный протест – она слишком торопится! Не нужно торопиться! Нельзя торопиться! – потонул в её поцелуях; она целовала его снова и снова, закрывая ему рот, пока он, наконец, не уступил, не подчинился её желанию, не стал послушным под её руками.

Это не было больно. Она передала телу контроль за своими действиями, подчиняясь инстинктивным движениям, не задаваясь вопросом, правильно она поступает или неправильно,  хорошо или плохо, когда внезапно перед её закрытыми глазами возникла картинка. Она не знала, как классифицировать этот образ – просто нечёткое белое пятно в окружении синего, и раздражающе холодный синий цвет заставлял её думать не о холоде, а о жаре. Наконец, изображение приобрело чёткие очертания: ярко-белый носовой платок. Она почувствовала, как Томас прижался к ней, он что-то прошептал ей на ухо, она успокаивающе погладила его по голове. Её любопытство было удовлетворено.

Минут пятнадцать она пролежала рядом с ним, не произнося ни слова, пока он не расслабился. Он заговорил, потом громче, она не слушала. Его руки скользили по её спине, нежно или твёрдо, ей трудно было определить. Конечности онемели, и это ощущение разрасталось и не собиралось проходить. Невыносимое ощущение усиливалось с каждой минутой – как будто бы ей вводили в вены воск или заливали тело бетоном.

В конце концов, сказав Томасу, что родители могут вернуться в любой момент, она заставила его одеться и проводила до входной двери. На прощание она подарила ему лёгкий поцелуй. Выходя, он обернулся и помахал ей.  Она подняла руку и помахала в ответ, а затем быстро захлопнула дверь. Дрожь сотрясала её тело. Она обратила внимание, что на ней только футболка и узкие трусики.

Использованный презерватив она выбросила в унитаз. Остановившись перед зеркалом, она глянула в него, взяла щётку и стала наблюдать за тем, как её правая рука медленно равномерными движениями водит ею по светлым волосам. Чувство онемения не желало исчезать. Ноги сами понесли её обратно в гостиную.

Она разделась и легла обнажённой на ещё тёплый диван. Она уставилась на кошку, сидящую на комоде, та проступала в полутьме, создаваемой  несколькими включёнными лампами, как скала причудливой формы. Она схватила диванную подушку, прижала её к себе, начала гладить себя под подушкой, широко раскрыв глаза, постоянно глядя на кошку, словно пытаясь не дать безжизненному песчанику каким-то невероятным образом ожить и высказать ей упрёк.

Меньше чем за минуту всё было кончено. Короткий взрыв, потрясение. Внезапное открытие волной захлестнуло её. Она закрыла глаза, ожидая  расслабления, которое обычно наполняло её в такие моменты. Но не было ничего, кроме смутного ощущения голода и жажды, и желания спать вечно, никогда больше не просыпаться, никогда больше не открывать глаза.

Когда она всё же сделала это, кошка уставилась на неё. Она поднялась с дивана. Ноги всё ещё были словно свинцовые, каждый шаг давался с таким трудом, будто к ногам подвешены  гири. Добравшись до комода, она схватила статуэтку и швырнула её на пол. Песчаник раскололся на десятки осколков.

Собирая их, она не заметила один осколок  – она наступила на него левой ступнёй и сильно порезалась. Вместе с болью, наконец, вернулись и другие чувства.

Два дня спустя она объяснила Томасу, что у них ничего не выйдет, что она обманулась в нём. Он заставляет её делать то, чего она в глубине души не хочет, – достаточно  вспомнить, как он вывел её курящую в центр  школьного двора и какие это имело для неё последствия. Спать с ним было ещё одной ошибкой – о, нет, он не сделал ничего плохого, всё в порядке; просто она чувствует, что на самом деле ещё не была к этому готова.

Он стоял перед ней, опустив плечи, глядя на неё недоверчивым взглядом, как человек, которому только что вынесли смертный приговор. К её большому облегчению, он не стал устраивать сцену. Он просто повернулся и ушёл. Она знала, что этим дело не кончится, что он вернётся и позволит ей уничтожать себя снова и снова. Но она не испытывала ни удовлетворения, ни сожаления, ни ненависти. Во всяком случае, она ожидала триумфа, ощущения удовлетворения, как после длительной уборки или после решения особенно сложной задачи. Но и этого не было. То, что она чувствовала, глядя в его больные глаза, совсем не то. И ничто из того, что она чувствовала, не казалось ей в тот момент нормальным.

– Конечно, я злился, – объяснил Фил. – Так или иначе, торчать на обочине в течение нескольких недель не так уж и увлекательно.

– Я знаю, что пренебрегала тобой, прости. – Кэт положила руку ему на плечо. – Это больше не повторится.  

Он запнулся. Каждый их шаг оставлял тёмный отпечаток на мелком порошкообразном снегу, покрывавшем землю. Слабый ветер играл с крошечными хрустальными снежинками, постоянно подбрасывая их вверх и швыряя вниз в пронизывающе холодном воздухе. Кэт посмотрела на реку, которая начала с краёв покрываться льдом. Тот же путь, что сейчас с Филом, она прошла с Томасом в день, когда он впервые поцеловал её.

– Очень холодно! – заметил Фил где-то рядом. – Я думаю, нам следует отправиться на юг, куда-нибудь, где жарит солнце.

– В Египет.

– Ты серьёзно? – Фил тихо рассмеялся. – Если я правильно помню, ты хотела больше никогда туда не ездить?

Кэт пожала плечами.

– На самом деле всё было не так уж и плохо. Знаешь, например, как в пустыне восходит солнце, это просто потрясающе! Песок переливается  тысячами разных оттенков, а солнце словно блуждает по нему.

Фил кивнул. Некоторое время они шли рядом, не говоря ни слова. Его выжидающее  молчание заставляло её нервничать. Она ещё глубже засунула руки в карманы пальто. Её пальцы наткнулись на что-то твёрдое, угловатое. Она вытащила пачку сигарет.

–  Эй! – Фил остановился в удивлении. – Я думал, ты бросила…

–  Я тоже, – сказала Кэт. Её правая рука вытянулась далеко вперёд. Пачка сигарет проплыла по воздуху, рассекая кружащиеся снежинки, и шлёпнулась в реку. Её унесло течением, и она растаяла в сумерках.  

– Курить – это просто глупо,  – услышала Кэт свой голос. – Глупо и вредно.