Песочница

Песочница
(псевдофеерия)
 
Матрос-нянька Понт-нарошка (полумужик-полубаба).
Тарасик — серьезный, но игривый.
Микита — ебучий, но серьезный.
Маша — растеряша, но мечтает о дальних странах и вообще дочь полка (мысленно).
Котик с хуем Базилеон — любовник Понт-нарошки, декадент и сугубый либерал-государственник.
Исак Лукич Перманент — участковый. (И его Труп).
Мадам Глория Почесухинд — как бы соседка.
 
«Вы можете верить или нет всему, что здесь происходит. Важно, однако, что происходит на ваших глазах».
(Талейран).
 
Итак, обычный многоквартирный дом сталинской еще выделки. Заурядный двор с песочницей под грибком в центре, одновременно туалет для домашних животных и игровая площадка для человеческих детенышей. Когда я смотрю на эту печальную былинку Сахары в обычном дворе, я содрогаюсь (порою) от ужаса.
Дело в том, что один из трех наших 30-летних сумасшедших, которые мнят себя почему-то детьми (и живут со мною в одном подъезде) каждое утро находят в песочнице труп человека или животного. На худой конец — труп цветка, но жить-то ведь всем  р а в н о  хочется! Почему я и не делаю различия между ветками и людьми.
Итак, вообразим себе утро, свежее и розовое — утро средины мая (горьковатым упреком заранее пахнет сирень). Из подъезда вприпрыжку выбегает толстый Тарасик, вприпрыжку продолжает свой машинальный бег к песочнице, прыгает в нее и сразу чует под своими сандальками Труп человека, едва песочком присыпанный.
Тарасик совсем не пугается: какое ж утро без Трупака? Он аккуратно совочком раскапывает почившего. Это крупный мужчина пролетарского вида с наколками на кистях рук и на пальцах. Опытный Тарасик пытается щекоткой совочка разбудить дяденьку, но тщетно. Тарасик лезет в карманы дяденьки. В одном находит пухлую пачку кондомов, как-то не по-детски — вполне искушенно — радуется им и присваивает пачку себе.
Сирень пахнет особенно горько-сладостно, и сами собой в голову Тарасика приходят стихи:
 
У Тарасика «карасик»
В труселях — такой резвасик!
Мы его ловить ловили,
Тормошили, теребили
И — нечаянно, конечно! —
Весь в спермянке утопили…
 
Тарасик совершенно теперь уже по-детски радуется находке, радуется стихам, и Трупак остается лежать неоплаканный.
Теперь у Тарасика есть с утра тайна: его находка. (Вовсе не дохлый дяденька, а невольный его подарок Тарасику). Микита сильней Тарасика, а Маша крикливее и плаксивее, почему тайна должна максимально надолго остаться тайной для остальных, а не объектом дежурной битвы. Тарасик раздумывает, куда б понадежней упрятать пачку. Прячет за пазуху, потому что карманы мелкие. Довольный, ухмыляется тайне таинственно.
Во двор выходит суровый Микита. Смотрит на Тарасика исподлобья и сразу все понимает. Подходит к Тарасику, вынимает из-за пазухи у него пачку и бьет ею Тарасика по носу. Тарасик обескуражен и готов, естественно, заорать. Из носа летят кровавые сопли обиды, потери, отчаяния.
Во двор является Маша в бантах и рюшах, за ней в одном тельнике вихлявый, с сиськами, Понт-нарошка. Очень кстати Тарасик начинает орать.
— Ти ж, Микита, старшЕй! Отдай, чего взял, отдай же взад этому раздолбаю соплявому, — лениво журит Понт-нарошка Микиту с одесским привОзным акцентом, где каждый звук идет  в развалку и как бы насвистывает оставленным на Таити безутешным красоткам (типа Гоген).
Понт-нарошка всегда мечтает о море и моряках, а не об этой вот службе няньки, которая должна ежеминутно разбираться с «тремя идьётами». Впрочем, «идьётами» Понт-нарошка считает весь свет (кроме матросов, естественно).
Тарасик курсует к Понт-нарошке нажаловаться на Микиту.
Микита молча, размахнувшись, швыряет пачку кондомов в кусты цветущей сейчас так некстати сирени. Маша, которая сирень вот именно нюхала, в ужасе приседает. Потом, оглянувшись, лезет украдкой в кусты.
— Эх, мелкие ви на жёпе прищи! — мечтает, развалившись на скамейке Понт-нарошка. — А когда я таки бил на Таити…
Он жмурится. По его загорелому бывалому лицу плывут кружевные тени воспоминаний.
Микита видит Труп в песочнице и деловито его обыскивает. Тарасик показывает Миките язык. Микита деловито пуляет с совочка кучку песка в торжествующего Тарасика, тот отпрыгивает к кустам сирени. Микита начинает деловито закапывать Труп.
Из кустов сирени выглядывает Маша таинственно. Она показывает Тарасику все десять пальцев на своих руках. На растопыренных этих пальцах, на каждом, по кондому. Все они красивые, разноцветные, в пупырышках, с «усиками», — прихотливо разнообразные. Маша кажет язык Тарасику, на ее языке тоже кондом.
Тарасик решительно тянется к ней выдрать язык или сорвать с него кондом — впрочем, он еще не решил,  ч т о   и м е н н о  сейчас сделает.
Во двор с улицы входит — внешне бдительно, внутренне нерешительно — участковый Исак Лукич Перманент.
— Седай сюда, Лукич! — радушно кричит ему Понт-нарошка и хлопает ладонью по скамейке. — Я расскажю тебе дивный сон. Вообрази: когда я бил на Таити…
— Не до Гаити мне, — обрывает его сурово, но горестно Перманент. — Жмур у вас?..
— Жмур? Таки да, как обично! Вон в песочнице, прямо застреленный бедуин. Куда ж ти, Лукич? Взгляните на этого ненормального: он не хочет послушать за сон! Он хочет общаться с Трупом, будто жмур ему что расскажет еще интересного…
Перманент склоняется над полузасыпанным Трупом. Берет сурово, по-взрослому, совок у Микиты и начинает раскапывать Труп. Микита деловито руками ему помогает.
Тарасик ловко срывает кондом с языка у Маши и, довольный, прячет его в карман. Затем он тоже присоединяется к Миките и к Перманенту — присоединяется решительно, но все-таки бестолково, закапывая Труп, а не раскапывая его.
Маша скрывается в сирени, затем появляется вновь с высунутым по направлению к песочнице языком. На языке новый, весь в «усиках», будто еж, сочно-зеленый кондом. Но на нее никто уже не обращает внимания!
Понт-нарошка всю сцену меланхолично, задушевно напевает, устремив взгляд вдаль, поверх этих вот ненормальных:
 
Шяланды, полные кефали,
В Одессу Костя приводил,
У всех биндюжников вставало,
Когда в пивную он входил.
 
В кабак забрел наш юнга Яшя,
Тот, что со шхюны «Сладкий штиль»,
Кормой потерся он о Костю,
Явив козирний блядский стиль.
 
Сказал наш Яшя удивленно:
— Я изюмляюсь, гражданин!
Всяк хочет в Яшю погрузиться,
Ви ж не хотите — что за сплин?
 
Тут отвечает Костя грустно:
— То бил с акулой рандеву.
Акула грубо засосала — 
Я швяртоваться не могу.
 
Заплакал Яшя, Костя плачет,
Ридает наша вся бррятва.
И застрелились сразу оба —
Эх, вот моррряцкая судьба!
 
Маша тем временем исчезает в кустах сирени. Они колышутся и пахнут еще гуще, острей — даже где-то надрывней.
Между тем, Перманент и ребята откопали Труп и ставят его в песочнице на попА. Перманент грустно и пафосно отдает жмуру честь. Рядом Микита и Тарасик стоят вытянувшись и недвижно, как суслики.
— Я с вас таки изумляюся тоже! — пожимает плечами Понт-нарошка. — Он что, президент или старший по подъезду хотя би?
— Заткнись, извращ: это Я! — мрачно молвит Перманент.
— Ви похожи, — соглашается Понт-нарошка. — Он вилитый ти при жизни! В такое время живем, Лукич! Всюду стреляют, и никто не знает, зачэм…
Перманент заботливо стряхивает с Трупа, с себя, с сумасшедших «детишек» песок, вздыхает, смахивает также скупую слезу, берет на спину жмура и несет его к воротам, как доску — несет на улицу. Микита и Тарасик сопровождают участкового, стараясь ступать вслед ему строевым шагом.
— Эй, не пугай население, эгоист! — кричит ему вслед Понт-нарошка. — Вот народ: хлебом не корми, дай показать себя даже мертвого! А какой бил мужик! Бурил, что скважину: прямо Газпром на виезде…
Тихо, как призрак, из двери дома является Базилеон, весь в неприметном сером и в затемненных зеленых очках. Поверх серых брюк — серый, в полоску, член. (Он похож на пушистый хвост, только спереди).
Прокравшись к скамейке, Базилеон неожиданно хлопает Понт-нарошку по кумполу:
— Не смей говорить за все государство, даже и за отдельно взятый Газпром! Только за себя и только, как о мертвом — однозначно  х о р о ш е е!
— Нет понимания, но есть удовольствие, — вздыхает Понт-нарошка и притягивает Базилеона, сажает его к себе на колени, играет его передним «хвостом». Базилеон урчит и полизывает Понт-нарошкину голову.
— Больше поэзии, хорошей и разной! — провозглашает торжественно кот среди поцелуев.
— Я таки написал вчера много стихов про наших. Хочешь, прочту?
— Они романтичные?
— Таки скорей, хаотичные. Однако же про любовь.
— Читай, бессовестный!
Понт-нарошка читает, чуть подвывая, как всякий поэт:
 
— Раз Тарасик перднул в лужю
(В животе бурчал обед).
В луже волни побежали,
Ох, наделают же бед!
 
Базилеон хлопает Понт-нарошку по кумполу:
— Я же просил: без аллюзий! Чистая, чистая лирика!
Понт-нарошка:
 
— Раз Микита слазил в Машю,
Там Тарасика нашел.
Ведь Тарасик в Машю сзади
Потихохоньку зашел.
 
— Вот! Вот! Хоть что-то человеческое проглянуло сквозь нудную твою, кислую публицистику! — оживляется Базилеон. — Ну, еще почитай! Однако аллюзии в сторону!
Понт-нарошка:
 
— У Микиты есть корыто,
В дирках всё оно, пробито.
А Микита говорит:
— То корыто лишь на вид!
Для меня оно — как дама,
Дама, пусть, из Амстердама:
Дирок много — удобняк.
Скажет  к т о,  что всё не так?!..
 
Базилеон, раздумчиво:
— Ну что же, технологичненько. А еще?
— Мои стишата закончились. Но есть новий стих от Тарасика.
Кот благосклонно кивает.
Понт-нарошка читает с некоторым надрывом:
 
 — Машя кашу ест — с тарелки,
Ложку даже — не берет.
А Тарасик — а Тарасик
Ей туда же — влил компот.
А еще Тарасик — жёпу
Маше хитро — показал
И сказал: туда — Микита
Его давеча — ебал.
 
Базилеон раздумчиво, перебирая лапой пряди рыжих бедовых волос Понт-нарошки:
— Откровенно и как-то даже, знаешь, тепло, по-семейному, хоть ты и педалировал… Лицейский период, пожалуй что.
— Что? — не понял Понт-нарошка.
— Так… Вспомнилось, блядь. Навеяло…
— Раньше ти не ругался.
— Раньше ничего ведь и не было…
Обнявшись, качаются из стороны в сторону и тихо, без слов, ноют какой-то старосоветский задушевный мотив.
Кусты сирени страшно как-то раскачиваются. Базилеон молча кажет им кулак. Кусты замирают, не сразу.
Вверху раздается странный треск — то ли отдаленный раскат грома, то ли кто-то решительно разодрал надвое тугую плотную ткань.
Затем, покачиваясь на пышном ковре и осененная огромной гроздью разноцветных воздушных шаров, медленно, почти нехотя (или уж точно задумчиво) опускается мадам Глория Почесухинд с маской на лице из сметаны и огуречных кружочков. Ярко-алые губы ее все время остаются с выражением горечи — то ли обида это, то ли и пресыщение…
Понт-нарошка и Базилеон хором:
— Доброе утро, мадам!
Мадам, ворчливо-насмешливо:
— Ну, уж не такое оно, положим, и доброе. Опять мертвец? И где — на детской площадке!
Базилеон угодливо-мудро:
— Дети должны знать  в с ю  правду про жизнь! Общение с мертвецами закаляет их нервы и учит ничего не бояться. Ну, кроме  н а с,   разумеется…
Мадам, лениво, но льстиво:
— Вас боятся лишь те, кто вас не любит.
— В с е,   мадам! Боятся — все. Мы постарались в этом смысле никого не обойти, не обидеть, не обделить…
Понт-нарошка, нежно мусоля, «тетёшкая» кошачий член:
— Ви добрии!
Базилеон, блаженно жмурясь, но важно:
— В меру — да.
Мадам начинает вдруг хохотать несколько басом.
Базилеон, участливо:
— Навеяло?..
Мадам несколько раз, закатываясь от смеха, кивает.
Понт-нарошка, раздумчиво:
— И все ж таки бог — он всегда оставляет желать нам лучшего! Такой доброжелательний…
Базилеон, рассеянно, наслаждаясь, но и наставительно:
— Он почти такой же добрый, как мы…
Мадам, оживленно, но затем все более тревожась:
— Вся соль — в этом «почти»! Ах, что-то не дают мне покоя эти кусты сирени. Мало того, что всю ночь они воняли, как оглашенные, сейчас они, сдается, еще и таЯт какую-то нам угрозу. Ах, сирень похожа на тучи — вы не находите?
Базилеон, деловито:
— Сирень можно вырубить! И сделать еще одну, скажем, песочницу.
Мадам, задумчиво и капризно, качая головой:
— Из себя выводит меня сирень! Слишком много сирени в жизни — это просто убийственно! Напоминание о весне каждую —  к а ж д у ю  ведь минуту! Но вторая песочница — это второй и труп, каждое утро. Сразу два трупа в день — не многовато ли? Ах, у меня они как-то все еще и связаны…
Базилеон и Понт-нарошка, хором, но вкрадчиво:
— Вы слишком много думаете, мадам! Это вредит коже — лицА, рук, перчаток.
Понт-нарошка на ухо Базилеону:
— Зачем ей лишние морщини? Она итак не слишком-то молода.
Базилеон:
— Тс-с! Молчи, урод! Ты никогда не понимал и не любил женщин. А они же ж ведь — ЖЕНЩИНЫ!..
Понт-нарошка:
— Матроси честнее: или сразу в зюби, или сразу в жёпу. А тут рассусоливай с ней, как дурак ненормальный, аж целий час!
Мадам, подслушав, кивает понимающе, но насмешливо:
— Время — деньги!
Сирень снова начинает отчаянно двигаться и шуметь, и даже потрескивать.
Все, хором, испуганно:
— ГОРИМ?!!..
С улицы в ворота входят во двор Перманент, Труп (он отчаянно на него похож), Тарасик и Микита.
Понт-нарошка, сердито и несколько иронически:
— Ну, с возвращеньицем!
Кот ему на ухо, игривенько:
— С  и з в р а щ е н ь и ц е м,  ты хотел сказать?
Понт-нарошка отмахивается:
— Один хрен — два смисла. И вот же ж новий, извольте видеть, жилец! Уже весь дом полон утрешних трупаков, живим негде ступить скоро будет!
Кот, цапает Понт-нарошку за ухо, с вывертом:
— Поропщи у меня, скотина!
Понт-нарошка, морщась и почесывая ухо:
— Дети, я же ж велел вам отводить жмуров подальше куда-нибудь: к театру или на кладбище. Идьёты! Зачем ви вернулись с ним?
Перманент, возмущенно:
— Это  м о й  труп! И он будет жить со  м н о й,   в  м о е й  квартире! И попрошу, извращ, здесь не командовать!
Мадам, примирительно, но рассеянно:
— Не ссорьтесь, мальчики! Мы трупы в перспективе ведь все.
Базилеон, с энтузиазмом:
— Золотые слова! Жизнь, в конце концов, учит ведь только этому! Все остальное — факультативно и относительно.
Труп садится рядом с Базилеоном и треплет его по пушистому члену молча и изучающе.
Базилеон, поежившись, нерешительно:
— Ну, это бы ни к чему, вообще-то, а?..
Понт-нарошка, ревниво Трупу, шлепая его по руке:
— Зря стараешься, фраерок!
Перманент обнимает Труп:
— Отстань от них, дорогой! У тебя ведь есть я… Мы вместе будем людям служить, живым и мертвым, — всем! (Переходя на еще больший пафос). И пускай, блядь, наши потомки…
Понт-нарошка, насмешливо:
— Они — идьёты!
Мадам, строго, но и раздумчиво:
— Не все! Есть среди них и талантливые…
Понт-нарошка, со знанием дела:
— Умоляю, мадам! Талантливий идьёт — он же ж еще опасней!
Мадам, мечтательно, протяжно:
— Не всегда-а…
Она покачивается на качелях, покрытых ковром:
— Когда-то, в детстве, я мечтала о стране, где не бывает этих ужасных трупов поутру. И этой сирени, вонючей! И я мечтала улететь в ту страну на гроздьях воздушных шариков, таких веселых, таких праздничных… К тому же один шар — не так надежно… Что, что вы делаете? Оставьте! Оставьте меня в покое!
(Труп, встав на скамейку, изо всех сил тянется к ее шарикам).
Перманент:
— Не орите, мадам! Он ведь Труп, вы же его пугаете!
Понт-нарошка, философски:
— Как Труп он теперь на всё право имеет…
Кот:
— Это что еще за скрытая критика?
Понт-нарошка, спохватившись, но грустно:
— Да и зачем она на фиг сдалась, эта вся самокритика?..
Микита и Тарасик тем временем старательно делают гимнастические упражнения с палкой, постепенно переходя на бравые ружейные выпады.
Перманент, осторожно снимая Труп со скамейки, ласково:
— Пошли отсюда!
Кот решительно, властно:
— Нет, не пошли! Нет, не пошли! А кто станет порядок у нас во дворе охранять? Вы об этом даже и не подумали! Я предлагаю: пускай Лукич и его этот так кстати случившийся Труп работают в очередь: день — один утренним жмуром в песочнице (все мы привыкли ведь к этому, разве нет?), а второй участковым. А на следующий день поменяются. Так оба будут всегда при деле. И место в песочнице будет всегда занято нашим же человечком, и постороннему жмуру там нечего станет делать!
Понт-нарошка:
— Гениально! Вот за что я люблю тебя, кис: у тебя всегда есть идеи!
Кот, в меру скромно, но наставительно:
— Идейность — прежде всего! Это наш долг перед жильцами дома, пускай даже и сумасшедшего, —  и д е й н о с т ь!
Понт-нарошка, тихонечко:
— Это, как ты, кисуль, говоришь: технологичненько!
Сирень снопами разлетается в разные стороны. Из нее выходит жутко косолапая теперь Маша. На всех пальцах рук и босых ног у нее по кондому, поясок от платья стянул голову, за поясок вставлены две веточки сирени, они тоже в кондомах. В руке у Маши связка надутых разноцветных кондомов на ниточках. Маша — прекрасна!
Все:
— Ах!..
Мадам задумчиво и светло:
— Счастливая!..
Маша ковыляет к ней, тянется к ее шарикам — присовокупить к своей связке.
Мадам, спохватившись:
— Что?! Что вы делаете? Зачем?!..
Понт-нарошка пафосно:
— Отдайте, отдайте мечту впавшему в детство! Он к ней всю жизнь же ведь шел!
Микита и Тарасик решительно отбирают шары у оторопевшей Мадам и отдают их Маше. Маша на них, покачавшись, взлетает куда-то ввысь.
 
З а н а в е с.
 
15.11.2026