Защитник

Я ухмыльнулся.

— Значит, на каком-нибудь пляже в Южной Америке сейчас валяется тысяча таких парней, как ты? С классными женщинами?

— Спорь сколько хочешь! — он задумчиво посмотрел на меня. — Ты не веришь в мечты, да?  Эй, Защитник, ты веришь в мечты?

Тем же вечером я снова увидел Еву. Её угроза бросить меня была такой же несерьёзной, как и все предыдущие.

 

Через два месяца, где-то в середине ноября ко мне подошёл мужчина — на улице, недалеко от супермаркета, где заметил мою кражу. Приближалась зима. На улицах становилось ощутимо холодно, а на  фабрике — и подавно. Порывистый ветер срывал с деревьев последние ржавые листья, и моё настроение делалось бесконечно плохим. Город невыносим без зелени; в воздухе чувствуется вкус снега, хотя не припомню, чтобы я видел настоящий снег. Белый, сверкающий на зимнем солнце, который  компенсирует тебе отмороженную задницу хотя бы своим видом, а не превращается сразу в серую слякоть, которой проезжающие машины окатывают тебя с головы до ног.

На улицах царила полнейшая суета. Люди сновали по магазинам. Я стоял на тротуаре с сумкой, заполненной батончиками мюсли, и наблюдал за суетой, когда кто-то похлопал меня по плечу. Я вздрогнул, на мгновение прикрыл глаза и повернулся.

 Мужчина был стар, старше Мими Камински, но почти такой же толстый. Он выглядел немного взволнованным, так что в первый момент я принял его за придурка, который хочет меня снять. Но такие не станут совать тебе под нос банкноты.

— Вот, двадцать марок.

— Отвали, старая свинья! — немедленно прошипел я в ответ. — Я не из этих.

За двадцать марок, если повезёт, какой-нибудь разносчик в лучшем случае наваляет ему.

Старик улыбнулся. Искренняя улыбка, настолько неожиданная, что застала меня врасплох. Тем не менее, она сделала его ещё более подозрительным в моих глазах.

— Я похож на человека, — спросил он сухим как промокательная бумага голосом, — который ищет определённых услуг?

— Мне плевать, на кого вы похожи! — я посмотрел на кошелёк.

Я мог бы вырвать его из рук этого человека и убежать с ним; этот тип толстый и старый, непохоже, что он одолеет и сотню метров без сердечного приступа, если побежит за мной. Я дал ему где-то около шестидесяти девяти-семидесяти лет.

— Как насчет того, чтобы ты просто взял эти деньги и купил себе что-нибудь?

— Что?

 Он пожал плечами.

— Тебе решать. Что-нибудь поесть, я полагаю.

— Я говорю — что за хрень творится? Вы что, издеваетесь надо мной?

— Нет. Хочу, чтобы тебе не пришлось воровать сегодня.

Чёрт, значит, он следил за мной в супермаркете. И не донёс на меня, хотя это было проще простого. Почему он этого не сделал? Видимо, вопрос читался у меня на лице, потому что мужчина сказал:

— Ты выглядишь как... ну скажем так, ты выглядишь как человек, который сможет завязать.

— Вы имеете в виду воровство, — сказал я.

Он кивнул.

Защитник хотел как следует заехать ему. Вместо этого мне пришлось рассмеяться.

— Да ладно, зря стараетесь! Да какое вам дело до этого?

Он поднял кустистые брови.

— Хочу тебе кое-что рассказать. Знаешь ли ты, что надбавка к ценам в супермаркетах составляет около трёх процентов, чтобы заранее компенсировать финансовые потери от краж?

— И? Какое это имеет значение для такого человека, как вы?

Теперь настала его очередь рассмеяться.

— Большое. Это значит, что я плачу за таких парней, как ты, — его левый указательный палец ловко указал на меня, — и делаю это всякий раз, когда достаю свой кошелёк на кассе. Три процента. Знаешь ли ты, сколько набегает за год?

— Я бы сказал, что это зависит от того, сколько бабок вы тратите в супермаркетах за год.

— Около четырёх с половиной тысяч марок, — сказал он быстро,  словно из пистолета выстрелил.

— Значит  сто тридцать пять марок, — ответил я так же быстро.

Я показал на двадцать марок и усмехнулся. Вопреки ожиданиям, мне это начинало нравиться.

— То есть не хватает ста пятнадцати.

— Твой юмор удивляет меня так же сильно как и математические способности.

— Я всегда хорошо сёк в математике.

— Разумеется. Полагаю, до того, как тебя выгнали из школы.

— Точно.

Он зябко передёрнул плечами, повернул руку, в которой держал купюру, и посмотрел на наручные часы.

— У меня есть ещё немного времени, а здесь очень холодно. Могу я пригласить тебя на чашку кофе?

— Нет.

— Жаль.

Не сказав больше ни слова, он сунул мне деньги между пальцев, повернулся и ушёл. Я на мгновение уставился на купюру в двадцать марок в своей руке, затем на слегка сгорбленную фигуру, спешащую прочь, и крикнул ему вслед:

— Эй, мне не нужны ваши бабки!

Что в меня вселилось? Я похоже был в полном восторге от того, что просто пустил на ветер двадцать марок.

Он резко остановился и развернулся в нескольких метрах от меня.

— Мне тоже!

Его левая рука сделала отстраняющий жест.

— Правда.

— Ладно.

Я кивнул.

 — Тогда пойдём выпьем кофе! — услышал я свой крик. — Но за мой счёт!

— С удовольствием! — ответил он.

Несколько человек, лица которых были наполовину скрыты поднятыми воротниками пальто, проходя мимо, с любопытством обернулись. Старик не обращал на них внимания. Всё могло сложиться иначе, если бы он усмехнулся в ответ на моё дурацкое предложение или дал понять, что моё приглашение, которое он сам же и финансирует, не более чем хорошая шутка. Но он не улыбался. Вместо этого он огляделся и указал в сторону следующего переулка:

— Я знаю там одно кафе, довольно уютное. В первую очередь, тёплое. Согласен?

— Идёт.

Мы шли по главной улице. Пешеходный светофор был переключен на красный, машин нигде не видно. Старик зашаркал сапогами, а я остался стоять.

— Ты  идёшь?

— Красный же.

Он засмеялся. Он смеялся, стоя прямо посреди проезжей части, и не мог успокоиться. Светофор переключился на зелёный. Сделав несколько щагов, я оказался рядом с ним.

— Что за хрень?

— Извини.

Мы пошли дальше вместе.

— Но ты тащишь в супермаркете всё что ни попадя и стоишь на красный свет!

Я несколько беспомощно пожал плечами и пробормотал, что в конце концов кто-то должен подумать о детях.

Десять минут спустя мы молча сидели друг напротив друга в оживлённом кафе, перед каждым дымящаяся чашка кофе. Он наблюдал за мной. Что он увидел? Лицо,  не умытое несколько дней, волосы, которые неделю не чёсаны. Грязные руки с чёрными ногтями, хватающиеся за кофейную чашку, чтобы согреться. Защитник выдержал испытание, но в глубине души я уже жалел о том, что пошёл с этим человеком.

— Могу я тебя кое о чём спросить? — наконец, сказал он.

—  О чём?

— Ты счастлив?

Вот те раз! Такого я не ожидал. Он смотрел прямо на меня через стол — так пристально, что я в конце концов опустил глаза. До сих пор не знаю, как он это сделал, но я сдался — пусть на мгновение — перед абсолютной открытостью его взгляда. Я заметил эту открытость ещё до того, как мы вошли в кафе. Этот взгляд говорил, что перед тобой человек, которому можно доверять. Тот, с кем ты не можешь поступить так же, как с собой.

— Вовсе нет, — наконец, сказал я.

Я ждал, что он продолжит говорить, но он только кивнул и отпил глоток кофе. В его глазах, которые по-прежнему были сосредоточены на мне, появилось отсутствующее выражение. Какое-то время он, казалось, прислушивался к себе, затем снова кивнул, вновь  посмотрел на меня.

— Я хочу сделать тебе предложение.

На этот раз я молчал.

— Ты можешь работать на меня. Если захочешь, сможешь и жить у меня — отдельная  комната под крышей, со всеми удобствами, даже с ванной. Вход с лестничной площадки, свой ключ.

Он усмехнулся.

— На случай, если ты всё ещё думаешь, что я на тебя запал.

— Что за работа?

Я не верил, что слышу собственный голос. Мне следовало просто оставить этого явно сумасшедшего старика в этом кафе и не позволять ему дурить мне мозги. Все мои инстинкты, отточенные годами жизни на улице, кричали об опасности. Здесь должна быть какая-то подстава.

— О, есть чем заняться, — ответил он. — У меня большой сад. И библиотека. И там, и там необходимо навести некоторый порядок.

— Почему бы вам не сделать это самому? У вас, как у пенсионера, достаточно времени, разве нет?

— Для садоводства я слишком закостенел. А вообще-то пенсионер является почётным профессором и пишет книгу.

— Вот как.

Надеюсь, что мне удалось не показать, что меня смутило незнакомое слово и  впечатлила его профессия.

— Хорошо, если я соглашусь... Что будет?

— Питание и проживание бесплатно, дополнительная оплата в соответствии с расписанием, — слова вновь быстрые как выстрел из пистолета, — Ты справишься.

Я думал о Еве. Каково будет сделать ей подарок, купленный на собственные деньги, что-то подходящее, что она оценит больше, чем украденные батончики мюсли. Думал, как  полностью покончу со своей нынешней жизнью. Любая мысль о том, чтобы когда-нибудь встать на ноги — найти свою квартиру, собственную тёплую постель под задницей, начать жить жизнью, которую мы, ребята с фабрики, притворялись, что презираем, хотя жаждали её больше всего на свете, — наполняла меня тоской, которую не передать словами. А понимание того, что я в конечном итоге стану таким же, как моя мать — примкну к жалкой кучке несчастных, зависимых от соцобеспечения и не способных нести ответственность за себя, — было больше, чем я мог и хотел вынести.

— Хорошо, — осторожно согласился я. — Думаю, попробовать можно.

Мой собеседник кивнул.

—  Очень разумно.

— Я сказал «можно».

— Я слышал. Я вполне способен распознать сослагательное наклонение.

Что бы это ни было, подумал я, а вслух добавил:

— Но одно я вам скажу: позвольте мне вымыться, и станете для меня всем!

Профессор удивлённо покачал головой.

— Вот так просто? Это твоя навязчивая идея? Ты уверен, что с тобой всё в порядке?

— Я могу задать вам тот же вопрос, не так ли?

— Вполне справедливо. И полагаю, что мы оба дадим один и тот же ответ.

Он полез во внутренний карман своего пальто и вытащил визитку.

— Мой адрес.

Я взял карточку, даже не взглянув на неё, и сунул в карман куртки. Затем великосветски помахал официанту, который окинул меня таким взглядом, словно я беглый каторжник.

Перед кафе мужчина держал на весу свою правую руку.

— Увидимся... возможно.

— Да, может быть. Пока не знаю.

Я ждал, когда он опустит руку. Он этого не сделал.

— Так что в любом случае, спасибо за кофе.

— Это вы заплатили за него.

Вот он снова, этот откровенный, заставляющий нервничать взгляд.

— Как тебя зовут?

— Защитник.

Он даже виду не показал, что моё имя удивило  или смутило его. Вместо этого он улыбнулся и слегка поклонился.

— Хорст Яннер. Друзья зовут меня Осианной.

Он заметил мою ухмылку и в притворном смущении пожал плечами.

— Ничего не могу с этим поделать. Некоторые вещи с тобой просто случаются.

Я судорожно вдохнул носом, потом потряс руку, висящую в воздухе передо мной.

 

Точно так же, как я считал Мими Камински своей второй матерью, я объявил Хорста Яннера, которого звали Осианна, своим отцом. И если Мими Камински заботилась о моих физических потребностях, регулярно снабжая меня едой в киоске, то Хорст Яннер посвятил себя моему духовному воспитанию... хотя прежде я был твёрдо уверен, что ничего подобного мне не нужно. Осианна давал мне не бутерброды с маслом, шоколадные батончики и комиксы, а книги и справочники. Я получал от него не поцелуи, а признание, похвалу, а когда требовалось  — приличный пинок под зад.

Осианна жил в тихом городском районе. Красивые дома, аккуратные палисадники, и над каждой дверью — невидимая вывеска, на которой крупными буквами написано: Такие типы как Защитник, здесь нежелательны. Возможно, именно это заставило меня особенно настойчиво давить на кнопку звонка.

Осианна открыл дверь. Он был рад меня видеть — нет, он был в восторге! Его толстое старое лицо просияло как солнце. У некоторых людей такая улыбка, которая рассказывает о них всё;  улыбка, которой ты не веришь и невольно оглядываешься через плечо, ища того, кому она предназначена на самом деле. Когда я увидел улыбку Осианны, вопрос с работой для меня был решён. Я посомневался лишь для вида. Он показал мне комнату под крышей.

— Пусть это будет твоим царством.

Комната была очень маленькой, полутёмной и обставленной лишь самым необходимым. В моих глазах это был дворец. Он прошёл в смежную дверь, ведущую в крошечную ванную с душевой кабиной. Я подошёл к окну и выглянул в большой сад. Во мне зародились два чувства, которым предстояло стать определяющими на ближайшие дни: внутреннее ликование и глубокое недоверие. Последнее было направлено не на Осианну, а на саму судьбу.

— Моя помощница позаботится о том, чтобы у тебя  всё было в порядке, — сказал он, пока я осматривался. — Я хочу, чтобы ты без помех посвятил себя работе.

Я повернулся к нему.

— Если я соглашусь на неё!

— Да. Если согласишься. Сад, в котором, правда, в это время года особо нечего делать, и книги.

— Может ли моя подруга меня навещать?

— Это твой дом. Что ты в нём делаешь и кого принимаешь — меня не касается.

Из комнаты он потащил меня в свою квартиру, расположенную внизу. Насколько хорошо было организовано а голове Осианны, настолько беспорядочными были четыре комнаты, в которых он жил. Точнее сказать — обитал. Осианна вздохнул. В них хранилось — если я не ошибся при составлении каталога — ровно 17 894 книги. С тех пор я никогда не сталкивался с чем-нибудь более хаотичным. Трудно поверить, что столько книг, а также кровать, письменный стол, несколько кресел, уйма картин и фотографий в рамках на стенах могут уместиться в такой маленькой квартире. В двух комнатах было множество стеллажей, расположенных рядом, как в библиотеке.

Я посмотрел на одну из полок и спросил:

— Зачем?

— Затем, что я перестаю ориентироваться в них.

Я покачал головой.

— Я имею в виду: почему я?

Осианна пожал плечами.

— Буду абсолютно откровенен. Защитник, считай себя подопытным кроликом — заранее предупреждённым об этом, чтобы не ударять по твоему самоуважению. Социологический эксперимент?

— Помощь для самопомощи, да?

— Можно и так сказать.

Я чувствовал себя подопытным кроликом всю жизнь: намажь лицо фаршем — посмотри, что будет; заставь обмануть продавца — запиши результат; научи алгебре — поставь оценку. А потом наблюдай, записывай и смейся над этим. Я попытался представить Осианну. Он был с Альфа Центавры, я — землянином. Неужели эти эксперименты надо мной наконец прекратились?

— Пожалуйста, поправь меня, если я ошибаюсь, — прервал он мои размышления, — ты считаешь, что сможешь и дальше жить на улице, потому что до сих пор тебе везло? Думаешь, так будет  и дальше?

Я промолчал. Жизнь на улице или с матерью — разницы почти никакой, и ни то, ни другое не сулило ничего хорошего.

— Похоже на то, — сказал я.

— Ты обманываешь себя.

— Возможно.

— Ты продолжаешь воровать — пока. Но, учитывая обстоятельства, долго это не продлится. Чувство долга возьмёт верх.

Некоторое время он смотрел на тыльную сторону своих ладоней. Они были покрыты маленькими коричневыми пятнышками.

— Тебя когда-нибудь ловили?

— Нет.

Он кивнул.

— Тогда расширение твоего... Карьера — лишь вопрос времени. В конце концов, ты не глуп.

— Благодарю. Надеюсь, что так.

Я огляделся, рассматривая висящие на стенах фотографии в рамках. На нескольких был изображен Осианна с маленькой похожей на мышку женщиной. Черно-белые фотографии, на всех эти двое очень молоды.

— Кто это? Твоя жена?

— Да. Мы познакомились вскоре после войны. Мне было шестнадцать. Мы прожили вместе сорок лет.

— Она умерла?

— Нет, нет. О, нет. Она ушла.

Он с сожалением покачал головой.

— Хочешь чего-то попить? Чай, кофе, минеральная вода? Или показать тебе прямо сейчас, что тебя здесь ждёт?

Первые месяца полтора работы с библиотекой обернулись кошмаром. Мне предстояло навести порядок в тысячах книг, которые в диком беспорядке теснились на полках, валялись на полу и подоконниках, забивали дверные проходы.  Кто думает, что это просто, тот не знает Осианну с его своеобразными представлениями о порядке. Сначала я отделял романы от биографий и научной литературы, таская книги туда-сюда и подыскивая им место. Затем началась настоящая сортировка. Когда Ева впервые пришла ко мне в гости, я со стоном рассказал ей об этой пытке.

— Я должен расположить романы по национальностям авторов, учитывая год публикации.

— И что?

— Это чертовки сложно! Во многих романах, особенно в переводах, не указан год первого издания.

— Тогда возьми справочник, в нём есть, что тебе нужно.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Разве есть справочники о книгах?

— Они называются Энциклопедии, там пишут обо всём, даже о кожных заболеваниях.  Ты разберёшься!

Ей понравилась комната, понравилась моя работа... поначалу. Мне и в голову не приходило, что, сделав то, чем я гордился как шагом к нормальной жизни, я теряю статус экзотики в глазах Евы. Я думал, это привяжет её ко мне крепче, хотя сам едва знал честный ответ на вопрос, зачем я ей нужен.

Отношения должны были оставаться хорошими — мы регулярно виделись, регулярно спали, но при этом  нам почти нечего было сказать друг другу. Трофеи померкли для обеих сторон.

Следуя совету Евы, я начал изучать справочники и энциклопедии, которых в библиотеке Осианны было полно.  Поначалу у меня возникло ощущение, что они действительно мне помогут.  Тем не менее даже спустя несколько дней я всё ещё чувствовал себя кораблём без руля. После четвёртой или пятой попытки долгого и всегда бесплодного поиска имён авторов и дат я капитулировал. Если продолжать такими темпами, я не закончу и через сто лет. Сдаться было не лучшим решением, не для Защитника. Поэтому я сделал глубокий вдох, оставил романы как есть и начал всё с начала, а именно — с книг, которые знал лучше.

Работа с научно-популярной литературой на самом деле оказалась проще. Я начал с того, что разделил книги на предметные области: естественные науки, технику, историю, психологию,  политику, историю культуры и другие. Каждая область дробилась дальше —  дисциплины на субдисциплины. Любой, кто хоть немного разбирается, скажем, в физике (а я тогда не имел ни малейшего понятия), может представить, сколько усилий это потребовало. Без справочников я бы точно не справился.

Именно так я и разобрался во всём. Застревая в этих книгах, я создавал свою картину мира. Сначала я только разглядывал  иллюстрации, потом листал страницы всё дольше.

Более умный парень, вероятно, сразу бы понял: так Осианна ловко подтолкнул меня к тому, от чего я отказался, бросив школу. Давайте просто и ясно назовём это образованием. Вернее,  расширением моего кругозора, в более широком смысле.  

Это осознание величия мира, который создан не только для тебя и твоих мелких забот. Осознание того, что существуют вещи видимые и невидимые — идеалы, идеи, взгляды, — которые стоит беречь и за которые стоит бороться. Если кому-то это кажется очевидным — пожалуйста. Пусть каждый занимается своим делом, я в это не лезу. Но есть огромная разница между ощущением одиночества и знанием, что ты не один. Что до тебя были другие, познавшие те же мрак и холод. Глотку сорвали, крича тебе сквозь пропасть в сотни лет, чтобы ты услышал: тебе не нужно бояться ни мрака, ни холода, если ты просто возьмёшься за руку, которую они протягивают тебе.

Осианна предоставил мне полную свободу. Он не вмешивался в мою работу и не задавал вопросов. Сам он сидел за письменным столом и стучал на машинке — я узнал, что он пишет книгу о значении письменности и языка, — прерываясь лишь на кофе или чай.

Во время этих коротких перерывов мы беседовали о том, что нового я нашёл в энциклопедиях. Я невероятно гордился, когда Осианна просил меня объяснить то, чего сам мог не знать. Он одобрительно осматривал заполняющиеся полки, вносил небольшие предложения или давал указания, после чего снова уходил с головой в работу на два-три дня подряд.

Наконец, однажды вечером, когда я был слишком занят, чтобы встретиться с Евой, я просто прыгнул на кровать, засунул под спину подушку и прочитал настоящую книгу. Схватил случайный роман из множества тех, что всё ещё ждали сортировки, и взял его с собой наверх.

Думаю, тогда я  хотел произвести впечатление. На Еву —  как выяснилось позже, безуспешно. Или на  Осианну — тут мне повезло намного больше. А может, мне просто показалось странным, что у моей кровати нет ни одной книги. Этот том лежал сверху в стопке, а имя автора было смутно знакомым. Я открыл его наугад, прочитал первую фразу... и она заговорила со мной. Заговорила так громко, что я понял — эта книга написана специально для меня:

Оказываюсь ли я героем своей собственной истории жизни или эта роль достаётся кому-то другому, покажут следующие страницы...

Я опёрся на подушку и начал читать.

Зима выдалась такой морозной, что я обвинил её в том, что наши отношения с Евой начали остывать. Мы всё меньше разговаривали, нам стало скучно, мы перестали говорить даже о пустяках. Еве не нравилось, что я день и ночь просиживал в библиотеке Осианны, читая многие из тех книг, которые по идее должен был лишь сортировать. Она утверждала, что я веду себя как наркоман, и по-видимому, была права. Я не мог насытиться чтением.

Рядом с моей кроватью лежали тома Толстого, Бальзака и Диккенса вперемешку с классическими трудами по физике, геологии или химии. Чем больше становился в моём сознании прежде малонаселённый мир, тем меньше и одновременно значительнее я  себя ощущал. Я пытался объяснить это Еве, но она только отмахивалась. Я же воспринимал её такой, какая она есть, — поверхностной. А если в ней и было что-то глубже, то оно казалось мне слишком запутанным, чтобы в этом разобраться.

Мне всё меньше нравилось шляться с ней по клубам, где за колу платили столько же, сколько в борделе за шампанское, — лишь бы Ева могла походить по подиуму. Это доставляло ей удовольствие на полчаса, после чего она, как и дома, начинала злиться и планировать свой следующий поход по магазинам.

Ева дала мне понять, что моё поведение ей не нравится, сначала понемногу, а потом всё больше и больше отдаляясь. И к моему собственному удивлению, я запаниковал. Несмотря на всю неудовлетворённость, я не хотел её терять. 

На мгновение я подумал довериться Осианне, но быстро отбросил эту идею. Что он мог мне сказать? Его собственная жена ушла от него после сорока лет брака. Вряд ли он был подходящим советчиком в таких делах.

И таким образом, уважаемая аудитория, мы приближаемся к развязке. Я осознавал, что расставание в Евой — лишь вопрос времени, и мои нелепые попытки её удержать сводили меня с ума. Я стал нервным, капризным и забросил работу. С приходом весны сад Осианны вышел на передний план в ущерб библиотеке, а я снова стал слоняться по улице. Мой кормилец это не комментировал, но его вопросы, когда я наконец займусь той или иной работой в саду, звучали всё чаще и требовали от меня всё более внятных ответов.

Я уже понял, что образ нищего проглота был моим главным козырем в глазах Евы. И тогда мне в голову пришла благословенная и, конечно, безумная идея: а что, если смешать этот образ с щедростью? Нищий проглот, раздающий дорогие подарки.  Чтобы небеса благословили Еву дизайнерскими ярлыками, мне нужны были деньги. Много денег. Денег, которые я получал от Осианны в качестве вознаграждения, для моих целей было явно недостаточно.

Это не означает, что мигающие лампочки сигнализации должны были сообщить о том, что Защитник в конце концов всё равно станет приговорённым к смертной казни преступником.

            Я лишь на мгновение задумался о том, чтобы усовершенствовать второй вариант моей матери, многократно увенчавшийся успехом, но быстро отбросил эту мысль.  Осианна обо мне хорошего мнения, он дал мне уникальный шанс. Я был несколько не в себе, но не безумен. Я просто искал возможности — любые, без конкретного плана. Бродил по городу, возобновил старые знакомства. Выяснил, что Вулл уехал из города неизвестно куда.

Чужак, ищи удачу в чужаке.

Может, мне удастся уговорить Еву уехать вместе со мной.

Как это часто бывает, когда ты неделями ходишь по кругу, возможность возникла внезапно. Она потребовала молниеносного  решения и... совершенно  ошеломила меня.

Это случилось в центре города. Какой-то водитель, переполненный весенними гормонами до отвала, по-своему приветствовал солнечный апрель: пронёсся под девяносто словно по взлетно-посадочной полосе, не вписался в поворот и сбил трёх прохожих на автобусной остановке.

Я сидел на корточках на скамейке примерно в пяти метрах от места катастрофы; был четверг, прибыли новые комиксы, и я собрался поехать к Мими Камински. Охренеть, конечно. Автобус, который  остановился и выпустил своих пассажиров, был не мой. Не тот номер. Моё счастье.

В следующее мгновение: рёв моторов, визг тормозов, страшный удар, испуганные крики. Тёмный универсал метался во все стороны, грохотал по широкому тротуару, пока не врезался в бок автобуса. Двоих мужчин и женщину сбило с ног как кукол; одного из мужчин отбросило на два метра вправо. В мою сторону. Он грохнулся на асфальт и громко застонал. Я посмотрел на его затылок, на растекающуюся под ним кровь. На то место, где было его лицо. Похоже на просмотр в кинотеатре: медленно расплывающееся тёмно-красное пятно, кратер без глубины.

Что-то чёрное упало к моим ногам. Я наклонился, схватил, сунул в карман и побежал, оставив позади себя крики, раненого человека, свою нечистую совесть. Сплошной инстинкт. Я нёсся до самого вокзала. Только там я остановился, задыхаясь. Огляделся. Никто не обращал на меня внимания.

В бумажнике из мягкой кожи, помимо удостоверения личности, кредитных карточек и визиток, а также двух фотографий смеющейся  маленькой девочки, лежало восемьсот марок. Восемьсот марок! Кто вообще разгуливает по городу с такой кучей денег? Он что, с ума сошёл — решил, что в разгар весны самое время для первых рождественских покупок?

Восемьсот марок.

Через четверть часа я стоял в одном из магазинов с идеально вылизанными мраморными полами. Мне припомнилась одна из тех крошечных дизайнерских штучек по завышенной цене, которыми Ева восхищалась на прошлой неделе. Чёрный топ за четыреста марок, то есть примерно по одной марке за квадратный сантиметр. На оставшиеся четыреста я приглашу Еву на шикарный ужин, а потом в роскошный танцзал. Я достал бумажник, подошёл к кассе, открыл его и рассмеялся, глядя на фото маленькой девочки.

И всё.

Где-то внутри меня  с лязгом захлопнулась дверь.

Не стану утверждать, что в тот самый момент моего преображения небесное воинство грянуло хором. Мне не пришло в голову, что отец девочки мог купить на эти деньги красивый подарок малышке, оплатить жильё  или ещё что-нибудь в этом роде. Дело было в самой девочке, точнее, в её смехе. Невинный детский смех — извините за потрёпанный штамп — смех, которого не знал и, надеюсь, никогда не узнает магазин, в котором я находился. Смех, каким, возможно, когда-то смеялась Ева, давным-давно, до того, как потерялась в своих дорогих шмотках.

Я пробормотал что-то о том, что передумал, вернул вещь на место и вышел. Собственных денег у меня в кармане было едва ли десять марок. На них я купил конверт с мягкой подложкой и марки. Упаковал бумажник в конверт и отправил его владельцу. Без указания отправителя. Час спустя я стоял перед Евой. Она казалась очень маленькой в большом дверном проёме большого особняка. Мне почти ничего не пришлось говорить. Мы приложили все усилия, были добры друг с другом, расстаёмся, увидимся, всё хорошо, хорошего лета.

Я шёл широкими шагами, стараясь ни на что не обращать внимания. Некоторые вещи, даже если ты прокручиваешь их в голове более ста раз, происходят так быстро, что ты осознаёшь их, лишь когда всё уже позади. По дороге домой я чувствовал, что вот-вот разрыдаюсь. Но в то время я был слишком взбудоражен, чтобы дать волю слезам. Возможно, я предчувствовал, что всего через два дня у меня будет гораздо более серьёзный повод  для слёз.

 

Я не раз ловил себя на мысли, что хочу познакомить Осианну с Мими друг с другом. Не в романтическом смысле, конечно. Просто мне было важно, чтобы единственные люди, которые мне действительно дороги, встретились, особенно сейчас, когда мы с Евой расстались. Осианне и Еве нечего было сказать друг другу, и я подозревал, что с Мими у Осианны  выйдет примерно так же. Но мне казалось, что стоит попробовать. Может быть, я просто хотел хоть раз увидеть перед собой то, что для меня олицетворяет  образ семьи.

Вместо этого, после того как я притащил ворчащего Осианну через весь город, чтобы познакомить кое с кем хорошим,  на входной двери газетного киоска я увидел написанную от руки записку:

Киоск закрыт.

Навсегда.

Больше никаких комиксов, никаких шоколадных батончиков, никаких поцелуев яркой помадой.

Мими Камински умерла.

 Я уставился на соседа. Осианна позвонил мужчине — жильцу дома — и попросил его прийти. Я не сказал ни слова. Я хотел больше никогда не говорить. Я даже дышать перестал. Вот она и пришла, подумал я. Мораль дерьмового фильма, лживого комикса.

Какой-то придурок выключил свет для Мими за пару несчастных марок,  чтобы Защитник понял, как быстро наклонная траектория становится вертикальной. Не сегодня — завтра. Мими должна была умереть, чтобы добрые дяди вроде Осианны не сомневались в своей  теории о внутренней динамике преступности, у которой только один путь —  сверху вниз: дождём по водостоку, а из водостока в выгребную яму.

Но, как объяснил сосед, Мими не стала жертвой преступления. Её нашли три дня назад — какая-то клиентка. Она просто рухнула за прилавком. Сахар. Сердце. Вот так.

Так.

Внутри меня было серо и глухо. Я не был рядом с ней, пронеслось у меня в голове. Точнее, я у неё всегда только брал. Воспринимал Мими как само собой разумеющееся, константу. Она удовлетворяла часть моих потребностей — еда, нежное поглаживание по голове, помадный поцелуй, комиксы. Особенно комиксы. И как всякая константа, со временем она стала казаться чем-то неизменным. Я ничего не желал менять. Но что я давал Мими взамен, кроме своего молчаливого общества?

Ничего.

Абсолютно ничего.

Я повинился Осианне. Моя мама никогда не учила меня заботиться о других. Он отмахнулся. Я мог бы повторить с Мими то, чему научили меня дома, сказал он, но это было моё дело и это не входило в обязанности моей матери. Я несу полную ответственность. Если смерть Мими и научила меня чему-то, так это этому. 

Хочу ли я растоптать её память, прикрываясь ролью жертвы, если я всё же виновен, строго спросил Осианна. Я не совсем понимал его, но покачал головой.

В тот же день я пошёл на кладбище. Осианна предложил сопровождать меня, но я хотел побыть один. Под стать моему  настроению опять пошёл снег; последнее похолодание в апреле, пасмурное небо, сильный ветер, белая вспышка. Я возложил цветы на могилу Мими,  к тысячам других  — ковру, полю, океану цветов.  Земли под ними не было видно. Я так и не понял, откуда взялось это множество цветов. Они казались совершенно свежими, холод сохранил их на нескольких дней.

Я стоял там, а потом... Бог мой, вот она, трудная часть.  Слова не могут передать то, что я чувствовал, настолько это странно. Для моей матери это стало бы потрясением, подтверждением того, что в конечном итоге я назвал себя правильно. При этом я уверен, что посетитель кладбища, случайный прохожий не увидел бы на моём лице ничего из того, что происходило у меня внутри. Это было откровение Иоанна, так сказать. Представим его так:

Я смотрю на все эти цветы, на пестрое покрывало, усыпанное снежинками, —  все краски, что Мими Камински когда-либо наносила  на лицо. Я пытаюсь представить себе Мими под ним, на глубине двух метров, и не могу этого сделать. Вместо этого я вижу перед собой всю эту хрупкую, обречённую на смерть красоту и думаю, как невыразимо легко быть уродливым.

Я отворачиваюсь, чтобы уйти, и внезапно понимаю смысл первого предложения первой прочитанной мной книги, а вместе с ней — и всех книг, что когда-либо были написаны:

Оказываюсь ли я героем своей собственной истории жизни или эта роль достаётся кому-то другому, покажут следующие страницы...

Я иду. Гравий хрустит под ногами, ветер такой же свежий, как в первый день творения. На сетчатке всё ещё сияют цвета тысячи цветов. Я останавливаюсь, поворачиваюсь и кланяюсь Мими Камински.

Потому что вдруг понимаю:  каждый из нас может стать героем, но героем своей собственной истории тебя всегда делают другие — и это и хорошо, и плохо. И я знаю, что нужно немного удачи, чтобы встретить таких людей, как Осианна или Мими Камински. И я понимаю, что не всем людям — таким как Ева или моя мать — повезло встретить подходящих других. И наш святой долг и обязанность —  никогда  не забывать об этом.