Защитник

Хроника моей деятельности спасителя начинается с одной из сомнительных историй, любимых моей матерью историй. Когда она устраивала мой первый день рождения, у неё было примерно столько же денег за душой, сколько и сегодня — то есть нисколько, если не считать не очень щедрого пособия, которое уже тогда ежемесячно перечисляла социальная служба.

Мама выгребла буквально последнее, чтобы отпраздновать событие, и — в то время она ещё не воровала — предложила гостям около десяти килограммов шоколада. Десятки её друзей-торчков ворвались в нашу тесную мансарду на пятом этаже. Конечно, я-именинник не интересовал никого. Настоящей звездой дня была мать, щедро проливавшая смолистую манну с небес. Благодарные гости глубоко вдыхали дым, а затем отползали в дальний угол, где часами пялились в стены зрачками размером с булавочную головку.

Когда к ним наконец возвращалась жизнь, они жадно наглатывались шоколада, и их уносило течением с места похищения НЛО прямиком к Андромеде или Альфе Центавра. Тем временем я стоял в манеже в совершенно изгаженном подгузнике, окутанный отчасти сладковатым, отчасти едким, но в любом случае абсолютно непроглядным дымом. Первый ребёнок, который рисковал заболеть раком лёгких от пассивного курения до того, как научился говорить.

В какой-то момент я начал жалобно хныкать. Через некоторое время кто-то заметил.

— Этот вонючка голоден, — произнёс один из парней.

— Точно, — сказала моя мать.

— Котлета, — продолжил парень. — Младенцы обожают котлеты.

— Точно, — подтвердила мать.

Котлет, конечно, не было. Поэтому совершенно неадекватная, но внезапно обеспокоенная моим благополучием толпа согласилась на лучший заменитель: мясной фарш. Дёшево, легко усваивается и к тому же, большое спасибо службе социального обеспечения, имеется в холодильнике в достатке.

Если верить матери, акция с мясным фаршем прошла с большим успехом. Они втирали мне его в нос, смазывали лицо,  запихивали в рот; но я, неблагодарный маленький негодяй, цеплялся  за прутья манежа и продолжал выкрикивать свой протест всему миру. Конечно, это разбило сердце моей матери, как она утверждала позже. Но парень, предложивший дурацкую идею,  был так  убедителен. В конце концов до этого я  отказался от шоколада, и  вообще, предлагала ли она мне шоколад?.. Неважно! В любом случае, ты выглядел таким милым, Йоханнес, с этим своим маленьким носиком! Мы все тебя ооочень любили!

Всякий раз, когда мать рассказывала эту историю — а она делала это при любой возможности — меня охватывала такая ярость, что я был готов биться головой о стену. В том смысле  — какого хрена? Чего тут к чертям смешного? Голодный младенец с почти беззубым ртом, измазанным мясным фаршем — может ли быть что-то более жалкое? Это зрелище сто процентов довело бы до инфаркта даже самого циничного социального работника, но этот сплочённый коллектив пьяниц, наркоманов и неудачников смеялся в голос и находил это милым!

Почему я вспоминаю об этом? Должно быть, именно тогда во мне впервые зародилось что-то вроде сопротивления, потому что я до сих пор ненавижу мясо. Стоит мне увидеть или почуять мясной запах, как меня начинает тошнить. А ещё я слышу панический визг  свиней, борющихся за свою жизнь, и вижу как крупный рогатый скот сбрасывает лепёшки в метр диаметром. Нет, спасибо, для меня мяса не существует. Я вегетарианец и горжусь этим.

Даже когда я воровал как проклятый — а это было не так давно — если дело доходило до еды, я придерживался исключительно овощей и зерновых. Ева постоянно выговаривала мне за это. Не из-за кражи, а потому что её раздражали мои звонки с какой-то ерундой. Она считала, что зерновые  не усваиваются  в желудке, а каким-то образом расползаются  под кожей и вызывают прыщи.  

На мой взгляд, эта теория отвечала скорее воображению Евы, чем здравому смыслу, но что поделать? Никто не совершенен, а я был без ума от Евы. Было время, когда я был готов продать за неё душу... и в некотором смысле это почти произошло.

Конечно, на самом деле меня зовут не Йоханнес. Я считал это имя дерьмовым, даже будучи ребёнком. Моя мать, не особо начитанная и не знаток Библии, назвала меня так, смутно припоминая какие-то истории из уроков религии. Там говорилось о деяниях пророка, который, будучи крестителем, привёл множество овец в объятья Господа. Матери эта идея казалась классной,   занятием прямо для неё: избавление от земного зла, славное путешествие в Царство Небесное, аминь и всё на этом. Она хотела, чтобы со мной что-нибудь случилось. Что-то эзотерическое, я имею в виду, своего рода мессианское. Её маленький Йоханнес должен был стать спасителем, испытывая отвращение к мужчинам, с которыми она ложилась в постель, — дерзким типам, каждый из которых утверждал, что некогда был похищен инопланетянами, подвергался жестокому обращению и над ним проводились варварские медицинские эксперименты.  Если верить моей матери, один из парней после этого так и не вернулся. Это был мой отец.

Если бы  мать всё-таки потрудилась прочитать Библию, она  бы узнала, что Иоанн Креститель после своих миссионерских подвигов попал в руки сумасшедшей по имени Саломея. Поскольку он не сводил с неё глаз, она позволила, чтобы он преподнёс ей свою отрубленную голову на серебряном блюде. Достаточно одного взгляда на книгу Откровения Иоанна, в которой самыми яркими цветами — особенно красным — изображён Страшный суд, и она бы поняла, что выбор моего имени — это  обоюдоострый меч. Потому что в итоге на неё обрушился славный  мамин ребёнок с сопливым носом. Вместо мечты о Мессии её маленький Йоханнес стал для неё апокалипсисом — ядовитым серным дождём,  сильным землетрясением и  мощной приливной волной сразу — и всё это в одном лице.

Сегодня мать говорит, что я был отвратительным, совершенно непослушным ребёнком: беспрерывно ревел, бил посуду, драл обои и мочился на холодильник. Конечно, можно взглянуть на это иначе: я просто пытался привлечь её внимание, получить хоть каплю признания и любви.

Для нервной системы моей матери всё это было слишком. После того как я пустил соседскую таксу в пластиковой ванночке вниз по реке, — она проплыла дальше, чем я когда-либо отдалялся от города: на целых девятнадцать километров, прежде чем её спасли от падения с плотины, — мать отказалась от меня, как когда-то от себя. Она била меня по лицу и орала, что я разрушил её жизнь, отныне я должен сам о себе заботиться.

На самом деле, для меня ничего не изменилось —  ведь я всегда по мере сил заботился о себе сам. Тем не менее, что-то неуловимо изменилось. Благодаря своему научному рвению маленькие зелёные человечки, а также неизменный материнский вердикт в нежном десятилетнем возрасте обрекли меня на существование полусироты.

Чтобы закрепить новый статус, я первым делом дал себе новое имя.  В тот памятный день я стоял на коленях перед полкой с комиксами в газетном киоске Мими Камински и пытался вчитаться в одну из ярких разноцветных книжек. При этом я понятия не имел, что решили на внеплановом педсовете по поводу моего первого — но не последнего — отчисления из школы. Накануне в полдень случилось страшное. Я был так взволнован, что едва заметил, как пышное тело Мими качнулось надо мной. Она наклонилась ко мне, насколько позволяли её расходящиеся груди, в непрекращающейся борьбе с гравитацией, и держась за меня, сунула шоколадный батончик мне под нос и спросила: «Марс, Йоханнес?»

Больше всего на свете я любил читать комиксы и при этом есть шоколад. Возможностей для этого было предостаточно: маленький киоск за углом стал моей библиотекой на многие годы. Прежде чем приступить к покупкам в супермаркетах, мама каждый день покупала у Мими Камински свой косяк.

Маленький Йоханнес плёлся следом, пока она бродила по киоскам. Мими Камински, незамужняя, страдающая ожирением и тяжёлой формой сахарного диабета, умилялась, глядя на меня, когда я едва ли мог издать писк. Видимо, я был довольно симпатичным даже без мясного фарша на лице.

Наша дружба началась однажды утром, мне было тогда четыре. Я сам пришёл в её киоск, весь в соплях. Мама не вернулась домой ночью, я испугался одиночества и зверского голода — вот так новость! Видимо, я вспомнил, что Мими Камински время от времени даёт мне конфеты. Во всяком случае, я внезапно предстал перед ней посреди зимы, заплаканный и почти без одежды, не считая запачканных коротких штанов и грязной майки.

Разнообразные выражения, промелькнувшие на круглом лице Мими Камински при виде меня, стали одним из самых первых очень ярких воспоминаний: буря эмоций —  смесь недоверия, удивления, воодушевления, решимости — именно в такой последовательности. Мими коротко фыркнула, решительно подошла к прилавку, взяла меня на руки, отнесла в свою маленькую душную комнату за киоском и накормила завтраком.

Для владелицы киоска Мими была довольно неразговорчива.  За долгие годы я почти ничего не узнал о ней самой. Когда я спрашивал — и в самом начале, и когда я не единожды пытался расспросить её позже — она только отмахивалась. Она была скромной и вела спокойный образ жизни. Место, которое я занимал в её жизни, было неизменным, и в конце концов я просто заполнил его как любимая мебель. Мы поддерживали молчаливую дружбу. Может быть, люди чувствуют себя так после долгих лет брака.

Но при этом Мими Камински была большой оригиналкой. Её вечно растрёпанные, давно поседевшие волосы напоминали швабру, и она вечно куталась в целую кучу слоёв тёплой одежды, потому что постоянно мёрзла, несмотря на то, что летом и зимой включала обогреватель.

      Кроме того, у Мими было множество карандашей для губ, помады были её слабостью. Рот был очень маленьким, а губы такими тонкими, что она вынуждена красить их, потому что иначе, как она мне однажды объяснила, её лицо выглядит незавершённым. А поскольку, как любила говорить Мими, на одной ноге стоять неудобно, то она красила яркими цветами и всю остальную часть лица, будто собиралась побороться с павлинами в зоопарке. Наносила на щёки столько румян, словно они должны заменить собой вышедший из строя светофор, а также дополняла образ полированными ногтями ярко-красного, ядовито-зелёного или иссиня-чёрного цвета на выбор. Как ни странно, она не красила волосы — они оставались седыми.

Всякий раз, когда я появлялся в её очень маленьком, но хорошо посещаемом киоске — а это случалось часто, со временем ежедневно —  Мими Камински подсовывала мне что-нибудь, например, шоколадный батончик или бутерброд, и была безумно рада, когда я чмокал её в щёку влажным поцелуем в знак благодарности. В ответ она целовала меня так, что каждый день я возвращался домой с разноцветной маской на лице: оранжевые, красные, фиолетовые тона — вся палитра, то глянцевая, то матовая. На мне подолгу оставалась карнавальная маска — мама редко умывала меня перед сном —  и чаще всего на следующий день к ней прибавлялся ещё один цвет.

Поначалу я в основном сидел в задней комнате у Мими Камински. Я всегда находился в ожидании какого-нибудь события, а иногда просто сидел как заворожённый зритель, когда она делала себе привычную инъекцию инсулина. Позже я стал исследовать её магазин и однажды наткнулся на комиксы. Думаю, что даже когда Колумб впервые увидел Америку, он испытал лишь отдалённо похожее чувство. Комиксы стали для меня чем-то большим, чем открытие нового континента: они открыли дверь в совершенно новый, опьяняющий мир.

 Мускулистые супергерои, твёрдые как сталь снаружи и мягкие внутри, уязвимые и одинокие — их нельзя обмануть, и они могут найти решение любой проблемы. Я быстро понял, что это именно те, кто мне нужен.

Я глотал любую историю, какой бы дурацкой она ни была, и поскольку я никогда не раскрывал страницы слишком сильно, не перегибал их и не оставлял некрасивых жирных пятен, Мими Камински добродушно позволяла мне читать.  Теперь каждый раз, когда была возможность — а это значило всякий раз, когда я хотел, — я сидел на полу перед полкой с комиксами. Кстати, именно так  я научился различать постоянных клиенток Мими по их ногам.

Одна серия комиксов понравилась мне особенно. В ней рассказывалось об  одном парне, которого обвинили в преступлении, которого он не совершал. За ним велась беспощадная охота, пока он сам пытался найти настоящих виновных. Естественно, те тоже преследовали его, и каждый день ему приходилось изобретать что-то новое, чтобы выжить. Он не был супергероем со сверхспособностями, и мог полагаться лишь на свою смекалку. Я чувствовал, что никто другой не понимал меня так, как он. Я пытался подражать его сухим монологам, воинственным речам и  печальному выражению лица. Он был мной, а я — им, мы были братьями по духу, если можно так сказать. Его история была моей историей.

В тот день, когда Мими Камински собиралась вручить мне шоколадку, я, как обычно, склонился над комиксами.  Но листал   пёстрые страницы рассеянно, бессознательно, потому что мыслями постоянно возвращался к Герману Кальтенбруннеру, на которого я утром набросился со стулом.

Кальтенбруннер был рождён, чтобы мучить нашего математика и классного руководителя. Словно пронырливый государственный адвокат, он  втирался к тебе в доверие — только для того, чтобы в следующий момент использовать всё, чем ты с ним поделился, против тебя. Почти каждую ночь мне снилось, как Кальтенбруннер преследует японских школьников в непроходимом лесу. Он расставляет им ловушки, а потом украшает стены комнат отрубленными головами своих жертв.

Конечно, это была не первая моя стычка с учителем. Я был известен своими вспышками гнева и проявлением агрессии. Но яростная атака стулом превзошла все предыдущие случаи, тем более что, к моему большому удовлетворению, прошла очень успешно.

Не то чтобы я действительно зацепил Кальтенбруннера — десятилетка и не Геркулес, я едва смог поднять дурацкий стул над головой, и он пролетел в лучшем случае метра три. Но Кальтенбруннер, стоявший у доски спиной ко мне, ни о чём не догадываясь, в решающий момент обернулся, инстинктивно увернулся от опасности и при этом поскользнулся. При падении удар лбом о нижний край доски, рваная рана. Кровь, как полагается. Убийственный визг, Кальтенбруннер ревёт, тянет ко мне руки.

Именно эта картина стояла у меня перед глазами, когда Мими Камински, пыхтя, склонилась надо мной и спросила: «Марс, Йоханнес?» И я ответил, отсутствующе и безучастно: «Меня зовут не Йоханнес. Я — Защитник».

Если кто-нибудь спросит, почему я уделил описанию Мими Камински больше места, чем своей матери, я отвечу: в жизни нужно расставлять приоритеты. Мы с Мими Камински приняли друг друга, в нашем безмолвном единении мы были словно созданы друг для друга. И в этом моя настоящая мать была права. Сегодня я редко её вижу. Я просто не выношу её близости. Когда она смотрит на меня — наполовину с любопытством, наполовину с безразличием,  — я для неё словно несчастный случай на производстве, экзотическое животное, вырвавшееся из джунглей, или соринка, которую она только что вынула из глаза. Она  такая же, как всегда:  занята только собой, своим воем о том, что мир — дерьмо, и теориями заговора.  За ней охотятся международные спецслужбы, чтобы пресечь некую штуку, которую она задумала с друзьями, или помешать сбору денег на то, чтобы провернуть эту штуку.

Что касается последнего, то она всегда была удивительно изобретательна, и в этом смысле я даже восхищаюсь ею. Я знаю, о чём говорю: я жил с ней, когда она совершала свои самые успешные набеги. Она не ходила к родственникам или друзьям, чтобы попросить или одолжить денег. Это случалось редко, потому что всё всегда оставалось неизменным. Нет, свои лучшие выходки мама совершала в супермаркетах, где воровала продукты и алкоголь либо для себя, либо чтобы потом раздавать. Так она экономила деньги от соцобеспечения. Я был её компаньоном, возможно, именно поэтому мне потом долго не удавалось выйти из игры. Я знал, что всё получится. Я вырос на этом. Для меня кража в супермаркетах была  самой обычной вещью в мире.  Другие люди шли работать —  моя мама шла воровать. Это была её работа, и она выполняла её основательно и в определённом смысле вовремя —  а именно в тот момент, когда ей было что-то нужно.

Я не знаю, как она думает об  этом сегодня, но тогда моя мама практиковала два варианта. В первом случае она полагалась на меня,  во втором — справлялась сама. Справедливости ради, я не рекомендую ни один из этих способов мошенничества, но должен упомянуть о них, хотя бы по одной простой причине: я  никогда не чувствовал себя ближе к матери, никогда не чувствовал себя более любимым, чем во время наших совместных вылазок или сразу после них, в момент, когда мы гордо раскладывали на столе в квартире нашу добычу, чтобы потом заполнить ею холодильник и полки. Всегда находилось и что-то особенное, предназначенное только для меня:  конфетка или маленькая игрушка. Она торжественно вручала подарок, крепко прижимая к себе. Я едва не задыхался от этого  обескураживающего наплыва эмоций.

Теперь я знаю: то, что я считал любовью, было лишь  наградой, побуждающей меня двигаться дальше. Потому что до следующего похода за добычей я бывал очень быстро предан забвению. Первые годы своей жизни я болтался рядом с матерью, словно жалкий невидимый ею призрак.

Итак, способ первый: вы идёте в магазин в достаточно просторном пальто с пришитыми внутренними карманами и складываете в них всё, что  плохо лежит. В принципе, ничего сложного, классический стандартный номер. Но  чтобы свести к минимуму риск попасть в руки магазинного охранника, мама вводила в игру меня.

Маленькому Йоханнесу приходилось поднимать в магазине шум, и ему это удавалось, когда он одним движением руки сметал содержимое полок целиком, переворачивал пирамиды консервов или — вершина карьеры сообщника — залезал в морозильник, из которого, как взбесившийся эскимос в окопе, начинал разбрасывать  вокруг себя рыбные палочки. Пока всеобщее внимание было приковано ко мне, мать беспощадно набивала карманы. У неё было достаточно времени: десять минут или даже больше, пока  я не переставал шуметь.  Благодаря домашней тренировке, это давалось мне легко, голова даже не болела.

Наконец, какая-нибудь обеспокоенная продавщица (или охранник магазина) притаскивала меня в контору и восклицала: «Маленький Йоханнес ищет свою маму!» Что, с одной стороны, было печальной правдой, но в то же время глубоко оскорбляло меня. Словно у меня слишком мало мозгов, чтобы понять, что потерянные матери не скрываются в рядах с замороженной селёдкой или бараньими отбивными. После того, как её звали, мать прибегала задыхаясь, слегка наклонившись, потому что пальто тянуло её  вниз, со слезами на глазах восклицала: «Слава Богу!», вздыхала, выражала сожаление по поводу случившегося, и затем мы спешно давали дёру.

Гораздо более крутым, столь же простым, сколь и гениальным, и не менее прибыльным, был метод номер два. Он применялся в крупных магазинах, где электротовары выставлены на паллетах, и требовал некоторой подготовки. Думаю, что именно за это мама особенно любила метод два: он заставлял её чувствовать, что ради денег нужно действовать. Кроме того, дела не шли на лад без предварительного вложения немалых средств, что позволяло ей убедить себя в том, что она своего рода деловая женщина.

Первым делом она преображалась. Принимала душ, причёсывалась, облачалась в шикарную одежду из дорогих магазинов, которые охранялись лучше, чем Форт-Нокс, и где и мысли не было о краже, и наконец прыскала за уши изысканный парфюм. Затем — операция: на такси она доезжала до супермаркета, где у входа брала большую торговую тележку. Подкатывала её, например, к самым большим телевизорам и просила услужливого продавца водрузить один из них на тележку. Затем направлялась к кассе, где выбирала мужчину, а лучше всего молодого парня. Затем происходил примерно следующий диалог:

— Извините, пожалуйста, я вчера купила здесь этот телевизор, и ... ну, мой муж не очень доволен выбором. Вернее, я перепутала.

— Перепутали человека?

— Ха-ха! Конечно, телевизор не тот.

— Итак, вы хотите обменять устройство?

— Совершенно верно.

— Нет проблем, сударыня. Могу ли я взглянуть на квитанцию?

— Что?..

— ... Квитанция, квитанция, кассовый чек.

— Оо, я... о нет! Вот ведь тупая овца! Как же я могла... просто... Боюсь, я оставила квитанцию дома...

— Как же быть? Боюсь, что без предъявления квитанции я не могу...

— Конечно, нет!

— Как бы я ни хотел вам помочь, но...

— Нет, нет, оставьте, ради Бога! Само собой разумеется, я предъявлю квитанцию, просто дело в том, что... Хм...

— Да?

— У меня скоро важная деловая встреча, такси уже ждёт снаружи, и я точно не смогу заехать на этой неделе...  А тем временем у нас дома не будет телевизора, а мой муж...

— Понимаю. Если бы я мог обменять его вам...

— О, знаете что, я просто вернусь на следующей неделе! А пока и этот может поработать...

— Мне бы очень хотелось помочь вам, сударыня, но вы должны понять...

—  Всё в порядке! Действительно! Вы так любезны! Более чем любезны!

И после пары прощальных слов мать выкатывала из магазина утащенный телевизор, совала таксисту, ожидавшему у входа, щедрые чаевые, велела ему положить добычу в багажник, а доехав до дома, скрывалась в мансарде на пятом этаже. Там она прикуривала сигарету, быстро звонила по телефону, а потом спокойно ждала, пока один из её укуренных друзей притащит ей коробку, сама же снимала розовый лак с ногтей ватными дисками,  от которых воняло эфиром. А теперь угадайте, кто швырялся всякими вещами в этого симпатичного болвана?

Где-то после третьего совещания учителей и будучи дважды оставлен на второй год, пятнадцатилетий сирота решил окончательно бросить учёбу и одновременно сбежать из дома. Дорога приключений манила. Но те почти шесть месяцев на улице, пока я держался на плаву попрошайничеством и воровством, были совсем не романтичны. Это было чертовски тяжёлое время, о котором я не хочу говорить.

Любой желающий, если очень захочет, может представить себе жизнь на улице. Для этого достаточно оказаться перед ближайшим супермаркетом или на ближайшей крупной железнодорожной станции. Посмотрите на детей,  которые там тусуются, внимательно, очень внимательно посмотрите им в глаза  — так долго,  сколько сможете вытерпеть, если они вам это  позволят — и тогда вы поймёте:  в целом мире нет слов, чтобы описать дерьмовое положение, в котором оказались эти бедолаги.

Поэтому давайте примем за факт: я был Защитником, парнем со встроенной гарантией выживания. Ничто и никто не могло до меня добраться. У меня всегда был выход, даже несколько. И я нашёл друзей, которые бросили меня, как только нужда вынудила их.   Я ни на кого не обижался — дело в том, что обида плохой помощник. Я совершенствовался в сквернословии, но не принимал наркотики, не пил, не шёл напролом ради быстрой победы. Думаю,  я был самым крутым придурком, которого только можно себе вообразить. Почему? Понятия не имею. Наверное, потому что я ни за что на свете не хотел стать таким, как моя мама.

Мими Камински была моим спасением, моим якорем. Я навещал её минимум раз в неделю: во-первых, из-за новых комиксов, поступающих по четвергам, а во-вторых потому что был к ней привязан. Мими излучала совершенно бескорыстную любовь, она была той, кого в прежние времена назвали бы добропорядочной женщиной, хотя и с примитивным взглядом на мир. Её ограниченный кругозор — одна из причин, по которой я никогда не рассказывал ей о своей жизни. До конца своих дней она была уверена,  что  я живу в мансарде в доме за углом и день за днём хорошо учусь в школе. На большее её понимания просто не хватило бы.

Когда Мими -  что случалось довольно редко -  спрашивала  о маме или о моих планах, какое образование я планирую получить после школы, как я собираюсь устроить свою жизнь, я всегда что-нибудь сочинял. Не хотел её расстраивать. Защитник защищал тех, кого любил. Единственным человеком, которого я любил, была Мими Камински, и именно поэтому я ей лгал.

На пике сомнительной карьеры бродяги — когда я начал привыкать к уличной жизни и впервые потянулся к бутылке, потому что каждая ночь, даже лунная летняя, становилась слишком холодной и тёмной, когда я осознал, что тьма и холод живут у меня внутри, — именно тогда я встретил Еву.

Ева вышла из... как бы это сказать?  Из хороших условий? Звучит старомодно, но точнее не скажешь. Её родители были не из тех, кого принято называть вонючими богачами, но речь всегда шла об очень больших деньгах; их аромат витал вокруг Евы, словно те духи, которые моя мать наносила себе за уши перед набегами.  

Работая управляющим на прокатном заводе, её отец зарабатывал столько денег, что его жена имела массу свободного времени и повышала свою самооценку, занимаясь благотворительностью. Из лучших побуждений, и, может, это и вправду хорошее дело. Я не был близко знаком с Евиной матерью, поэтому не собираюсь намекать ей на то, что она занята привычным  хобби богатых людей. Но есть и другие ужасно богатые девицы,  в течение долгого дня им совершенно нечем заняться, кроме как скучать, переезжая из одного дорогого магазина в другой и иметь одновременно трех любовников.  Их единственная проблема — как  добраться до премьеры оперы в новой шубе так, чтобы по дороге какой-нибудь дикарь не испортил дорогую вещь краской.

Я познакомился с Евой, когда её довольно симпатичная мама убеждала меня и нескольких других парней, слонявшихся возле центрального вокзала, что нам совершенно необязательно жить на улице и принимать наркотики — достаточно лишь захотеть изменить  ситуацию и начать действовать.

— Я не принимаю наркотики, — раздражённо сказал я.

— Пока нет, — последовал ответ.

Меня чертовски нервировало, что эти два простых слова — два удара ножом — прозвучали так, словно эта женщина прекрасно понимает, о чём говорит. Боже мой, конечно, я и сам это знал. Но  нужна ли эта болтливая светская дама, чтобы тыкать меня носом?

— Я бы взял немного, — сказал парень рядом со мной, спрятав руки в рукава куртки, — да рук нет!

— Очевидно, и мозгов тоже, — парировала женщина, и перепалка продолжалась в этом духе некоторое время — забавный обмен остротами. И мы охотно согласились участвовать, потому что нам было приятно думать, что кому-то есть до нас дело.

Потом появилась Ева, очень стройная, длинные светлые волосы, голубые глаза и лицо, совершенное, как у греческой статуи. Она не делала ничего специально, чтобы привлечь наше внимание. Она просто танцуя появилась из-за отъезжающего автобуса, похлопала маму сзади по плечу и, хотя или именно потому, что в упор не замечала всех нас, она мгновенно завладела нашим безраздельным вниманием  и наслаждалась им.

— Мам...

— Что? — её мать неохотно обернулась.

— Мне нужны новые кроссовки.

— Нет, не нужны.

— Они продаются прямо за углом.

Девушка назвала магазин.

— И к тому же дёшево, всего двести.

— Сейчас неподходящее время, — сказала её мать.

И бросив на нас короткий взгляд,  добавила еле слышно:

— И совсем не то место.

Прекрасная статуя подняла голову, снова опустила её и терпеливо ждала. Затем она усмехнулась, взглянув в мою сторону. Я ухмыльнулся в ответ.  Между нами проскочила искра — я едва мог в это поверить.  Её мать закатила глаза, пробормотала в нашу сторону  извинения и достала из сумочки кошелёк. Мы заворожённо наблюдали, как она суёт дочери две синие купюры нужного достоинства. Дочка исчезла, а мама снова обернулась к нам:

— На чём мы остановились?

— Вы хотели дать нам то же самое, — сказал Вулл.

Вулл был хороший парень, который трижды в день сообщал всему миру о своём отъезде назавтра в Южную Америку. Он, я и ещё двадцать парней в то время жили в заброшенной фабрике на окраине города, которую вот-вот должны были снести. Мы засмеялись. Женщина рассмеялась вместе с нами, но её сумочка осталась закрытой.

Она сказала, что верит в принцип «помощь для самопомощи». По её словам, если кто-то, падая, приземлится на мягкую вату, он упадёт снова — именно потому, что знает: внизу безопасно. И так далее...

Дважды повторённое слово «помощь» в одной фразе прозвучало фальшиво. Так что я молча встал, сходил в супермаркет и помог себе сам парой батончиков мюсли. Когда я снова вышел на улицу, мне на ум пришёл магазин, который назвала статуя. Я встал перед его входом и принялся ждать. Прошло около десяти минут, прежде чем девушка вышла на улицу. На ней были совершенно новые кроссовки, старые она, должно быть, оставила прямо в магазине. Я поднял руку и помахал ей. Она на секунду смутилась, потом узнала меня, рассмеялась и подойдя, протянула руку.

— Хочешь кока-колы? — спросила она.

— Тебя как зовут?

— Ева.

— Ясно.

Оглядываясь назад, я бы назвал это любовью с первого взгляда. По крайней мере, с моей стороны. В то же время я скажу, что когда я спросил, как её зовут, это был единственный раз, когда Ева сказала мне правду.

Однако я не совсем уверен.

Ева была прирождённой лгуньей. Её мать я видел только однажды, в тот раз перед вокзалом; её отца я так и не узнал. Всё, что мне было известно об этих двоих, я узнал от Евы и поначалу верил каждому её слову. Кроме того, зачем ей было  меня обманывать? Не было ни одной причины, однако она всё равно лгала. В этом было что-то болезненное. Она просто не могла иначе. Ева создала свой собственный мир, в котором ложь и неправда держались друг за друга, цеплялись друг за друга, поддерживали друг друга.

Она не могла себе позволить говорить правду, потому что это привело бы к разрушению всей её системы защиты. Я  не мог понять, к чему именно привёл бы такой крах, потому что ложь Евы была совершенно безобидной. На самом деле, её можно назвать фантазией или самообманом. Только  неуправляемость и размах  этого самообмана придавали ему значимость. Я не раз пытался заговорить с ней об этом, но неизменно получал один и тот же ответ.  Ева внушала мне, что я не её грёбаный психотерапевт, и что мне лучше просто заткнуться.

Я совсем не сразу стал скептически относиться к её словам. Не то чтобы Ева лгала мне о социальном статусе её родителей. Они были богаты и уважаемы. Поскольку у меня не было жилья, по крайней мере, приличного, мы чаще всего встречались у неё дома, когда папа зарабатывал деньги, а мама уходила за вещами для бедных. Роскошная вилла была настолько огромной, что во время первого визита я безнадёжно заблудился в поисках туалета.  Нет, «маленькая слабость» Евы — как она в конце концов назвала постоянную ложь мне назло — скорее выражалась в совершенно  необоснованных утверждениях: будто бы она знает каких-то поп-звёзд или важных людей из кино, что скоро станет моделью, что она уже минимум трижды объездила весь земной шар —  названия стран  городов она произносила так, что у меня шла кругом голова; или что сегодня с ней случилось какое-то великое, наводящее на размышления событие.

На самом деле у Евы была только одна мысль: с утра до вечера она была сосредоточена на том, чтобы выглядеть великолепно в шикарной, во всех смыслах преступно дорогой одежде. Она таскала меня по бутикам с мраморными полами, которые блестели так, что я подозревал  — персонал лично вылизывает их по вечерам. Она показывала мне топы размером меньше дизайнерских этикеток — ценников на них вообще не было, вероятно из уважения к нервам простых смертных, которые оказались здесь заблудившись. Ева была так увлечена  одеждой, обувью и своим внешним видом,  что это граничило с одержимостью. Под её откровенно выставленной напоказ красотой мерцала, сияла, искрилась столь же очевидная всеобъемлющая жажда внимания и восхищения, и я чертовски завидовал её стремлению флиртовать с парнями, к которым я не смел испытывать ни малейшего интереса. Она снова и снова твердила, что её сердце принадлежит только мне — фраза, которой я долго верил лишь потому, что хотел верить. Тем не менее, я довольно быстро понял — во многом благодаря  нашёптываниям подозрительного Защитника — что Ева видела во мне некое экзотическое животное. Это открытие, помимо всего ужаса,  поразительно напомнило мне о моей матери:  восхищённые взгляды мужчин, обращённые на неё, всегда сменялись большим вопросительным знаком, когда они замечали меня — маленький грязный придаток из сточной канавы, с которым эта женщина-мечта зачем-то возилась. Я повышал рыночную стоимость Евы.      

Справедливости ради должен добавить:  всё складывалось едва ли не наилучшим образом. Я решил не искушать судьбу вопросами и просто получать удовольствие от того, что рядом со мной Ева — девушка, которой восхитится любой богатый маменькин сынок. Это одновременно и возбуждало меня, и заставляло чувствовать себя лучше, чем я есть на самом деле. Поэтому каждый из нас был трофеем для другого, и какое-то время мы блестяще друг друга дополняли.

В какой-то момент я затащил Еву в лабиринт старой фабрики. Самая прекрасная картина, что я сохранил о ней: её силуэт на фоне осыпающейся каменной кладки, поросшей растениями и ржавеющих остатков разрушенных забытых машин. Сквозь дыры в крыше,  грозившей обрушением, падали широкие лучи света. Всякий раз, когда Ева проходила через такой луч, она казалась неземной, как ангел или Мадонна. Но в один из таких моментов я внезапно осознал:  вряд ли это что-то настолько возвышенное. Единственное, что нас связывает, — сбивающая с толку полная противоположность друг другу.

— Какая грязная дыра! — фыркнула она после того, как я показал ей свой матрас, разбитые сиденья и то, что мы с ребятами считали своей кухней.  — Разве ты не можешь вернуться к своей маме?

— Вопрос не в возможности, а в желании.

Она только пожала плечами, посмотрела на меня своими голубыми глазами и сказала:

— Либо мы в следующий раз увидимся там, либо не увидимся вовсе.

Это был пугающий ультиматум. Так что я быстро собрал свои вещи и вернулся домой. Я приехал вечером и мне пришлось позвонить в дверь, мой ключ давно потерялся. Мама открыла дверь, без малейшего удивления взглянула на меня и спросила:

— Где ты был?

— Путешествовал.

— Останешься?

— Собирался...

Она поджала губы, ненадолго задумалась, а затем позволила мне войти. В берлоге пахло дерьмом. От кухни по коридору до гостиной тянулась узкая дорожка среди мусора. Шторы были задёрнуты. Полуобнажённая тень металась по дивану. В экране телевизора что-то двигалось, звук был выключен.

— Если хочешь есть, тебе надо что-нибудь купить, — сказала мне мама.

Я дома.

Я остался ровно на одну ночь.

На следующий день я попрощался со своей матерью с  блестящими глазами и с её последним любовником. Возможно, никто и по сей день не заметил, что я снова съехал.

Так или иначе, я отправился обратно на фабрику, где попросил Вулла рассказать мне, какой чудесной будет его жизнь в Южной Америке, наполненной желанным бездельем.

— Не хватает только подходящей женщины, — сказал он. — Той, которая верит в тебя.

Он помахал у меня перед носом старой газетой.

— Прочти-ка!

Какой-то сумасшедший парень прошлой зимой освободил свою девушку из психиатрической клиники, применив огнестрельное оружие. Брат девушки помог ему в этом, полицейские задержали только брата. Парень и девушка с тех пор в бегах. Она находилась в заключении, потому что набросилась с топором на чувака, который хотел её изнасиловать.

— Или с кувалдой, — с энтузиазмом добавил Вулл.

Я пожал плечами.

— Ты же не веришь во всё это дерьмо?

— Почему бы и нет? — обиженно отрезал он.

— Потому что так не бывает. Газетчики всё выдумали.

Вулл покачал головой.

— Чёрт возьми, Защитник, ты-то должен понимать. Тебе лучше знать!

Он выхватил у меня газету, вырвал статью, тщательно сложил её и сунул в карман своей потёртой джинсовой куртки.

— Всё это уже было, чувак, абсолютно всё. Нет ни одной новой истории.