Дмитрий Бушуев

На кого похож Арлекин

Аннотация
Первый гей-роман, написанный в СССР. Гей-"Лолита". Пронзительный роман Дмитрия Бушуева о любви, о русском поэте, о России, о жизни, о девяностых и... об Арлекинах… Удивительно поэтичен, противоречив и неоднозначен, как и его главный герой, - Андрей Найтов. Классика гей-литературы.

…Звонит телефон, но я, как и вчера, не поднимаю трубку -- пусть отвечает автоответчик. Пусть за все в моей жизни отвечает автоответчик, а я отвечу только за тебя, Денис.
Денис, Денис, Денис. Имя давно превратилось в музыку. Представляешь, я до сих пор пишу тебе письма. Я пишу письма тебе, тебе, тебе, но ты никогда их не получишь. Длинные, звездные письма, как говорит Гелка. Наши созвездия сверкают морозными опалами и аметистами (октябрь и февраль: Либра и Аквариус), даже рояль Рафика покрылся инеем. Что осталось? Конфетные бумажки, программки канувших в Лету спектаклей, высохшие розы, кожаный жокейский хлыстик и сквозняки в комнатах. Еще кипа твоих школьных сочинений, но разве я смогу их перечитать?
Умоляю, отвяжись, отстань от меня, слишком ясный фантом провинциального школьника с потертым портфелем: Дождь на улице? Дождь в моих письмах, дождь в моих дневниках и аллеях, но это дождь сквозь солнце -- настоящий теплый грибной дождь с радугой, с пузырями на лужах, с музыкой водосточных труб и подоконников.
Ты помнишь эту радугу в парке, куда мы забрели после уроков? Классически просто: "Учитель и ученик. Прогулки по парку" -- так нестандартно можно озаглавить методическое пособие для восьмого класса по курсу русского языка. 8 - перевернутый знак бесконечности, поставленная с ног на голову твоя и моя жизнь, полная огня и трагических теней обитателей школьных коридоров. Итак, "Прогулки по парку. Введение." Так или иначе, школьники поначалу сталкиваются с сопротивлением учебного материала, вызванным новой терминологией -- удобнее всего сразу же завести словарь новых терминов, куда также можно вписывать правила и таблицы окончаний. Я немедленно заимел такой словарь и ворвался в твою четырнадцатую осень слишком шумно, сумасбродно, со свитой мифологических мальчишек, которые обезъянили и паясничали во всех зеркалах. О Боже! Все Антинои, Гавроши, Оливеры Твисты, Гекльберри Фины, Адонисы, Нарциссы, Себастьяны, юные барабанщики и озорные Домби мелькали на каждом углу, подмигивали из окна автобуса, облизывали лимонное мороженое, капая себе на короткие шорты, катались на скейтбордах около фонтанов, выписывая такие баллоны, которые не снились даже Нижинскому. Мальчишки виляли на велосипедах, кокетничали, мерялись своими столбиками в душевых и раздевалках: а я как-то бездарно проморгал свою весну, разменял, разбазарил юношеские порывы в погоне за своим воздушным змеем. Зато моими стихами можно заклеить все небо.
Что было в тот день? Осень, которая покрыла меня легкой позолотой, золотая рыбка саксофона из школьного оркестра, что ныряла в полумраке сцены: Худосочный старшеклассник играл "Не плачь по мне, Аргентина" -- играл отрывисто, безнадежно бойко, и Аргентина по нему явно не сокрушалась. Потом акробатический дуэт одно-яйцевых близнецов, вечные румба и танго, какой-то молдавский танец (на приднестровских гробах?), гимнастический этюд, школьный хор: все срывали искренние аплодисменты, поскольку публика была своя, домашняя и, стало быть, без особых претензий. Дежурная программа, дежурные гвоздики, и с этого вечернего перформанса я могу подарить вам только одну удачную открытку памяти (о радость-ненаглядность, где же этот снимок, пожелтевший, мягкий и осенний, размытый в близорукости зрителя восьмого, опять восьмого, ряда? Снимок, для которого все рамки будут тесны, а комментарии тусклы:). Дождь сквозь солнечную листву и твой шепот, оставшийся в гудящей океанской раковине. Тебя не было в числе выступающих в тот школьный вечер, ты просто помогал освещать сцену, манипулируя пушкой театрального прожектора, оставаясь в тени. Как и ты, световой зайчик был резвым и рассеянным, потому что часто убегал со сцены в зрительный зал или на потолок, пытаясь ослепить меня или поджечь мой шерстяной свитер: Ты ослепил меня, солнечный зайчик из восьмого "Б". С каких высот пролился ливень золотистого света, смешанный с масляными пузырями фонарей, с мерцанием Либры и Аквариуса, между которыми миллионы лет? :И всего лишь восемь рядов зрительного зала! Так сумасшедший астроном не может оторваться от окуляров, безнадежно влюбленный в бездну и танцующие звезды, в наши лунные одинокие опалы и сумеречные аметисты, звенящие над крышей глупого мечтателя. Но что мне за дело до одержимого астронома и его космических призраков, если Денис уже возвратился домой и, надев бейсболку козырьком назад, убежал кататься на своих роликах: В тот вечер провинциальный учитель оставил характерный штрих в своем дневнике.
* * *
В школьные светлые коридоры меня занесло течением после окончания университета; я не то чтобы очень хотел пасти вертлявых головастиков, но был загипнотизирован настоятельными приглашениями директора этой школы Карена Самуиловича, который восторгался моими уроками в течение трехмесячной студенческой практики. Тогда же я писал свою вторую повесть и, соответственно, жил в другой, более заслуживающей внимания реальности, не тратя свои силы и эмоции на поиски какой-то особенной экзотической работы. Как Ион из китова чрева, я был извергнут в школьные джунгли, где сразу же столкнулся со своей Пиковой Дамой. Поначалу мне казалось, что Алиса Матвеевна невзлюбила меня за дух университетского либерализма, который я принес с собой в ее заповедник, но оказалось, что не только за это. Судя по ее дневнику, она знала, что я гомосексуалист, и готовила мне фейерверк в своем стиле.
"Истинно говорю вам, если сами не будете как дети:" -- эти слова я повесил бы в каждой учительской. Пространство школьника мифологически осмыслено, замкнуто в чудесной игре и ревниво оберегается от вторжения какой-нибудь Алисы Матвеевны с гадюкой в руке, бледной тенью надзирателя Макаренко за спиной и нездоровым огоньком в глазах. Алиса сразу же почувствовала чуждый дух в своем гадюшнике и проницательно изучала меня, сверкая совиными полупустыми глазами в позолоченной оправе. Неприятие было взаимным, но она не спешила ставить мне палки в колеса, зная, что обласкан директором за свое новаторство и постмодернизм. В моей слишком легкой походке и даже в стиле одежды ей виделось отступление от канона, ее надпочечники выбрасывали критическую дозу адреналина, когда она смотрела на мои проклепанные полуковбойские ботинки, но более всего она охотилась за моим маскирующимся сексуальным двойником; она тут же придумала какой-то "Дружеский обмен опытом" и присутствовала на двух моих богослужениях в шестом классе. "Мы с вами литераторы, -- говорила Алиса, -- но прежде всего, мы педагоги, и как опытный учитель я советовала бы вам быть поскромнее:" Мне же хотелось запустить в надсмотрщицу своим португальским ботинком прямо на уроке. А сколько беглых моих конспектов прошло через цензуру старой фурии! Я нарочно писал их небрежно и неразборчиво, с понятными только мне и Богу сокращениями. Мне казалось, что даже мой организм стал вырабатывать противоядие с того момента, как ее дьявол почувствовал исходящий от меня серебряный холодок. Она учила меня наизусть, едва ли не подвергая фрейдистскому анализу каждую мою фразу. Впоследствии выяснилось, что Алиса делилась своими подозрениями по поводу моей сексуальной ориентации с коллегами, а та характеристика в ее дерьмовом дневнике давно уже была написана в моем небе огненными буквами. Но были побочные причины беспокойству заслуженной дуры -- Алиса Матвеевна дико возревновала меня к своим зайчатам. Несмотря на эмоциональную тупость, она не могла не видеть, что дети безумно любят меня и что моя скромная персона стала занимать слишком много места в их сознании. На это она реагировала по-своему: "Я считаю, что вы, Андрей Владимирович, подкупаете ребят запрещенными приемами, слишком заигрываете с ними, стучите своими подковами по паркету, приезжаете в школу на мотоцикле, да еще в кожаной куртке, точно вы восходящая рок-звезда, а не учитель. Поймите меня правильно, не обижайтесь, но со своим уставом в чужой монастырь не приходят. А если говорить по существу, то ваши свободные интерпретации учебного материала меня просто шокируют. Это что, плоды горбачевской перестройки или ваши субъективные переживания? -- она щурилась и поджимала морщинистые губы. -- Ну взять, к примеру, вчерашний урок по пушкинской "Капитанской дочке". Что это за двусмысленный намек, "Гринев влюбился в Пугачева"? Как истолкуют это шестиклассники? Вы заметили, какое странное замешательство вы произвели?.." Вообще-то, я сказал, что Пугачев влюбился в Гринева, но черт меня подтолкнул ляпнуть эту фразу! Я так увлекся, что совсем забыл о моралистке. Я на крючке. Пахнет крысами. Но она еще оценит твой беллетристический талант, Найтов, когда все тайное станет явным.
Следует заметить, что на протяжении сотен лет дискриминаций и гонений сексуальные меньшинства выработали стойкий иммунитет к гомофобии. Господь бережно хранит свои создания, щедро награждая их талантами и мечтательностью. При лунном свете появляются эти цветы, которые в беспристрастном свете могут показаться бледными и слабыми, порой сорняками. Только ночные бабочки собирают тонкие яды, сладострастно вибрируя хоботками, только летучие мыши в расщелинах блаженно трепещут, почуяв наплывы обезоруживающего благоухания в осенних ветрах.
Я прекрасно понимал, что из-за моей старухи над головой у меня стали собираться грозовые тучи, и в фантасмагорических снах я в два хода избавлялся от черной королевы: сбивая ее мотоциклом в сыром осеннем переулке, быстро догоняя ее на мосту и бросая в реку этот мешок педофилической литературы, приходя к ней вечером в китайской маске и пришпиливая ее к креслу ржавой шпагой, а потом набрасывая яркий некролог в областную газету: Но в реальности мне было по-своему жаль одинокую Алису Матвеевну, одергивающую старую серую юбку, чтобы загородить заштопанный чулок, близоруко пересчитывающую мелочь в школьной столовой. Ту бездетную Алису с детдомовским детством и коммунистическим воспитанием: Быть бы ей ночной няней в яслях или кассиршей в бане: Может быть, именно из чувства жалости я первым сделал шаг к взаимопониманию, пригласив Алису к себе в гости. Но улыбочка у меня вышла тошнотворной и кривой, когда я сбивчиво лепетал: ":Наши отношения мне видятся искренними и: хм: Вы мой куратор, в некотором роде, конечно: Почему бы нам не поговорить как-нибудь за чашкой чая: Ваш опыт: Завтра, после уроков, к примеру: Домой я вас провожу:" Я почему-то чувствовал себя мальчиком, спрятавшим дневник от родителей, а Алиса так сжимала классный журнал, что кончики ее пальцев побелели. Денис, я заботился не только о себе -- я предчувствовал нашу любовь и знал, что моя мимикрия с Алисой нужна какому-то далекому человечку, прыгнувшему на роликовой доске в мою жизнь.
В ту пятницу я волновался как молодой актер перед премьерой, вернее, как провинциальный актеришка. Я раскрыл окно в классе и устроил сквозняк -- ветер разметал листы с моего стола по всему кабинету, и черт так подгадал, что в этот момент в класс вошла Алиса -- счет в ее пользу увеличился еще на пол-очка. Я безнадежно проигрывал эмоционально пред сушеной старой воблой. Все свои надежды я возлагал только за завтрашний спектакль. В тот день я не задержался в школе, как делал это обычно, чтобы поболтать с кем-нибудь из учеников после уроков, "по душам", но особенно не морализируя. Я выскочил из школы как ошпаренный, на ходу надевая шлем и застегивая летную куртку. Мой мотоцикл дрожал от волнения, и я прыгал на своей краснопузой саранчихе "Яве" по вечернему городу в поисках главного персонажа завтрашней премьеры. Мне была нужна рыжая Гелка для исполнения роли будущей спутницы моей жизни.
С Гелкой я познакомился на одном студенческом поэтическом вечере, перешедшем в бездарную пьянку с ординарной дракой и стриптизом. Тогда, в винном настроении, я впервые признался моим однокурсникам, что я голубой (тогда такие признания еще не вошли в моду). Гелка завизжала от восторга и, помнится, прокомментировала: "Вот настоящий поэт, еще Мандельштам говорил, что лирический поэт -- существо двуполое". Против Мандельштама выступить никто не решился. Потом Гелка перевелась на наш факультет из ленинградского университета, и мы как-то особенно подружились -- доказательством этого служил тот факт, что рыжая доверяла мне читать свою тетрадь со стихами, а это было ее роковой тайной. Надо сказать, это осложняло нашу дружбу, потому что Гелка считала себя гениальной поэтессой, но стихи ее были слабыми и надуманными.
В нашем вечернем городе было совсем не трудно вычислить мою анонимную алкоголичку. Средой ее погружения был полубогемный провинциальный микроэтнос -- дома она в такое время не сидит, а, наверное, уже гноит угол в артистической кафешке "Коломбина", где любят собираться непризнанные гении, романтические пьяницы, наркоманы и живописцы. Шел проливной дождь, и я завалился в этот хрупкий иллюзорный мирок в скрипящей коже и с мокрым шлемом в руках. От меня разило крепким табаком и бензином. Так и есть: сидит моя кошечка у камина, зализывает сердечные ранки и греет свою шкурку, потягивая -- судя по цвету -- коньячок или виски, разбавленные холеным жуликом-барменом. Рядом с ней обтирался прыщавый юноша с бульдожьим лицом, обращенным в розовые поэтические дали. Но, видимо, в этих далях ему ни одна звездочка не мерцала, и он набивал очередной джойнт алтайской травкой. Шелковый волнующий дымок плыл над асбестовыми абажурами, привлекая космических призраков, спектральных двойников и вампиров. Тени усопших плавали между столиками и колдовали над узкими бокалами, призраки детей играли с китайскими колокольчиками, напевали страшные песенки, причитали и показывали кривые зубки. Спившийся актер у окна никогда не сыграет свою звездную роль, прыщавый юноша не напишет текста своей жизни; у Гелки опадут рыжие локоны, и даже жулик-бармен не подозревает о маленькой, только что образовавшейся опухоли Пейсона в его левом легком.
Гелка, увидев меня, как-то разволновалась и спрятала под стол свои лапки с облупившимся маникюром. Она явно скучала с бледным анашистом и подпольным дрочилой, поэтому схватилась за меня как за спасательный круг:
-- Ой, Андрюшка, привет, ты все молодеешь: Поделись секретом молодости, а то, бля, скоро начнут падать листья:
-- Привет, сестренка, -- ответил я, вешая на оленьи рога свой шлем, -- секрет прост: мой дедушка -- тибетский монах, он присылает мне цветные бутылки с чудесным эликсиром. Осталась последняя бутылка, но я берегу ее для тебя: Очень нужна твоя помощь. Покатились ко мне, а?
-- А бутылка не мифическая? -- Гелка еще более оживилась. - В такой ливень хочется выпить по-настоящему, ведь персонаж за стойкой капает мне в рюмку как гомеопат:
-- Погнали, одевайся!
Мы оседлали саранчиху и на скорости слились с симфонией для скрипки, дождя и осеннего города. Поддатая всадница в высоких сапогах дышала спиртами и шоколадом и шептала пастернаковские строчки: "Не тот это город, и полночь не та, и ты заблудился, ее вестовой:" Гелка была иногда не чужда фривольных эскапад и спросила меня сквозь ветер: "Как поживают твои педерасты? Ты все еще трахаешься с Рафиком или нашел новую задницу?" В ответ я прибавил газу и опрометчиво налетел на трамвайные рельсы. Мы подпрыгнули. Гелка завизжала и вцепилась в мою кожаную куртку мертвой хваткой. Я крикнул всаднице: "Гелла, а не проехать ли нам сквозь витрину, все равно все потеряно, пушечное мы мясо перестройки!" Я представил, как загулявший байк разносит дисплей антикварного магазина, шарахаются в ужасе манекены, трещат кресла и пыльный скарб: Брызги крови на китайской ширме, немного дыма и пыли, струйка теплого бензина: А ночные всадники уже выжимают газ из небесного "Харлея" в созвездии Либра и мчат по млечному пути к Аквариусу тысячи, тысячи лет: Мои опалы. Мои аметисты:
Я поехал окружной дорогой, чтобы насладиться скоростью и непогодой, а заодно немного проветрить спутницу. Ливень не прекращался. Я начинал всерьез думать о втором всемирном потопе и обнаружил, что воспринял бы это известие с некоторой радостью. Сны на вариации голокоста стали повторяться в странной последовательности, и вот совсем недавний. Припарковав мотоцикл на стоянке супермаркета "Сайнсборис", я взял тролли и решил запастись на всю неделю: авокадо, ананас, французский батон, минеральная вода, веллингтонский биф, бекон, пэшн-фрут, спагетти, цыпленок по-киевски, лазанья, копченая спинка лосося, вейл для шницелей, клубника, несколько банок консервированного супа, томатный сок, бутылка виски, пиво "Гиннес": Но когда уже покатил тележку к кассе, вдруг погас свет; за витриной мерцало пасмурное небо и как будто бы звук далекой-далекой трубы: Стало быстро темнеть. Случилась очень странная паника, потому что кассиры убежали, а люди стали опустошать прилавки, толкаясь во тьме: Я закричал в ужасе, что это конец света, но никто не слушал меня. Выбежав на улицу, я вдруг увидел своего опечаленного ангела-хранителя, который вымолвил: "Оставь человекоугодие. Подумай о своей душе". Меня обуял еще больший, просто животный ужас, но на дне сознания теплилась, как маленькая свеча, мысль: нет, надежда на спасение. Обнаружив, что я потерял ключи от мотоцикла, я подбежал к пожилому господину за рулем "БМВ" и стал его уговаривать срочно ехать в церковь, но он вышел из машины, протянул мне ключи зажигания и произнес: "Поезжайте один. Я уже приехал:" Черный "БМВ" стал вдруг белым, и я мчал по булыжным улочкам, а ангел летел впереди по огненной дорожке:
Наконец-то я привез свою актрису к себе, в пещеру неисправимого мечтателя и затворника, в зону одиночества и звездного холода, где нас встречал единственный поверенный всех моих душевных тайн, мой египетский божок -- полусиамский кот Мур. Я любил его за вздорный нрав и гипертрофированную ревность. Мне было приятно, что всех моих друзей он высокомерно игнорировал в неподражаемом кошачьем стиле. Но со мной он был фантастически нежен -- мускулистый и поджарый, с загнутым хвостом, на который я иногда надевал масонский перстень. Мур надменно смотрел на дрожащую и вымокшую гостью, помахивая крысиным хвостом.
Гелка сбросила сапоги, мягко прошла по ковру и провалилась в викторианское кресло. Я принес ей фен и полотенце, включил камин. Пока она листала журнал, я подогревал котлеты, приготовил салат и принялся сервировать стол. Мне нравится стелить с хрустом открахмаленную льняную скатерть, складывать салфетки и сверкать серебряными приборами; мне уже в детстве хотелось быть официантом или барменом на большом океанском лайнере (может быть, это память прошлой жизни, и тот, кто стал Андреем Найтовым, утонул в двенадцатом году на "Титанике"?). Я зажег мускусные палочки, поставил компакт единственной и неповторимой Джуди Гарланд, принес запотевшую, чистую как слеза бутылку "Столичной".
Алкогольная эстафета моей собеседницы имела свои странности, и при виде бутылки Гелка поморщилась: "Сними этикетку или перелей в графин. Не могу больше смотреть на этикетки. Тошнит". Старинный зеленый графин сменил бутылку-лесбиянку, заигрывающую с рюмками. Графин грубо и по-мужски заполнял их до краев. Мы выпили за встречу во времени и пространстве, зазвенели вилками и ножами. Только сейчас я рассмотрел эту худенькую золушку со смарагдовым колечком, провинциальную поэтессу с газовыми синячками под глазами, охрипшую алкоголизированную птичку, показавшуюся мне фригидной и беззащитной.
Гелка повеселела, отогрелась. Ожидаю. Пока она не впала в лирический транс и не начала читать стихи, я быстро изложил фабулу завтрашней комедии. Я начал осторожно:
-- Гелла, ты знаешь, что я гомосексуалист и живу, можно сказать, вне закона? И теперь я на крючке у старой девы. -- Гелка поперхнулась и расхохоталась. Я продолжал: -- Конечно, это смешно, и мои проблемы, может быть, покажутся тебе слишком надуманными, но старая крыса в нашем гадюшнике, кажется, готовит мне фейерверк. Про меня много сплетен по городу гуляет, ты знаешь. Но я в последнее время очень осторожен -- после того как Александра посадили: Вот: Я хочу гетеросексуальный имидж в школе. Нет, я не о работе беспокоюсь, нет, просто не хочу скандала. Пожалуйста, побудь несколько часов в роли моей будущей жены -- я познакомлю тебя с Алисой Матвеевной:
Гелка, конечно, согласилась немного поиграть, но попыталась взять за это странную цену, начав канючить:
-- Андрей, ангел, а может быть, ты и вправду эту ночь со мной проведешь, а? Ну хотя бы одну ночь. Одну ночь, прошу! Вдруг у нас что-нибудь получится? Неужели ты совершенно равнодушен к бабам? Давай я вылечу тебя:
Я раздраженно спросил:
-- Ты этого искренне хочешь или решила заняться сексуальной благотворительностью?
Гелка, заикаясь, почти призналась мне в любви:
-- Ты мне нравишься, Андрюшка. Я люблю все твои мальчишеские повадки, твои блядские глаза: легкую походку: милую картавость и всю твою резвость, всех твоих арлекинов, за которыми прячется смерть. Да-да, смерть, я почему-то так чувствую. Ты весь какой-то ночной театрик смерти: Ты знаешь, я думала, что сегодня мы разобьемся вдребезги, и даже была готова к этому:
-- Еще водки?
Раскрасневшаяся Гелка заглатывала стопки и лихорадочно курила. Я открыл окно: ветер принес в мой бункер запах мокрых берез, теплого асфальта и сырой земли, опаловые капли на можжевеловом кусте, последние хризантемы на помятой клумбе. Декорации. На середине сцены, под фонарем, стояла еще горячая стреноженная "Ява", где-то далеко стонала сирена пожарной машины или "скорой помощи", или это вострубил последний ангел? Да-да, летит мой промокший ангел с полицейской мигалкой над осенним маленьким городом -- у ангела были твои глаза. Денис. Мне показалось, что в отсветах стекла мелькнула тень мальчика. Эй, мои ночные арлекины, садитесь на своих взыгравшихся дельфинов, мчитесь по облакам -- к нам, сюда, сюда скорей, на свет бумажной китайской лампы, на запах тлеющей розы, будет вам грустить в пещерах, где только лунные сталактиты и искалеченные рояли бредят марсовой инфлюэнцей, где отроки на гигантских стрекозах играют на тростниковых флейтах: Взгляните, как тепла и благодатна русская осень, как темны и сочны наши рощи, сады и парки, как свежи наши плоды! Взгляните, как мы одиноки и заброшены: дети не рождаются, и в светильниках умаляется масло:
Гелка основательно напилась и таяла как мороженое. Она превращается в похотливую пьяную бабу с немотивированными желаниями. Блудница после золотой критической дозы начинает плодить чертей, и ее рыжие гаденыши уже скачут по моей комнате, путаются под ногами, трубят в пионерские горны: "Взвейтесь кострами, синие ночи:" Гелка лежит на диване, запрокинув голову, расставляет ноги в стороны и хрипит: "Давай я заточу твой карандаш, Педрила Македонский! Выеби меня: Выеби!.. Оплодотвори мою пустыню, голубой ангел: я парень, я парень, я голубица:" Она смешно морщила лоб и была похожа на маленькую вспотевшую обезьянку, которую я видел в мюнхенском зоомагазине -- тот зверек схватил меня влажной ладошкой за шелковый галстук и не хотел его отпускать, пока в наше единоборство не вмешался ассистент. От моего нового галстука стало разить мочой и апельсинами, и я выбросил его на улице:
Между тем моя будущая "жена" дошла до таких художественных высот, что разорвала на себе паутину колготок, сбросила юбку и расстегнула блузу, обнажив бледные, почти детские груди с воспаленными сосками. Зрелища ужаснее я еще не видел, даже наэлектризованный Мур выбежал из гостиной. Гелка неистовствовала -- рыжая, раскрасневшаяся, сущая библейская блудница, мать всех мерзостей земных. Я решил не упускать момента и сделал несколько снимков в свой провокационный альбом. Скотина Найтов. Грозовые вспышки "Минольты" немного отрезвили стриптизерку. Она даже пыталась позировать, но была полужидкой, окончательно растаявшей медузой. Через несколько минут она с удовлетворением блевала в ванной, мочила волосы и дрожала слабеньким телом. Блевала кислятиной жизни, чернобыльским мясом, суррогатными спиртами, нитратами и пестицидами, противозачаточными таблетками -- блевала щедро, от глубины души. Тошнит! Блевать от сучьей жизни, блевать на мифические законы и деревянные деньги, верни им их же гадость, мерзость и мертвечину, чистая грешница, летаргический ангел бездарной страны: Гелка вышла из ванной мокрая и бледная, синева под глазами просвечивала еще больше, тушь потекла. Гелка прохрипела: "Тошнит, Андрюшка, опять икру метала".
* * *
Богодухновенное твое пробуждение, возвращение из ночных вольных странствий -- скорей, скорей, сквозь молочное утро, протри запотевшее окно: мальчик спит, вот-вот проснется. Призраки давно покинули комнату, солнечные шары взрываются в зеркалах, начинается кухонная какофония: свистящий чайник, перемеливающиеся кофейные зерна, звон чашек и ложек, жирное шипение яичницы с беконом. Денис по-воровски быстро прошмыгнул в ванную, потому что его член был еще в напряжении, как это часто бывает у подростков при утреннем пробуждении. В ванной он поиграл своим хозяйством, встал под горячий душ, намылил голову ромашковым шампунем. Мать постучала в дверь: "Чистюля, в школу не опоздай. Я на работу. Завтрак на столе:" Денис смотрел на зыбкое отражение в запотевшем зеркале -- и там, за амальгамой стекла, тысячи радужных лососей брачно играли в мраморных каналах, юноши в туниках бежали по площади, вздрагивали пинии в теплых ветрах, и смуглая девочка в повязке продавала виноград из корзины. Мышцы перекатывались в падающих тяжелых каплях. Пахнуло морской зеленью, загудели раковины, жемчуг покатился по каменному полу, и Денис чувствовал, как всполохи золотого и синего огня окружают его тело. Он глубоко вдохнул эту свежесть и увидел, как грубые паруса напряглись в потоках мощного ветра. Над палубой кружили чайки, негры стучали в барабаны, арапчонок танцевал на травяном ковре, подпрыгивая и сверкая пятками. Два лиловых негра внесли на скрещенных руках старика с иссохшими ногами и посадили его в плетеное кресло. На деревянной скамье у борта бритоголовый мужчина растирал юношу укропным маслом. Голый Денис прошлепал на кухню, оставляя мокрые следы на линолеуме (присутствующий призрак Андрея Владимировича не очень удивился бы, если бы его ученик вышел из ванной в ластах и маске, с морской звездой в руке и с тиной на выгоревшей челке). Нарцисс возвратился в комнату, обклеенную журнальными плакатами, надел зеленые слипы с вышитым сбоку оранжевым крокодильчиком и посмотрелся в зеркало -- юношеский бугорок смотрелся очень аппетитно. Школьные брюки были немного узки, но они подчеркивали выделяющиеся ягодицы. Денис быстро оделся и с потертым кожаным портфелем резво выскочил на шуршащую осеннюю улицу, поздоровался с местным придурковатым почтальоном, купил жвачку в ларьке и запрыгнул в звенящий трамвай:
Даже с неглубокого похмелья мне всегда было страшно браться за руль, и в этот судьбоносный день я решил не мучить саранчиху. Мертвенно бледная Гелка все еще изволила почивать, и я оставил ей записку: "Доброе утро, котенок! Надеюсь, выучила роль. Будь готова как пионерка. Любящий муж".
Утренняя сигарета показалась тошнотворной. В легком похмельном страхе я боялся перейти через дорогу, шарахался от прохожих, а несколько остановок в битком набитом троллейбусе показались вечными. Лица сограждан -- тусклые и скучные, слишком скучные. Люди перестали улыбаться. Экспериментальные граждане экспериментальной страны говорили об очередном повышении цен, замораживании банковских счетов и еще о каком-то замораживании: О, положите побольше льда в мой портфель, приложите снег к горячему лбу, к моим раскрасневшимся от стыда щекам. От стыда за ту старуху с дрожащими руками, у которой дома нечего украсть, кроме трудовых грамот. Стыдно за державу, за измотанных женщин и не по возрасту серьезных детей: Доколе, Господи? Не хочу и не могу смотреть на это. Денис, я увезу тебя отсюда, увезу на своей разболтанной "Яве" к нашим созвездиям, к нашим опалам, хочу спасти тебя от еще больших извращенцев: Красная рожа с кокардой склоняется над моей взмыленной постелью: "Пиздец тебе, петух гамбургский! Устроим тебе красную свадьбу".
Как обложку новой захватывающей книги я раскрыл сегодня прозрачную школьную дверь и превратился в скромного рассеянного учителя. Тот мальчик, освещавший сцену на школьном вечере, прошел мимо меня по коридору: Потертый портфель. Выгоревшая челка. Белые носки. Старенькие кеды. Я мысленно приказал ему оглянуться -- Денис обернулся! О мои выдающие привычки, моторное подсознание -- я подмигнул ему! Мальчишка как-то замешкался и улыбнулся. Представляю себе свое пидористическое подмигивание -- тут и кошке было бы понятно, что парень что-то слишком загадочный. Я почувствовал, что начинаю краснеть, быстро прошел в учительскую, взял вспотевшими руками классный журнал и мысленно воспроизвел мизансцену: Голубое отродье, веселый мой бесенок, доколе будешь искушать меня?
Алиса была сегодня в веселом траурном платье, благоухавшем нафталином и духами "Красная Москва", тяжелая металлическая брошь с кельтским орнаментом смыкала необъятные груди. Я представил сову раздетой и едва сдержал смех -- вот идет она грузная, прихрамывающая, в розовых панталонах по школьному коридору, сверкает очками. Глядя на нее, я иногда вспоминал глупую старуху Крупскую в пионерском галстуке и с ворохом, как она выражалась, "ребячьих" писем. Но я низко кланяюсь ленинской супруге за один только параграф в "Правилах поведения пионеров" двадцатых годов: ":Пионер всегда готов. Пионеры не держат руки в карманах, потому что держащий руки в карманах не всегда готов". Я долго размышлял над этим маразматическим пассажем и нашел его весьма интересным с точки зрения людей моего типа.
Уроки пролетели быстро, расплавились в горячем металле школьных звонков. Дети разбежались солнечными зайчиками. Интересно, какой штрих в их судьбе оставит этот странный учитель? Да и имею ли я право пасти этих ушастиков со своим разрушенным восприятием, выгребной ямой жуткого подсознания? Надо ли говорить, что я не представитель чистого разума Вселенной и закатился в школьный зверинец слепым бильярдным шаром? В коллективе я чувствовал свое "эго" экзотическим вирусом с разрушительной программой, и каждое скрижальное изречение Андрея Найтова приправлено тонкими ядами адских лабораторий. Призрак дикого мальчика шел за мной по пятам, и ангел-хранитель возревновал к нему. Не идолам ли служу? Не иду ли в огонь? Жарко.
Сову я выловил в гардеробе. Она сделала вид, что уже собирается уходить, и стала путаться со своим каракулевым пальто. Я подскочил как ловкий швейцар и помог ей облачиться.
Шли мы медленно, в суровом молчании. Я вспотел от внутреннего напряжения, точно тащил на буксире крейсер с пробоиной. Рыжий чертенок шептал мне в ухо: "И не стыдно вам, Андрей Владимирович, разыгрывать пожилых женщин?.." "Подождите, я устала, у меня венозные ноги, давайте присядем в сквере," -- взмолилась Алиса таким растерянным голосом, точно убийца вел ее в западню и жертва пыталась протянуть время. Я стряхнул со скамейки сухие листья. Сова тяжело отдышалась и положила под язык таблетку валидола: "Сейчас переведу дыхание. Голова кружится. Этот восьмой класс, знаете ли: И сердце сегодня схватило". Я взглянул на часы и понял, что Гелка давно уже бесится, если только, не дай Бог, не проверила содержимое холодильника и не нашла эстафетную бутылку:
Кое-как, на третьей скорости мы доплелись до бункера, выйдя живыми из троллейбусной давки. Волнуясь, я позвонил в дверь. Рыжая актриса долго не открывала, я нервно искал в карманах куртки ключи, Алиса заметно недоумевала и осторожно спросила: "Разве вы живете не один, Андрей?" Тут я торжественно приклеил ей на лоб свой фальшивый козырь: "Сейчас я познакомлю вас со своей будущей женой! У меня фантастическая жена!" На лице Алисы читалось крайнее удивление и любопытство. Она поправила очки и приосанилась. Вдруг щелкнули замки, зазвенела цепочка и показалась испуганная мордочка рыжей хулиганки: "Привет!"
В гостиной еще витал провокационный дух вчерашних возлияний, но, слава Богу, Гелка догадалась убрать со стола (представляю, скольких сил ей это стоило). Только когда мы расселись в молчании в разных углах комнаты, я понял всю абсурдность и фальшь ситуации -- сошлись на моей территории трое по-своему несчастных, скорее всего, психически нездоровых людей, да и к тому же экстремально одиноких. Кому, что нужно было доказывать? К чему все это?
Гелка пыталась разрядить молчание, поджала накрашенные губки и кротко, как овечка, спросила:
-- Ну как прошел сегодня день, дорогой?
У меня волосы встали дыбом от такого выпада, но я равнодушно ответил:
-- Ну как тебе сказать? Новая тема, конечно, очень трудная, деепричастия для шестиклассников сложная тема. Но я: люблю детей. Ты знаешь, как я люблю детей:
-- И я люблю детей! -- радостно заявила Гелка. -- Кстати, забыла тебе сказать: У нас будет ребенок! Славно, правда?
Меня прошиб холодный пот. Я понял, что рыжая дура поддала и нарочно издевается. Сова моргала и не могла понять -- то ли ее разыгрывают, то ли она попала в общество двух полных и законченных идиотов. У меня запрыгало сердце, а Гелка продолжала:
-- Ты кого хочешь, мальчика или девочку? Или, хи-хи-хи, пингвинчика или чебурашку? А?
Мне ничего не оставалось делать как отвечать на дурацкие вопросы. Я старался сдержать дрожь в голосе:
-- Конечно, девочку. Зачем нам в доме мальчишки? -- сказал я сквозь зубы и понял, что сморозил глупость. Гелка расхохоталась:
-- Ой, какие мы агрессивные! А я рожу тебе, Андрюшка, богатыря! Кстати, может быть, чаю выпить? Бабушка любит чай? А?
Сова побледнела и сурово отрезала:
-- Я не бабушка. Я заслуженная учительницы России.
Гелка сделала вид, что не расслышала этой фразы, и стала вести себя еще более отстегнуто:
-- Да что уж этот мутный чай пить? Пусть пьют его китайцы, да? Давайте-ка хлопнем чего-нибудь покрепче, а? Выпьемте, добрая старушка:
Я недооценил степень опьянения Гелки. Моя рыжая была решительно пьяна, пьяна в жопу. Это был полный провал. Гелка убежала на кухню и вернулась с бомбой армянского коньяка:
-- Что ты так смотришь на меня, Андрюша, блядь? Что, опять я не права? Что, я не могу выпить по-настоящему? Это занятие мне искренне нравится. Единственно достойное занятие в эпоху всеобщего национального невроза. Я опять не права, да? Выпей со мной, дурак, лучше будет! И бабушка выпьет с нами рюмочку, правда?
К моему глубокому удивлению, Алиса как будто получала удовольствие от мерзкого фарса: она смотрела на меня с видом победительницы, точно говорила: "Я всегда знала, что вы клоун. Посмотрим, что будет дальше, сударь:" Она изобразила улыбку и менторским тоном обратилась к рыжей:
-- Почему бы и не выпить рюмочку в хорошей компании, милочка: Но как же ваш будущий ребенок?
В ответ Гелка оседлала своего черта:
-- А я хочу родить дебила, кретина, гермафродита, продолжая традиции русского генофонда. По крайней мере, он будет счастлив в стране дураков! Маленькие ласковые дауны, ручные плюшевые зверьки, детоньки мои! Не выскабливайте зародышей, непутевые мамаши, достойному правительству оставьте на попечение своих достойных детишек: Бр-р-р:
Я ничего не мог поделать, это говорило вино. Вино, столь долго молчавшее в тесных дубовых бочках и наконец выпущенное на свободу. Солнечный дикий виноград был вплетен в рыжие волосы дьяволицы, и Гелка продолжала беситься на своем медленном огне. Она всегда отличалась яркими импровизациями. Мне хотелось провалиться на месте, но, стараясь казаться невозмутимым, я хлопнул стопку и закусил долькой лимона:
-- Нам надо посекретничать, ты немного отдохни, Гелла.
Я развязно взял Сову под локоть, и два педагога переместились в спальню. Лицо Алисы в свете синего абажура казалось опухшим и мертвым, она глотала воздух, как рыба, выброшенная на песок, но смотрела на меня насмешливо, с язвительным прищуром.
-- У вас действительно фантастическая жена, Андрей. Трудно вам с ней будет: Эти современные девушки:
Она не закончила фразу и стала испуганно вертеть головой по сторонам.

-- Ну и что? Кто из вас первым вступил в дерьмо? Почему так разит дерьмом от всех? Я даже душ принимать брезгую в этом доме. Вы видите, бабуля, что мой муж -- обыкновенный педераст. Пе-де-раст! Самой высокой марки. Смрадный, но ужасно милый грешник. Мне кажется, он меня уже заразил СПИДом: Но я все равно его люблю. Люблю безумно голубую сволочь:
Алиса спросила:
-- Это правда, Андрей?
-- Это: это: похоже на правду, дорогая Алиса Матвеевна. Это было бы правдой:
Сдаваться надо было красиво, но Гелка вдруг бросилась целовать меня, повалила на кровать, так рванула мою шелковую рубашку, что пуговицы полетели во все стороны. Я в ярости оттолкнул агрессивную дуру -- она как-то безвольно упала с кровати, как тряпичная кукла, опрокинув торшер и туалетный столик: Мой мир, мирок рушился на глазах, по комнате прыгали бесы, и, пока она не позвала на представление самого хозяина тьмы, я вновь попытался овладеть ситуацией, только чего уж там! Алиса была в шоке. Гелка притихла в углу, обняв коленки. Только сейчас я заметил, что она одела мои старые джинсы с разорванными коленками. Где-то наверху бренчало пианино. Стравинский. "Весна священная". Поистине разрушительные ритмы любимого балета, и очень кстати. Я связал концы рубашки крепким узлом, неторопливо закурил и произнес чужим, изломанным голосом:
-- Еще раз извините за малохудожественный спектакль, Алиса Матвеевна. Уже темно, я вызову вам такси.
-- Будьте так любезны, Андрей Владимирович. Вы будете в школе в понедельник?
Я почему-то пожал плечами.
Такси приехало на удивление быстро. Алиса брезгливо отказалась от моих денег. Дверь машины хлопнула так, что екнуло сердце. Я чувствовал себя опустошенным, выжатым как лимон. Рубашка прилипла ко взмокшей спине. В спальне рыжая опять присосалась к бутылке -- провинившаяся кошка, исчадие ада, чудовище:
-- Ты чудовище, Гелка. Ты просто огромное рыжее чудовище. Скотобаза.
-- Прости, я, кажется, перегнула палку:
Я хлебнул коньяку. А что, собственно, произошло? Ничего не свойственного нам как людям случиться не может: Подумаешь, маленький бардак в большом бардаке. Ну не буду я работать в школе -- Бог с ними, с копейками. А не посадят ли меня в тюрьму? За что? Я не насильник. Сплетни? Хуй с ними, я и так уже оброс легендами.
Я откупорил другую бутылку и налил себе полный стакан:
-- Питие. Бытие. Забытие. Твое здоровье, гаденыш: Тебе плеснуть в лампадку?
Мы крепко, красочно напились. Гелка с рассеченной губой и в моих сексуальных штанах была похожа на мальчика и даже показалась мне привлекательной. Я и сам разделся до плавок и врубил музыку. Мы стали прыгать по комнате. Рыжая нашла где-то вибратор, приставляла его к чреслам и кричала: "Я тебя трахну!.." Мы так резво разыгрались, что решили не открывать дверь, когда раздался настойчивый звонок. Наверное, соседей оглушили музыкой: Гелка помахала вибратором: "Да, таким хуем хорошо глушить соседей. И чертей". Но звонок не унимался, звенел в воспаленной голове, слабый ток пропускали по нервам, брызгали расплавленным металлом, тысячи детей жевали толченое стекло. Звонок не унимался:
Я быстро накинул халат, нетвердой походкой подошел к двери и резко отворил ее: Неприветливая, растерянная и породистая морда ночного визитера. Секундное молчание. Оживление:
-- Я: Я таксист:
-- Очень приятно, а я как будто учитель. Действительно, от вас разит бензином. Я очень сожалею, но мы не заказывали такси:
Гелка за моей спиной крикнула: "Мы катер вызывали!"
-- Слушай, командир, мне не до шуток, -- отрезал таксист, -- вам, я вижу, весело, но что с бабулей-то делать?
У таксиста руки ходили ходуном. Я никак не мог трезво оценить ситуацию, но последующая его реплика оказалась нокаутирующей:
-- Довез ее исправно за полтинник, понимаешь, а она из машины не выходит: Глянул в зеркало -- голова набок у бабули. Вот дело-то какое: Думал в больницу гнать, а у ней уж и руки холодные. Чего делать-то, командир?
Сначала это было как серпом по яйцам, но постепенно мой шок стал приобретать оттенок ликования. Я кристально протрезвел во мгновение ока, быстро запрыгнул в джинсы, набросил кожанку. Мы выбежали к машине. Модернизированный гроб "Газ-24" дразнился мигающими катафотами, блестел черным лаком, луна гуляла по ветровому стеклу. Грузное тело Алисы мертвело на заднем сиденье -- я открыл дверь и замерев долго смотрел на римский величественный профиль мертвой учительницы: она крепко сжимала на коленях дамскую сумочку, лицо ее было совсем чужим, подбородок со старческими волосками отвис, а стеклянные глаза все еще смотрели на щелкающий счетчик. Разило мочой. Мертвое тело в ночной машине. Какой ужас. Она приехала ко мне обратно, побежденная собственной победой, моя дорогая Алиса Матвеевна: Растерянный толстозадый таксист ходил вокруг машины и причитал: "Во угораздило! Как чувствовал сегодня, не хотел выезжать в ночную смену. Чего делать-то, командир? Забери ее, а?" Я попытался мрачно поиграть: "Куда я ее заберу? Она мне не родственница, но ваша пассажирка. Умерла на вашей территории, вот и везите куда хотите", но тут же похлопал ошарашенного водилу по плечу и ободрил: "Ничего, шеф, сейчас разберемся: Садись за баранку, дуем к ближайшей больнице, это их работа и милиции -- надо подтвердить факт смерти, опознать тело, составить протокол, сделать экспертизу, обмыть, одеть и все такое прочее. За издержки заплачу".
Алиса совершала последнее путешествие по родному городу. Моросил мелкий дождик. Сладко горели фонари. Мы делали своего рода круг почета -- проехали мимо школы, потом по мосту. Шины шуршали по заваленной листьями аллее, лодка Харона ныряла в старинные булыжные переулки, качалась на волнах работающего радиоприемника, где депутатик рассуждал о растущей инфляции. Таксист покачал головой и спокойно, по-хозяйски отреагировал: "Да, растут цены, командир. Вот бензин подорожает, совсем без работы останемся:"
Миновав бесконечную серую стену военного госпиталя, мы проехали сквозь ржавые ворота городской больницы, где мне предстояло пройти вместе с душой провинциальной учительницы серию изощренных мытарств и привычных унижений. Дежурный санитар развел руками, вышел посмотреть на тело, точно я возил по городу восковую скульптуру из музея мадам Тюссо и всем показывал ее за деньги. Выбежали две мокрые курицы в белых халатах, с болезненным любопытством глазели то на меня, то на труп, явно подозревая меня в убийстве. Воскрес какой-то заспанный доктор и поразил фразой: "Мы имеем дело с живым материалом, а мертвым материалом занимается милиция. В любом случае, вам придется везти ее в другое место, наш морг переполнен:" Милиция приехала через час, два лейтенанта грубо затолкали нас в больничную приемную для составления протокола. За перегородкой раздавался настойчивый бас, точно голос диктора за кадром кошмарного сна: "Я же сказал, что у меня даже ключей от морга нет:" Прояснив ситуацию, менты заставили нас же перенести тело в их воронок на невесть откуда взявшемся сыром брезенте, хлопнули дверцей и умчались в неизвестном направлении.
Повеселевший таксист подбросил меня до дома, где забылась в своих тревожных сновидениях моя Гелка, где сквозь шторы уже брезжило невыносимое похмельное утро. Рыжая спала прямо на полу. Я осторожно перенес ее на кровать, укрыл пледом, заглотал остатки коньяка и в смертельной усталости рухнул рядом.
Мне снилось очередное светопреставление: наша широкая кровать стоит посредине городской площади, мы невозмутимо, как сторонние зрители, смотрим в военное ночное небо, где взрываются самолеты, перекрещиваются пучки прожекторов и висят меланхолические иллюминированные дирижабли. Горят здания, люди бегут в укрытия, но посреди всей паники на площадных подмостках красивый юноша в белой рубашке поет святотатственную песню, начинающуюся фразой: "Иисус Христос, помолись на меня:" Хор мальчиков подхватывает рефрен: "Иисус Христос, помолись на него:" Я помню даже бравурную, дьявольски зажигательную мелодию. В другом эпизоде я нахожу в школьном кабинете зоологии заспиртованную в банке голову Алисы, пытаюсь прочитать латинскую табличку, но тут в кабинет заходит привлекательный подросток и с безумной страстью начинает целовать меня и хватать за член. Я разрываю его школьные брюки. Мальчишка ложится на парту, закидывает ноги в белых носках на мои плечи и стонет, закусив до крови нижнюю губу. Я отдал бы все богатства Индии за звезды и стоны, за пульсирующую у виска голубую жилку и воробьиное сердцебиение. Ты моя смерть и жизнь. Опалы. Аметисты.
Сумасшедший алхимик Андрей Найтов вырастил в пробирке нужного человечка, гомункул уже умеет говорить и смеяться -- попробуйте сказать, что я не имею права на свое создание! Он вышел из пекла моих одиноких ночей, моих звездных войн. А может быть, мне привезли его в подарок из морского путешествия, подарили как дикого зверька, который ненароком потерялся в ночных огнях большого города? Я ищу его. У него выгоревшая челка, шрам на месте аппендикса в семь швов, родинка на левом плече. У него флейта в потертом портфеле и упаковка презервативов. (Нет, презервативы у меня в верхнем кармане куртки вместе с заграничным паспортом и снотворными таблетками "Родедорм". Вон он в цветном развевающемся шарфике прокатил на роликах, вон он стоит на трамплине за прозрачной стеной зимнего бассейна, вон он в костюме Пьеро улетает в весеннее небо со связкой ярких шаров, и мокрая акварель брызжет мне в лицо.) Если бы ты был только вымыслом, только романтическим героем в типических обстоятельствах! Но ты спокойно и свободно существуешь рядом, дразнишься веснушками, играешь в компьютерные игры, облизываешь подтаявшее мороженое и тайком листаешь порнографические журналы, растрачивая терпкое семя, живую росу наших созвездий.
:Пробуждение было тяжким. Я долго не мог отыскать дверь или хотя бы старую калитку в этот мир. Мир не впускал меня, как хозяин не впускает в дом непрошеного подозрительного гостя, ибо всякий приходящий незнакомец должен знать условный пароль. Я забыл свой пароль, но это имя появится позже, и имя это -- Денис. Альфа и Омега. Начало и конец. Разбудил меня ангел-хранитель, и "ото сна восстав, благодарю Тебя, Господи:" Первое, что я увидел -- свежие, обалденные белые розы на письменном столе, коробка шоколадных конфет "Черная магия" и бутылка "Советского" шампанского. В комнату вошла розовая Гелка и поцеловала меня в пересохшие губы: "Немного подкрепиться? Как тебе мой натюрморт?" Глядя на запотевшую бомбу ледяного шампанского, я чувствовал себя рыбой на горячем песке. Не произнося ни слова, я идиотски улыбался, показывая пальцем на бутылку, и издавал странные звуки. Гелка откупоривала бутыль целую вечность и явно дразнила разбитого, побежденного и безвольного писателя. Наконец стрельнула пробка, и полный богемский бокал, покачиваясь, поплыл к жаждущему человеку, потерявшемуся в суровых пустынях бытия. Наверное, так безумный весенний соловей полощет горло звуками от полноты рассветного счастья, как я выпивал виноградную влагу, полную солнца, дождя, свежей зелени, мальчишеских улыбок, танцующих звезд, южных ночей, жемчужин и музыки. Искристая терпкость вдохновенья разливалась по теплым венам, в голове потихоньку зажигались огоньки, и я вдруг понял, что прошлого не существует! Это было, но прошло как прошлогодний снег. Не было моих надуманных фобий, не было никакого мертвого тела в ночном такси, все это осталось в дневнике провинциального посредственного актера, который давно уже умер от передозировки, не оставив следа даже в кратких газетных рецензиях. Только старый театральный гардеробщик и вспоминает его, потому что имел слабость быть любовником покойного:
Нетрудно догадаться, что Гелка побежала и за второй, и за третьей бутылкой, пока в моем бумажнике не осталась жалкая мелочь, которой хватило бы только на льготный билет в ад для Андрея Найтова и его карнавальной спутницы. Пусть это звучит оскорбительно, но мы устроили настоящие танцы на гробу Алисы, которая только вчера предвкушала скандал вокруг моего честнейшего имени, а сегодня лежит где-нибудь голая на грязном кафеле битком набитого морга. Тело наверняка уже окостенело, руки на груди связаны веревочкой, кровоточит грубый шов во весь живот, лицо накрыто тряпкой, бирка на щиколотке, а рядом резиновые перчатки и длинный кривой нож. Протокол вскрытия под синей лампой испещрен безумным, летящим в небытие почерком: "Покойник -- учительница. Земной возраст неизвестен. Созвездие, видимо, Скорпион. На груди крестик из желтого металла. Облупившийся красный лак на ногтях. Вскрытие произведено в октябрьскую ночь, при полной луне, в присутствии невидимых свидетелей четвертой фазы Сириуса. Видимо, слетелись птеродактили (было слышно хлопанье крыльев). За окном шумело море. Покойная периодически издавала глубокие сиплые вздохи и пыталась согнуть в колене правую ногу. Внутренние органы -- без видимой патологии, но крупная фиолетовая жемчужина найдена в сердце (запечатана в футляр и отправлена Великому Ювелиру). В левом полушарии мозга найден радиопередатчик размером с ячменное зерно, настроенный на волну КГБ 1974 года. Профессиональная высокохудожественная татуировка на правой ягодице: профиль педагога Макаренко (см. фото). Матка деформирована, в ней найден мертвый зародыш песчаной зеленой ящерицы, занесенной в Красную Книгу СССР в 1992 году. Вскрытие осуществлялось в сопровождении скрипки и австралийского диджериду. Писать трудно, потому что кто-то постоянно стучит в дверь и смеется: Друзья мои, друзья мои, времени осталось столь мало, что вы не поверили бы, если бы кто открыл вам сроки. Уходите в горы. Красный арлекин:" Я представил, как бледный патологоанатом целует Алису в холодные губы и стрекочет ей в ухо что-то жутко гениальное на дельфиньем языке. Хичкоковские ужасы пульсировали и разрастались, пока я не погасил этот пожар стаканом смирновской водки. Водку мне хотелось пить именно из граненого стакана, залпом, безо льда и закуски. Полуживая Гелка сидела в кресле, ее губы и щеки были вымазаны шоколадом. Разве она виновата, что коммунисты делят приватизированную собственность, депутатики делят заграничные командировки, а президент любит играть в теннис? Я никогда не интересовался свинской политикой и ее творцами, но тонко чувствовал вибрацию времени, особенно, когда приезжал из сонной провинции в мегаполис Москвы, уже замутненной черной энергией митингов. Вся эта тяжесть оседала в подземных переходах, в засоренном эфире болела голова. Лица москвичей закрыты, глаза зашторены, о великой эпохе напоминали только станции лучшего в мире метро. Где вы, москвичи? Где Москва моего детства, где мои воздушные шары, бескозырка и мороженое "Бородино"? Почему люди больше не улыбаются? Почему живописные столичные дворики так захламлены и пустынны? Почему разрушается даже камень исторических особнячков? Миллионы невидимых упырей в смертельной тоске слоняются по улицам, сидят на скамейках Александровского сада, иногда присасываясь к гражданам для энергетической подпитки. Идет борьба уже не человеческих, но вселенских сил, и, чтобы не сойти с ума от составляющих мифологемы "Ад", русские люди выпивают астрономическое количество алкоголя. Кто знает, может быть, водка иногда и спасала Россию -- аллилуйя чистой как слеза, как поцелуй на морозе бутылке! Может быть, уберегла, хотя бы от подлости: Однажды июньским полднем я увидел, как бабочка-капустница села на сверкающий штык часового у дверей ленинского мавзолея. Это был добрый знак.
Москва была городом моей третьей великой любви. Я, чистый провинциальный юноша, приезжал на семинары литературного института, внимал своему мэтру, поэту Юрию Левитанскому, который и представить не мог, что через два часа я буду целоваться в знаменитом сквере литинститута с милым стройным панком Бертиком, поглаживая его колючий оранжевый ирокез. Бертику было шестнадцать, он чем-то был похож на врубелевского Демона. Свою гомосексуальность он старался держать в тайне, иначе грубые панки исторгли бы моего зайчика из своей среды. Я до сих пор не понимаю, зачем он панковал -- видимо, его сверхчувствительность, нежность и подростковая гиперсексуальность нуждалась в такой защитной мимикрии. Я не могу вспоминать без улыбки наши первые, неопытные любовные игры: Бертик долго не соглашался на пассивную роль -- не то чтобы он не хотел этого, но в таком возрасте особенно находишься во власти комплексов и ветхой морали с генетическими родовыми запретами. Вы и сами знаете, наши мальчики в первый раз всегда колеблются, краснеют как девочки. Я терпеливо ждал и не требовал "этого" от моего принца. Наконец вулкан проснулся после вечеринки с вином и травкой в одном подмосковном гнездышке: Как талантливо он отдавал себя! Ему было больно. Какие стройные, мускулистые и загорелые ноги бились в экстазе! Так работает пловец на длинной дистанции: кроль, брасс, баттерфляй, опять кроль: Терпкий пот, взмыленная постель, играющие бедра и мускулы. Бертик был ненасытен, и я трахнул его шесть раз в ту ночь. Бледные, изможденные, с кругами под глазами, но безнадежно влюбленные и счастливые, мы отпраздновали на следующий день нашу брачную ночь в ресторане "Арагви" (накануне я как раз получил денежную премию журнала "Юность" за лучшую поэтическую публикацию того года). Выйдя из кабака, мы надули презервативы и шагали взявшись за руки с этими фаллическими воздушными шарами по ночному Арбату, декламируя лозунг "Свободу сексуальным меньшинствам!" К счастью, нам никто не набил морду. Я думаю, что в нашей экспериментальной стране это была первая незарегистрированная демонстрация гомосексуалистов. Где ты теперь, мой Бертик? Кто целует тебя? Сейчас я еще немного выпью и достану из верхнего ящика стола твою фотографию, присланную из Израиля, куда ты уехал с лысым папашей-ювелиром и ушастой предпубертатной сестрой в общенациональной панике, попутно уклоняясь от военной службы в советской армии. Коротко на обороте: "Привет с обетованной земли. Люблю." Горячие и скупые слезы я глотал вместе с водкой. Гелка выхватила фото из моих рук и заметила: "Вот это глазищи! Какой милый звереныш:"
Меня колотил нервный озноб, и эмоциональные потери последних безумных дней обернулись столетней усталостью. Я вступал в полосу отчуждения, и, чтобы снять остатки ненужного опьянения, принял ванну с минеральной солью. В этот вечер я даже забыл накормить любимого Мура. Спешу отчитаться в очередном ночном кошмаре: в комнату входят два санитара с пустыми носилками и говорят: "Идите и забирайте ее".
Ранним утром я напоил своего апокалипсического коня бензином и, рассеивая туман желтой фарой, помчался по просыпающемуся городу. Тонкий лед на лужах хрустит под протекторами шин. Смолистая терпкая осень превращается в янтарь, ночные арлекины и клоуны покинули город, оставив конфетные бумажки и серпантин на тротуарах, на ветровых стеклах припаркованных автомобилей застыл яичный желток, точно накануне прошумела вальпургиева ночь Хэллувина -- действительно, иначе как разгулом темных сил не назовешь события последних суток. Я смотрю на часы и поддаю газу. Мой мускулистый кузнечик резво разогревается, ныряет узкими улочками, лавируя в непроходимом траффике. Я люблю утренний город, когда моют витрины, раскрывают магазины, когда от скандальных газет еще пахнет свежей типографской краской. В моем похмельном сознании цветочный ларек похож сегодня на свежую могилу в венках; мясник развешивает освеженные туши за стеклом гастронома, и мне кажется, что сейчас он подвесит рядом с забитым ягненком тело Алисы Матвеевны с обрубленными конечностями; в каждом встречном такси мне мерещится алая пивная рожа знакомого водилы: Я давно заметил, что люди одинаковых профессий всегда бывают чем-то похожи друг на друга. Вот мясники, к примеру, всегда розовощеки.
Черным вороном лечу я в свой заповедник с известием о скоропостижной, странной смерти старейшего заслуженного педагога. Наверное, я давно уже должен был оповестить об этом коллег хотя бы по телефону, но в продолжении алкогольной эстафеты ни о каких мотивированных действиях не могло быть и речи.
В учительской за две минуты до звонка я застал трагикомическую компанию щебечущих учителей: мумифицированная тощая историчка с просвечивающим сквозь ржавые волосы черепом (череп ее тоже, в некотором роде, был уникальным -- такие деформированные горшки с вытянутой затылочной областью встречались у жрецов древней цивилизации инков), необъятная цветущая математическая матрона близоруко склонилась над классным журналом, и ее водянистое тело приняло очертание стула, на котором она странным образом умещалась; молодой преподаватель английского Костик, одетый как лондонский денди, вслух осуждал какого-то мелкого пакостника, пририсовавшего усы к портрету Ельцина, портрет был тут же продемонстрирован. Здесь же находилась преподавательница этики и психологии семейной жизни -- вертлявая болтливая обезьянка, заядлая курильщица с капитальной штукатуркой макияжа на увядающем лице, семейная жизнь которой, по слухам, сама по себе была сплошной этикой и психологией. Слава Богу, тут же был директор Карен Самуилович, происхождением, видимо, из кавказских евреев и, по определениям наших глупых наседок, -- "импозантный и очень представительный мужчина" с вывалившимся наружу животом и циррозной печенью. Он дружески похлопал меня по плечу, осведомившись о моем настроении, но, не дождавшись ответа, посмотрел на часы и озабоченно пробормотал: "Что-то нет пунктуальной Алисы, у нее сочинение в девятом:"
Тут прозвенел пронзительный звонок, но я нарочно встал у двери, собрался с духом и произнес глухим голосом: "Друзья мои, я должен сообщить вам, что вчера вечером умерла Алиса Матвеевна Калинкина. Вот:" Напряженное молчание. Кто-то вскрикнул. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке прозвенел трамвай. Этот момент был не лишен некоторой торжественности. Когда дикторы вещают о смерти выдающихся людей или государственных деятелей, их поставленный голос вдруг начинает фальшивить -- фальшивая глубина, почти актерский трагизм. Даже скорбящие изваяния ангелов на отеческих надгробьях в некрополе чаще всего закрывают лицо ладонями, чтобы посторонние не увидели лукавую улыбку или усмешку, или просто печать равнодушия. Ну уж мой-то ангел спрячет лицо просто от жгучего стыда и полной беспомощности перед бездарным фарсом, который назывался личной жизнью Андрея Найтова. Меня знобит сейчас от этой мысли -- арлекин, видимо, уже пьет шампанское на том месте, где будет зарыт мой бутафорский ящик. Да вы только представьте сейчас, что уже где-то растет дерево, из которого будет сколочен ваш гроб! Смерть надевает маски, играет с нами на расстоянии вытянутой руки и смотрит глазами любимых людей. Какие фотографии памяти я буду лихорадочно сжигать в ослепительных вспышках угасающего сознания? Вот одна из любимых. На даче Рафика ты сидишь на ступеньках рассохшейся деревянной лестницы, ведущей от пристани на горку -- к полуразрушенному храму. Отцветающий белый шиповник перекинулся через темные жерди перил. Вот подул ветер, и лепестки облетели на мокрые ступеньки (с тех пор это ощущение хрупкости, недолговечности и незащищенности мира не покидает меня). Ты смотришь вдаль, по Волге плывет пароходик, у самой воды несколько перевернутых лодок. Старенькие джинсы. Обветренные губы: А вот я, восьмилетний, бегу по откосу в бескозырке, с бумажным змеем. Стрекозы над вечерним прудом. Ласточки низко пред грозой. Кукла арлекина из разноцветных лоскутков в детской спальне.
Признаться, я ожидал большего эффекта от мрачного известия. Я не хочу подозревать сослуживцев в эмоциональной черствости, но не у всех сострадание получилось искренним, не у всех. Вначале это было нечто вроде всеобщей растерянности не перед самим фактом смерти конкретного человека, но перед величием смерти вообще, затем растерянность конкретизировалась и стала приобретать совиные очертания покойной. Я чувствовал, что ее одичавшая от беспомощности душа металась рядом, недоумевая перед грубой фактурой материального мира. Невидимые небесные арлекины не подпускали ко мне вампирический сгусток того, кто был на этой земле Алисой Матвеевной. Я почти уверен, что и с того света она продолжала ставить мне мелкие капканы, читала вместе со мной мои глубоко личные письма, толкала под руку, мешала водить мотоцикл. Впоследствии я иногда чувствовал наплывы бледной немочи, энергетической опустошенности, ночами стала прокручиваться одна и та же кассета черно-белого сна из адской видеотеки, явно подброшенная старой совой -- в этом сновидении она неизбежно побеждала моих арлекинов, сбрасывала их с лестниц, крутила в центрифуге ржавой стиральной машины, заспиртовывала в мутно-зеленых огромных бутылях, истыкивала иголками и булавками, вешала в сумерках на березах, толкала под черные автомобили с безумными красными фарами: Только какой вред можно причинить обыкновенным тряпичным куклам? Хозяин их бережно заштопает, подкрасит и опять положит в свой дорожный чемодан или подбросит в знакомый школьный портфель.
На экстренном совещании, устроенном директором, коллеги подвергли меня пристрастному допросу. Я выглядел уставшим, но внутреннее напряжение было на пределе. "Да, так оно и было. Знаете, двум литераторам есть о чем поговорить, поделиться опытом, тем более, у меня были некоторые вопросы по новому материалу, а вот тут как раз случай представился познакомиться поближе, по-домашнему. Все было так славно: И вдруг: Так неожиданно: Вернулась ко мне через полчаса:" Специалистка по семейной жизни разрыдалась, размазала тушь вокруг воспаленных глаз. Карен резонно поинтересовался, где же сейчас тело Алисы: Костик рассмеялся, но тут же смутился и покраснел. Очередная маленькая нелепость, несуразица и неразбериха во всеобщем российском бардаке надвигалась на меня -- я действительно не знал, где ее тело! Правда, долго искать не пришлось -- дежурный одного из милицейских отделений ответил по телефону, что "действительно, наша бригада отвезла тело неопознанной пожилой женщины позапрошлой ночью в анатомический театр военного госпиталя № 14". Боже мой, в какой еще театр? Почему неопознанной? Мы же какой-то протокол составляли!..
Мы прикатили в этот таинственный госпиталь на оранжевом школьном автобусе - я, Карен, Костик и математичка с золотыми зубами. Нам явно недоставало букетов и воздушных шаров по такому случаю. Дежурный в проходной требовал пропуск и после наших объяснений вызвал офицера, который оказался главным врачом. Этот рыжий бледный уродец начал демонстрировать свои военные замашки, грозил Карену забинтованным пальцем и лаял дискантом: "Профессор Павлинова уже ушла, а у меня ключей от патологического отделения нет. Приезжайте завтра утром: Кстати, пропуск выпишу только на одного -- у нас военная зона". Господи, почему ни у кого нет ключей от моргов? Или в целях особой секретности этот рыжий вояка проглатывает заветный ключ каждый вечер, чтобы утром торжественно выудить его из накрытого маскировочной сеткой унитаза? Рыжий ветеринар нацарапал как курица лапой пропуск на мое имя: "Гражданину Найтову А. В. разрешен единовременный проход на территорию спецгоспиталя №14 и в его патологоанатомическое отделение с целью опознания тела женского рода". Подпись. Треугольный штамп. Все как полагается, но я стал серьезно опасаться -- вход разрешен, но разрешен ли выход из секретного зоопарка? Как знакомое "тело женского рода" попало сюда без такого пропуска?
Быстро темнело. Бильярдный шар полной луны был подвешен над старым госпиталем, на колючей проволоке искрился иней. Вся Россия похожа на необъятную спецзону с ледяными равнинами, вышками, бараками и поруганными храмами. Забытые железнодорожные станции мигают в глуши слепыми фонариками, пьяные стрелочники не переводят рельсы, только волки воют на луну, и везде слышно, как бьют часы Спасской башни московского Кремля. Странно, но кажется, что былое величие моей страны заморожено только на время. Но какое сейчас безвременье, какой крепкий наркоз! Ностальгия моя. Лета. Летаргия. Россия.
Тень Алисы продолжала водить меня по мытарствам. После бессонной ночи я, забыв даже побриться, кое-как в утренней транспортной давке доехал до ее последнего приюта. Утром он уже не казался таким мрачным, и заиндевевшая колючая проволока над стенами блестела как новогодняя гирлянда. Красивый румяный лейтенантик, совсем еще мальчишка с нежным пушком над верхней губой, сопровождал меня по подземному переходу, стены которого были выкрашены красным. Парнишка шел впереди, и я любовался его стройной фигурой, легкой балетной походкой. Он даже грациозно покачивал бедрами. Странно. Разило гуталином, которым были начищены до зеркального блеска его яловые сапоги. С радостью продам идею для фотографа: стройный юноша в военной форме, но вместо тяжелых сапог -- балетные пуанты! Мне нравятся мужчины в униформе. Военная форма вообще действует на меня как красная тряпка на быка. Один мой знакомый, Сашка, студент мединститута, использовал эту слабость Найтова, когда я стал заметно охладевать к нему -- как-то летним вечером он завалился в мой бункер в парадной черной форме морского офицера. Чисто выбрит, сапоги скрипят, обтянутые стройные ножки, кожаный ремень. Массивная пряжка с якорем. Сашка любил мазохистские игры, и уже через несколько минут его задница краснела горячими отпечатками этих якорей. К слову сказать, этого симпатичного Сашку год назад зарезали в гостиничном номере в Ялте, куда он приехал развлекаться на каникулы. Я подозреваю, что он ошибся в выборе партнера. Деньги в его бумажнике были в целости и сохранности, как и золотой браслет на левом запястье. Убийцу не нашли.
Красный сюрреалистический коридор оказался бесконечным. На противопожарном щите висели огнетушители и какие-то адские крючья, горели синие лампы над множеством герметических дверей. Это пространство действительно было настоящей моделью ада. Наши шаги тревожно стучали в замкнутом подземелье, и с каждым шагом тревога нарастала. Я спросил прекрасного спутника, будет ли когда-нибудь конец бредовому коридору и какой безумный архитектор запланировал такую преисподнюю. Он ответил, что это бомбоубежище и что в морг можно войти и с другого входа, но та часть здания сейчас ремонтируется. Коридор был также моделью того знаменитого тоннеля, свет в конце которого приветствует всех новоприбывших. Я представил, что Алиса может выйти сейчас ко мне навстречу в своем темном платье, скромно улыбаясь и лукаво грозя пальцем. Воистину "анатомический театр".
Пахло формалином, и этот сладкий дурманящий поток усиливался. Мы остановились перед обитой жестью дверью, за которой был слышен плеск воды. Мой вожатый нажал на кнопку звонка, и этот умопомрачительный звук наверняка разбудил всех покойников. Щелкнул замок, и в беспристрастном свете люминесцентных ламп нас встретила женщина неопределенного возраста с бесцветным лицом: халат забрызган ржавыми пятнами, седоватые волосы собраны в пучок на затылке. Глаза мышиные и бегающие. Она держала кривой карцанг с зажатым тампоном и так пристально посмотрела мне в глаза, что стало как-то не по себе. Лейтенант разрядил паузу: "Познакомьтесь, это профессор Павлинова-Ширман. Вы, Изольда Моисеевна, покажите товарищу неопознанную:" Тела пухли на цинковых столах, прикрытые клеенками. Здесь же суетилась молодая ассистентка, обмывающая из резинового шланга тело бородатого мужчины -- вода с кровью и сбритыми волосами стекала почему-то не прямиком в канализацию, а в подставленный под стол пластмассовый зеленый таз. У трупа был рваный шов во весь живот и синяки на лице. На подоконнике лежали пироги и бутерброды с колбасой. Меня замутило. Ассистентка дебильно улыбалась и делала свою работу с каким-то патологическим удовольствием, а бесцветная моль: как ее: Бромбель, Шуман-Павлинова или: Ширман-Скорпионова торжественно откинула одну из клеенок. Это была Алиса. Странно помолодевшая, прозрачная, ненастоящая. Профессор Ширман сухо произнесла: "Забирайте ее быстрее, у нас своих хватает. Одевать сами будете?" Я в недоумении посмотрел на нее, потом на лейтенанта, но тот опустил глаза и вышел в коридор. Я понял, что за дополнительные услуги нужно платить, и твердо заявил: "Я заплачу сколько потребуется. И даже больше:" Павлинова заметно повеселела и стала бодро рекламировать возможный сервис: "Заморозить? Цинковый раствор в вены? Обтереть спиртом? Одеть-обуть? Полную обработку будем делать?" "Да-да, самую полную, пожалуйста, все, что вы можете," -- пробормотал я и, пятясь к выходу, запнулся о ржавое ведро с какой-то мутью. Вся липкая мерзость разлилась по кафелю, специфически благоухая. Ассистентка идиотски расхохоталась и, даже не надев перчаток, стала размазывать это амброзию по всему полу. Я поспешил побыстрее проститься с двумя безумными таксидермистками и в сопровождении армейского Адониса наконец-то вышел на свежий воздух.
В больничном саду сидели на скамейках коротко остриженные казарменные пациенты и с любопытством смотрели на человека в гражданском (точно так же больные звери в зоопарке смотрят на беспечную публику). На них были зимние больничные халаты -- длиннополые, черные и нелепые, так что можно было подумать, что на скамейках сидят молодые монахи, недавно принявшие постриг. Да и сам ложноклассический фасад госпиталя вполне подходил для богадельни. Почему-то было ужасно много ворон в холодном голом саду, и черные твари злорадно каркали на наши головы. В дополнение ко всем прекрасным впечатлениям я увидел дохлую мокрую кошку и лежащий рядом с ней кирпич, бывший, вероятно, орудием дебильного садиста.
Смерть Алисы как-то сблизила нас, смешных провинциальных учителей. Может быть, мы впервые по-новому посмотрели друг на друга -- с неосознанным чувством вины и беспомощности. Похоронные хлопоты всегда сближают людей, напоминая о недолговечности существования и иллюзиях материальности. Забудем мелочные обиды, друзья, возьмемся за руки! Как приятно встретить вас, дураков, на короткий миг в этом мире, в котором нет случайностей. Давайте соберемся по этому поводу в хорошем ресторане и просто так отметим великолепную встречу во времени и пространстве!
Но почему-то все похоронные заботы легли на мои плечи, точно я был самым близким приятелем или родственником покойной. Но мне все больше и больше было жаль бедную Сову, особенно после того, как мы с участковым милиционером и понятыми буквально взломали дверь ее опечатанной квартиры, чтобы описать имущество и выбрать что-нибудь из одежды в ее последнюю дорогу. Поверите ли, у старой учителки нечего было украсть! Экстремально одинокая, без дальних родственников, она не оставила никакого завещания. Да и что было завещать? На счете в банке -- жалкие гроши, в квартире хоть -- шаром покати.
Странные чувства испытываешь в доме покойника: все вещи предстают в новом свете, скорбят о владельце. Тяжелые пионы в вазе облетают на желтоватую застиранную скатерть. Громоздкий комод, который не вписывается даже в эту страницу -- куда его денешь? Только я один знаю, что пропели мне ржавые пружины, когда я сел рядом с плюшевым мишкой на старый зеленый диван. Я посадил этого несуразного медведя преклонного возраста к себе на колени и прошептал в потертое рваное ухо: "Прости меня, лохматый, прости". Уж он-то все понял. Оглядев комнату, я отметил, что у Алисы не было даже телевизора, зато домашней библиотеке кое-кто мог бы и позавидовать.
Впрочем, это были, в основном, кастрированные, выхолощенные классические издания сталинской эпохи -- тенденциозные хрестоматии, многотомные чернышевские, добролюбовы, разночинцы в грязных сапогах, народовольцы и прочие чудики, не говоря уж о педофилической макулатуре. Комната стеснялась своей наготы и безвкусицы, и фарфоровая фигурка меланхолического клоуна с зонтиком была единственной изящной вещицей в холодном совином дупле. Я попросил двух соседок выбрать из шкафа что-нибудь из одежды для покойной, но выбирать было явно не из чего -- так и пришлось Алисе в нарушение русского обычая предстать перед Судией в ее повседневном поплиновом платье, в потертых белых туфлях и с фальшивым жемчужным ожерельем на шее.
Наглые непрошеные гости пересматривали вещи, ментяра копался в ящиках стола и вытряхнул на пол пачку пожелтевших писем, которую я с равнодушного его разрешения бросил в свой кейс. Вообще, страсть к чтению чужих писем не просто праздное любопытство, но своего рода тонкое извращение, совокупление с тенями, и двойная энергия этого акта -- лучшее лакомство для обитателей низших миров. В этот же вечер я с избытком кормил мелких бесов и изливал свое семя на алтарь Сатаны. Это были письма отца Алисы, капитана Калинкина, отправленные с фронта в детскую коммуну имени Н. К. Крупской, где их с нетерпением ждал нескладный лягушонок -- самая идейная комсомолка Алиса с туберкулезным румянцем. Два фронтовых послания можно привести безо всяких комментариев.
"Здравствуй, мой зайчонок! Большой тебе коммунистический привет из горящей Германии!
Добиваем фрицев, скоро приеду, и мы будем вместе лопать эскимо на Красной площади. Жаль, мама наша не дожила до дней Великой победы русского народа над фашистской Германией. Здесь весна вовсю, цветут берлинские вишни, в освобожденном голубом небе -- наша авиация!
Наш повар подкармливает местное население пшенной кашей, встают в очередь с мисками, но как волчата на нас смотрят. А вообще-то, такие же люди как и мы, просто их гадина Гитлер обманул.
Какие-то провокаторы выпустили в город голодных зверей из зоопарка, вот вчера пристрелил двух медведей и обезьяну. Наши ребята надели на эту гориллу немецкую шинель и каску, и мы ее повесили над фасадом городской ратуши для устрашения. Скоро пришлю тебе фотку, где я сижу в обнимку с мертвой немецкой обезьяной -- она и вправду чем-то на Гитлера похожа!
Ты там не скучай, заинька, читай хорошие книжки, стране скоро понадобятся сильные, образованные люди. Еще раз пламенный привет. Папа."
Занимательно, правда? А это вот последнее письмо, из которого выпала сухая незабудка:
"Зайчонок, здравствуй!
Не вешай уши, скоро приеду к тебе в орденах и медалях, будешь гордиться своим папкой!
Ты пишешь, что жалко тебе обезьянку -- право, смешная ты какая, глупышка еще, хотя и взрослая девчонка: Это же была немецкая, вражеская обезьяна! А вот вчера, например, по приказу командира мы с боевым товарищем расстреляли пятерых подростков из "Гитлер Югент" -- мальчишки совсем, но держались крепко, поганцы, строчили из автоматов с костела св. Павла. Мы быстро этих змеенышей взяли. Одного из этих мальчишек очень долго сам командир допрашивал, а потом загнали мы их голых под фонтан и под музыку ихнего Бетховена из трофейного патефона такую фугу из Калашниковых сыграли!!! На следующий день, гляжу, какая-то бабуля в чепце цветы у фонтана оставила, точно не нарочно: Мы и эту старую ведьму списали:
Я все это пишу тебе, чтобы ты знала, что война -- не карнавал с фейерверками, а жестокая и трудная работа. По приказу Родины, за наших детей и матерей, за светлое имя Сталина я готов отдать жизнь. Вот так, зайчонок… А приеду я с подарками. Целую лапки. Твой папа:"
Интересно, как красный командир допрашивал немецкого юношу? Пытал, наверное, досыта напился крови, семени и пота, а потом еще долго вручную утолял свое горение. Я чувствую боль. Глубокую боль за тех мальчишек, отроков новой Библии, если таковую еще кто-то продолжит писать.
Алису похоронили поспешно. Тело выносили из школы. Школьный автобус долго не заводился. Я залил слишком много водки на поминальном обеде и настойчиво приглашал англичанина Костика к себе в гости, чтобы, как я выразился, "продолжить чудесные поминки". Слава Богу, он не разделил мои порывы. Красная морозная луна по дороге домой, жалкие ржавые листья. В автобусе я не отводил взора от симпатичного адолескента, который краснел под моим блядским обстрелом и застенчиво опускал глаза. Вслед за ним я вышел на остановку раньше, но мальчишка испугался и нырнул в какой-то темный переулок. Пошел мелкий дождь, на душе стало погано, и даже четыре кружки пива в заблеванном пивбаре "Колос" не отсрочили меланхолию -- наоборот, стало еще поганее. В желтом тумане я плыл домой. Меня заносило на поворотах, и редкие прохожие шарахались от моей тени. Я дошел до бункера на автопилоте, врубил "Шестую Патетическую", улегся на пол в мокрой куртке и стал перелистывать альбом со своими детскими фотографиями.
Детство. Мое детство. Наверное, мы начинаем играть самих себя, когда забываем о детстве. Я был царственным ребенком! Вот мальчик в клетчатом костюме, белобрысый (Господи, я же был блондином!), танцует с какой-то "снежинкой" на рождественском балу; вот принимают меня в пионеры, а вот школьная футбольная команда, мальчишеское братство, я обнял за плечо своего друга Егора Потемкина, в которого был влюблен: Как-то в восьмом классе мы отдыхали с ним в летнем спортивном лагере в приозерном божественном местечке, лето было просто Господне, полное тепла, благодати и грибных дождей, птиц и, конечно, любви. Мы покупали парное молоко в деревне, плавали на виндсерфингах, загорали, собирались вечером у костра. В общем, просто сказочное было лето. Если бы даже и с погодой не повезло, я все равно был бы счастлив, потому что рядом дышал мой Егор. Солнечные зайчики тех счастливых дней уже запрыгали по моей комнате. Мы резвились тем летом как два молодых дельфина в заветной лагуне -- как беспокойный ребенок не может спать без своих сосок и погремушек, без старого любимого медвежонка, которым играла еще маленькая мама. От Егора почему-то всегда пахло молоком, лесом и потом. Он обильно потел на футбольном поле, но иногда я упрашивал его не принимать душ после тренировки -- мне нравилось играть с Егором именно на потной постели, чувствуя особую остроту и терпкость запаха любимого человечка. Я просто схожу с ума от терпкого подросткового пота. Мы трахались с Егором каждую ночь, и перед извержением я нередко делал ему массаж: снимал шерстяные белые гетры с его загорелых икр, разминал ступни (он смеялся, брыкался как жеребенок), потом бросал на пол потную футболку, массировал мускулистую, почти мужскую спину и щеглиную шею. На десерт мне остается его спортивная попка, обтянутая боксерскими трусами. Я выключаю свет, мы долго обнимаемся и целуемся, переплетаются наши руки, ноги, судьбы, звезды, поднимаются вверх все шлагбаумы, взлетают все ракеты, брызжут фонтаны, стреляют фейерверки и хлопушки, вылетает пробка из бутылки теплого шампанского: Живая пена хлынула Егору на ягодицы. Моему мальчику больно. Чтобы не кричать, он сжимает зубами угол подушки -- соседи за стеной. Наконец наша космическая война с ядерными боеголовками завершается, взрываются последние звезды. Мы засыпаем в объятиях, смотря свои детские сны. Правда, тренер по художественной гимнастике, гноящая за стеной свой угол, явно что-то заподозрила и как-то утром спросила Егора: "Вы что там с Андреем, на роликах по ночам катаетесь?.."
Неожиданно мы открыли мерцающий мир ночных купаний -- в теплые ночи двое юношей спускались к озеру, бросали свои полотенца и одежды на старые мостики и ныряли в темноту и звезды, в черное зеркало космоса, в вечность и покой. Я еще никогда не думал, что приозерная тишина может быть так музыкальна. Немного жутко. Таинственно вокруг. Пригоршни звезд, летучая мышь в лунной дорожке. Все вокруг живет и звучит, какая еще есть на земле ненаписанная музыка! Все творения композиторов -- только малый отзвук симфонии сфер. Ты выходишь из воды, немного дрожишь, я ловлю тебя полотенцем, мокрого утенка, растираю, и мы возвращаемся к домику -- на свет синего ночника, оставленного специально, чтобы веселее было возвращаться. Греться, в постель. Снова и снова мы празднуем не только брачную ночь, но и соитие с природой, как дети лесника. А утром -- все еще влажная желтая кувшинка на подоконнике. Твой цветок, Егор:
Зазвонил телефон. Я долго определял свое местонахождение во времени и пространстве, Мур сидел на письменном столе и как будто перечитывал фронтовые треугольники полевой почты, нервно помахивая хвостом. Мне стоило немалых трудов твердо встать на глиняные ноги и взять телефонную трубку. Она показалась фантастически тяжелой. Звонил мой пропавший приятель Рафик, работающий тапером в ресторане "Сказка", где грубо пируют по вечерам мелкие криминальные элементы и вокзальные шалашовки. Он деликатно напрашивался в гости, а проще говоря, хотел провести со мной ночь. В другой раз я непременно бы отказал в гостеприимстве, но сегодня был рад любому существу, согласному разделить мое одиночество -- так утопающий хватается за каждую соломинку -- только бы не остаться наедине с самим собой, жутким чудовищем Андреем Найтовым: Рафик уже через полчаса сидел в моей гостиной, протянув ноги к камину. Как обычно, поддавший после рабочего дня, розовый и благостный, в узких полосатых брюках, в белом пиджаке, красная рубашка с бабочкой: Он благоухал ресторанными испарениями, и карманы его были набиты мятыми банкнотами (количество его чаевых точно отражало рост российской инфляции). Раф притащил с собой сумку с остатками пиршества кавказской свадьбы, которую он обслуживал. Мы выпили водки, закусили холодными ромштексами и ударились в воспоминания о бурных мужских сатурналиях на лодочной станции прошлым летом.
Те сборища носили криминальный характер, поскольку за мужскую любовь можно было запросто угодить за решетку или в психушку. Мы чувствовали удары гомофобии, но тем доверительнее были наши отношения в субкультурном братстве, в шутку нареченном "Клубом Сталина" -- во времена диктатора сексуальное инакомыслие приравнивалось к политическому, и именно кремлевский горец внес в закон пресловутую 121 статью. Компания на лодочной станции собиралась разношерстная -- актеры, музыканты, адвокаты, врачи, водители трамвая, просто безработные и даже священник. Все друг друга знают в маленьком городе, а это была модель настоящего равенства.
Как-то к нам на огонек пьяный Рафик притащил ответственного работника городской мэрии, и расслабившийся чиновник набросился на меня как медведь со словами: "Я тебя хочу!" Позже мы встретились в более официальной обстановке на вечере городской интеллигенции, и он не признал меня, повернулся спиной -- я еще никогда не встречал таких рекордных задниц, можно было подумать, что в штанах спрятана пуховая подушка.
Уставшие от игры в прятки, от косых взглядов сослуживцев, ходящие под дамокловым мечом безнравственного закона, оскорбленные и заплеванные, мы перевоплощались с наступлением сумерек на забытой лодочной станции, просто болтали, смотрели видеофильмы, выпивали. Но в том мире существовало только изменение состояний ("измененные" -- так наркологи называют подкрепившихся алкоголиков), но какие глаза цвели вокруг! Лодочная станция глядела горящими окнами на пустынный пляж с шезлонгами, тентами, обрывками газет и пустыми бутылками, а в окнах потустороннего мира гримасничали мои арлекины, и сквознячок смерти сдувал со стола разметанные листы этой рукописи. Было много театрального, хотя мы ничего и не знали о кэмп-культуре. Рафик, например, любил мерить женскую одежду и очень талантливо гримировался. Я иногда надевал короткую кожаную куртку, фуражку с орлом, рваные джинсы и высокие ковбойские сапоги. Священник, отец Арсений, снимал свою рясу, под которой полыхала экзотическая шелковая рубашка с попугаями и спортивные белые шорты "Адидас". Был среди нас и садомазохист Игорь Бертенев, нейрохирург, он приносил с собой веревку, наручники, но мне, слава Богу, не посчастливилось побывать в его камере пыток. Кстати, в моем провокационном альбоме есть интересные снимки, хотя и собирались мы довольно редко. Как-то после одной из таких ночей, с остатками грима на бледных лицах, полупьяные, мы завалились в церковь на утреннюю исповедь к отцу Арсению -- он встретил нас очень прохладно, исповедал, но к причастию не допустил.
С Рафом мы как-то незаметно угомонили всю бутылку, но из волшебной сумки появилась емкость красного сухого и фрукты. Мы болтали без умолку. Нам было о чем посекретничать, хотя языки наши давно опережали мысли.
Среди ночи опять взорвался телефон. На этот раз звонила безумная Гелка, просилась ко мне на ночлег с каким-то парнем, которого она подцепила в "Коломбине" и отрекомендовала как "неопытного милого котенка, согласного на постельное трио". Я подивился людской простоте, граничащей с наглостью, но Гелка упорствовала: "Соглашайся, Найтов, мальчик фантастически чувственен, и после определенной работы с моей стороны он упадет к твоим ногам спелой грушей:" Рафик же рассчитывал на квартет. Вымокшие ночные ангелы прилетели почти мгновенно, и пианист отдубасил в их честь "Вальс Мендельсона" на моем расстроенном пианино (я потом получу выговор от соседей с угрозой жалобы участковому за "ночные концерты"). Неопытный котенок оказался невзрачным выцветшим альбиносом, но он почему-то понравился Рафу. Мы танцевали под медленные саксофонные мелодии, менялись партнерами и пили, пили, пили: Принесенные Гелкой две бутылки "Столичной" для меня оказались роковыми, и на этот раз была моя очередь блевать в ванной. Из крана хлестала горячая вода, и я написал пальцем на запотевшем зеркале: "Прости меня, Алиса!" Прости меня, Алиса, ведь это я твой убийца, фатальный герой, это я в глубине своей мутной души давно желал твоей смерти, это я запрограммировал твой исход в адском компьютере, это я наколдовал, это мои тайные приказы исполняют черные арлекины, и мой арлекин оказался сильнее твоего дьявола! Аминь!
Последний саксофонный этюд "Нагила Нагила" мы танцевали совершенно раздетыми. На впалой груди альбиноса болтался медвежий клык на серебряной цепочке, и все уже были готовы катать шары на бильярдном поле кровати. Я разбросал по простыне лепестки роз, и мы провалились в черную дыру иной музыки, адского огня и африканских масок -- так аквариум, полный экзотических рыб, подогревают на медленном пламени, пучеглазые вуалехвосты бесятся в последнем танце, и сумасшедший аквариумист смеется сквозь запотевшее стекло.
* * *
В моей жизни есть пора, которая называется предчувствием любви -- среди глубокой дождливой осени вдруг проглядывает солнце, возникает радуга, осенняя ржавчина обращается в золото. В такую пору я и сам покрыт легкой позолотой и, к чему не прикоснусь, все обращаю в благородный металл, как царь Мидас. Нисходит удивительная благодать, разглаживаются морщинки возле глаз, просыпаюсь по утрам с ощущением счастья, предвкушая подарки. У Бога даров много, и Он приходит как Санта-Клаус под рождество -- с мешком, полным тайн. Состояние это неуловимо как солнечный зайчик -- нельзя зафиксировать и воспроизвести.
И в одно прекрасное утро, не помню, какого земного года, осенний мягкий свет был особенно теплым, краски были особенно ярки и помыслы чисты. Совершенная правда, что недостатки, которые мы замечаем в людях, это отражение наших собственных несовершенств, ибо в миг осеннего преображения я увидел окружающих по-другому, не в кривых зеркалах своих пороков, но в свете всепроникающей безотчетной любви. Это ангел-хранитель берет за руку заблудившегося путника и ведет заветной тропинкой.
Я до сих пор продолжаю постигать ценность того подарка, что был преподнесен мне в ту глубокую осень. Со дня совиных похорон прошло несколько недель, и я потихоньку начинал адекватно воспринимать действительность после алкогольного заплыва, приводил себя в порядок и даже бросил курить. По утрам занимался с гирей и эспандером, так что мышцы мои округлились, лицо посвежело, да и весь я помолодел: ну просто становись в витрину фешенебельного магазина и улыбайся прохожим улыбкой кинозвезды. Гелка, уже дошедшая до точки в своих экспериментах по постижению разных сторон этой жизни, как-то встретила меня на улице и отметила не без восхищения: "Ну, Андрюшка, тебе действительно тибетские монахи присылают эликсир молодости:"
В школьном скворечнике учителя обсуждали намеченную забастовку с требованием повышения зарплаты, и я шутил по этому поводу: "Вот и у меня денег осталось -- последние два мешка. Жизнь дала трещину". Мне предложили почему-то стать председателем забастовочного комитета, хотя я-то как раз меньше всех страдал от дефицита деревянных рублей, подрабатывая английскими переводами технической литературы и издавая небольшие сборники своих стихов. Надо заметить, что несмотря на патологическую лень и даже брезгливость к какой бы то ни было работе, у меня всегда водились деньги. И не то чтобы я любил деньги, но сами деньги любили меня, иногда так и прилипали к пальцам. Абсолютную бедность я всегда считал особой формой душевного заболевания.
Казалось, школьные коридоры стали светлее без Алисы, стало как-то легче дышать; на моих уроках больше не было недремлющего ока наставницы, и я без скромности замечу, что мои богослужения все больше отличались яркими импровизациями, а порой и оригинальными художественными открытиями. Я горел поэзией, и неведомое счастье подкрадывалось на мягких лапах к Андрею Найтову. Вот-вот еще полшага -- и оно настигнет меня, я уже чувствовал за спиной его горячее дыхание. Наконец это дикое животное кошачьей породы прыгнула на меня то ли с люстры, то ли с книжного шкафа заставленного Большой Советской энциклопедией в кабинете Карена Самуиловича, который широким кавказским жестом подарил мне классное руководство над питомцами Алисы, фавнами-восьмиклассниками! Карен сделал это торжественно, точно поднес мне стакан ледяного "Цинандали" и пожар красного перца на закуску.
Я волновался и весь горел, прижимая заветный классный журнал к груди, чтобы не было заметно, как прыгают мои руки. Я ликовал, я слышал победные небесные марши, мой путь был расцвечен флагами! Я тут же заучил наизусть сетку своего учебного расписания, которое пестрело красными счастливыми восьмерками, переворачивал его с ног на голову, но восьмерки все равно оставались восьмерками! Я выписывал огромные восьмерки на своем мотоцикле и с нетерпением ждал того дня, когда увижу всех своих двадцать семь Восьмеркиных -- из них четырнадцать девчонок и тринадцать мальчишек (кому-то девочки не хватило). Я прекрасно знаю, что среди них затерялся маленький принц, но я еще не знаю его имени, помню только, что он осветитель из восьмого "Б".
Осень, дай мне своего золота и чистой лазури. Арлекины, садитесь на свои небесные мотоциклы: Утром заветного дня я долго вертелся у зеркала, менял рубашки и галстуки, даже чуть было не подкрасил ресницы, но вовремя опомнился. Я облачился в белые вельветовые брюки, надел шелковую итальянскую рубашку (розовую -- подарок покойного медика Сашки), затянул голубой галстук, набросил светло-бежевый льняной пиджак и освежился одеколоном.
Тонкий лед на лужах особенно звонко хрустел под моими новыми ботинками в тот судьбоносный день. Какая-то пьяная баба в троллейбусе злобно прошипела в мой адрес: "Вон как вырядился, точно барин, сволочь-кооператор. Сейчас они все господами стали, пора революцию делать". Ее небритый мутный спутник в фуфайке показал на меня пальцем и отметил с пьяной проницательностью: "Да ты посмотри на его морду -- это же пидарас! Вон духами разит, бля, на километр: Сейчас кругом одни пидарасы ебаные:" В другое время и в другом месте я раскрошил бы челюсть и оторвал яйца этому ханыге-питекантропу, но сегодня ограничился обоймой отборного мата в их адрес -- две тени даже съежились от неожиданности.
Этот эпизод не нарушил расположения моего духа, и чем ближе подходил я к школьной обители, тем сильнее звучала музыка сквозь рваные облака и ветер наших судеб. Дождь разбивал свои ампулы об асфальт. Ампулы с детскими слезами. Раскрыв зонт, я мерялся силами с ветром -- мощный поток вырвал мою человеческую игрушку, играл мускулами, скрипел мачтами, гремел цепями, срывал шляпы и резвился как мальчишка. Как мне хотелось иногда быть унесенным ветром в другие страны, к другим людям, а местные газеты констатировали бы провинциальную сенсацию: "Учитель русского языка и литературы А. В. Найтов унесен осенним ветром в неизвестном направлении. Знающих что-либо о его местонахождении просим сообщить:" Но другое явление оставляет далеко позади все мои фантазии -- вдруг литургический косой дождь переходит в настоящий снег, и мокрые хлопья лепятся на мой старый зонт, тают на губах как сладкие шмели твоего имени. Только представьте -- первый снег! Ранний, ноябрьский, свежий и чистый. Я останавливаюсь в недоуменном удивлении и долго стою у театральной тумбы, не в силах сделать шага из-за боязни нарушить первый белый покров. Если и есть чудо, способное немедленно преобразить Россию, то это русский снег -- я могу до бесконечности пить этот коктейль снежного тихого помешательства с золотым жиром фонарей, с веселой болтовней клоунов и с осколками елочных шаров.
И когда я вошел в класс, моей первой репликой было поздравление с первым снегом. Я так просто написал, "я вошел в класс:" Но я вошел в новую жизнь, вошел в новую роль (точнее, из многочисленных составляющих моего "я" на сцену вышел другой исполнитель).
Я машинально беру со стола указку и долго верчу ее в руках как дирижерскую палочку, не решаясь начать симфонию, но оркестр приготовился, зрители ждут с нетерпением и в который раз подтверждают это аплодисментами: За окном медленно падает снег. В классе пахнет апельсинами.
Ты сидишь на предпоследней парте, грызешь кончик карандаша. Я стараюсь не смотреть в твою сторону, но у меня это плохо получается -- и всякий раз обрывается сердце. Боже, как разит апельсином: Раскрываю классный журнал и начинаю алфавитное знакомство. Ошпарило меня на букве "Б" -- когда я произнес "Белкин Денис", ты встал, как-то растерянно улыбнулся и поправил выгоревшую челку (рукава коротки, воротник рубашки не отглажен, мальчик запущен как заброшенный сад, но какие глаза с морской зеленью, улыбка с ямочками на щеках, какой теплый взгляд, какой свет вокруг!). Белкин Денис, Белкин, Белкин. Белка. Бельчонок. Белое. Я повторял про себя эти слова до тех пор, пока звуки твоего имени не утратили звуковую оболочку и не стали чистой музыкой. Маленький воображаемый бельчонок прыгал с тех пор по классу, сидел у меня на плече, перескакивал с подоконника на пыльную пальму в углу, выпрыгивал в форточку, скакал по осенним деревьям и опять возвращался. Совсем ручной, добрый и солнечный зверек. Такая же подвижность и стремительность была в тебе -- в разлете соболиных бровей, в жестах и движениях. Ты не мог спокойно сидеть на одном месте, постоянно вертелся, играл карандашом или ручкой, переминался с ноги на ногу у доски, не зная куда деть руки, одергивал короткие рукава школьного пиджака, поправляя беличью челку. Вокруг тебя сыплет искрами наэлектризованное игровое поле, и я боюсь приближаться к тебе -- мне кажется, что меня может убить мощным разрядом веселого электричества. Природа поставила вокруг тебя бы защитный блок, и я соблюдал нейтральную полосу отчуждения. Не сочтите меня параноиком, но хотелось надеть солнечные очки, глядя на Дениса -- столько в нем было света. Я помню радугу, огни святого Эльма вокруг светлых волос, мокрую зелень глаз, мальчишескую загорелую шею и засаленный белый воротничок. Такая же аура сияла вокруг жителей страны Гипербореев, и мальчик из Атлантиды врывался в мои фантазии на резвом дельфине, в кристаллическом венце. Бедные юноши в туниках, навощите свои доски, возьмите стило и записывайте под диктовку мою историю.
Напротив его фамилии в классном журнале Алиса поставила красную галочку, как бы посмертно понуждая меня обратить внимание на Дениса. Любую информацию о тебе я стал выуживать как опытный оперативник. Я дошел до таких безумств, что даже перефотографировал в школьном архиве твое личное дело и медицинскую карту. Я определенно сходил с ума. И однажды, когда все мальчишки ушли играть в футбол, переодевшись в классе, я снял со спинки стула твой серый джемпер и поднес его к лицу, забывшись в блаженстве родного запаха и тепла. Это был твой запах, запах дикого Маугли, смешанный со сладким дешевым одеколоном и спортивным потом. В середине века меня наверняка бы кастрировали, ибо я предавался по вечерам изнурительным мастурбациям, мысленно моделируя твой образ в разнообразных эротических фантазмах.
Мои уроки были вдохновенными, потому что я проводил их только для тебя, стараясь готовиться к ним так, словно был воспитателем наследника Престола. Это были мои богослужения, моя лебединая песня. Мы не изучали, а праздновали литературу! Да, это было пиршество поэзии и красноречия. В процессе литературной программы я ставил тебе закамуфлированные капканы, хитроумные сети и ловушки, исследуя тайные уголки твоей души -- и это при том, что я не имел никакого права на твою душу. Впрочем, равно как и на твое тело. В этом смысле учительская профессия ущербна и даже богопротивна -- педагоги считают, что имеют сомнительное право "формировать душу", и часто неуклюже вторгаются в хлюпкий мир ребенка, разрушая его домики из разноцветных кубиков и разгоняя оранжевые облака. Я же просто хотел изучить твое игровое пространство и принять правила твой игры.
Я не мог отметить тебя среди лучших учеников, но в твоих глазах я всегда прочитывал удивление и искренний восторг, когда мне удавалась парадоксальная формулировка, а посредственность, как известно, ленива и нелюбопытна. Порой ловлю себя на мысли, что и живу ради пары-другой удачных фраз. Но ты все-таки удивил меня своим сочинением на мою провокационно-свободную тему: "Мой любимый герой". Сама тема была воспринята в классе с протестом, но я вежливо настоял на своем решении, пообещав не выставлять в журнал двоек и троек. Мой капитан сработал лучше, чем я ожидал -- честно говоря, я не рассчитывал на абсолютную откровенность твоего "внутреннего героя" перед необстрелянным новым учителем. Твою горячую тетрадь в желтой клеенчатой обложке я сразу же выловил из кипы остальных сочинений, и в тот вечер гнал свой байк на предельной скорости, предвкушая сокровенное и просто занимательное чтение. Мокрый снег лепился на защитное стекло моего оранжевого шлема, снег светофоров стекал по забралу детскими акварельными красками, точно и сам город вокруг был нарисован французскими импрессионистами. Нет, скорее это был мир Сальвадора Дали с текучей экзистенцией времени: Драгоценные камни неоновых витрин плавились в моих глазах, промокшие арлекины танцевали в поздних иллюминированных фонтанах; сюрреалистический мотоцикл с оранжевым черепом выжимал скорость в булыжных переулочках, сбивал детей и добрых старушек, всадник ставил стального коня на дыбы, из медных глушителей вырывался разноцветный дым и адская музыка; всадник в кожаной куртке "Джон Ричмонд" проехал сквозь витрину индийского ресторана, метнулся в небо, звенел шпорами о звезды, крошил железными перчатками скорлупу луны; он надсадно кашляет горячей медной пылью, угли летят из карманов, сверкают змеиной кожей высокие сапоги; ткань пространства трещит по швам, труха звезд сыплется на парижские крыши; дети пьют на площади горячий портвейн, обнимаясь и совокупляясь в теплой воде фонтана с бронзовой фигурой Эрота, раскаленного докрасна невостребованной страстью; горбун с шарманкой рассказывает девочке скрабезный анекдот, капитан мнет на гостиничных простынях красивого юнгу; толстяк в пиджаке затаскивает черного подростка в свой темно-вишневый "Роллс Ройс", они будут пить виски с кофейным кремом, он пристегнет мальчишку наручниками к перилам бассейна, будет хлестать по бунтующим мышцам бамбуковым кэном, потом изнасилует парня -- сначала гигантским вибратором, потом своей маленькой заготовкой; красная луна катится по голубому кафелю бассейна, качается тень пальмы, и смытая сперма черного юноши оплодотворяет икру экзотических цихлид: содомиты оседлали дельфинов и уплыли в открытый океан: ирландская бомба в "Роллс Ройсе": ночью в посольстве Индонезии застучат факсы: "черный мальчик на дельфине, черный мальчик на дельфине, черный мальчик на дельфине, черный мальчик на дель:"; программист заразился компьютерным вирусом, потому что забыл надеть презерватив; новогодний бал в кремле перешел в оргию, и мальчишки из детского дома танцевали на битом стекле: Ночной пират на мотоцикле смеется, железный сокол на его плече сверкает рубиновым глазом: я лечу над Нью-Йорком, в бензобаках сгорают зеленые доллары, бронзовый бык бежит по Бродвею, и в его чреве томятся юноши: бронзовый бык разнес вдребезги цветочный магазин, взрыхлил асфальт, дым клубится из ноздрей, и он бьет копытом, бьет копытом. Потом восемь лун взошло над городом желтого дьявола, блудница восседала на Звере, и смех ее был слышен во всех уголках вселенной. И были посланы дельфины, чтобы спасти некоторых праведников. И гигантская черепаха, державшая город, опустилась на дно океана, где только тьма и льды, где подводные арлекины плавают с полицейскими мигалками и читают арабские письмена на подводных камнях: на одной из лун есть тенистый сад с каскадами, акрополь, храм с надписью на фронтоне: "ДЕНИС", но нет там читателей и нет типографий. Так говорил Красный арлекин.
Бог знает что бормочешь себе, пока выжимаешь газ по первой слякоти -- я проскочил на красный свет и едва не угодил под монстриозную пожарную машину. Кажется, даже край моей куртки скользнул по серебряному бамперу: просквозило насквозь: выступил пот на лбу, жуткая сирена прогудела вослед: Смерть всегда рядом и напоминает о своем существовании опасными шутками, она не любит обывательского небрежения к ее величию: Алиса въехала в ад на такси, которое я же вызвал по телефону (кто же, все-таки приехал за провинциальной учительницей в ту дождливую ночь?). Я разговаривал по телефону с ангелами, и в засоренном эфире были слышны разряды грозы. Смерть приходит как мальчик в полумаске, водит хороводы с моими арлекинами. Смерть сексуальна, она ревнует меня даже к мотоциклу, и когда-нибудь разольет на дороге масло: Мы уходим, потому что юноша в полумаске влюбляется в нас. Но давным-давно в меня влюбилась Поэзия. Поговорим о поэзии (вам пистолет или лезвие?). Просто я уже в детстве был колдовским ребенком, я мог вызывать и останавливать дождь, я несколько раз видел Богородицу в радуге, и феи положили щедрые дары в мою колыбель. Я решил родиться в России, хотя география моего земного пути обширна (обыкновенная геополитичность поэта). Я был более лунным, нежели солнечным ребенком, и этим объясняется моя гомосексуальность -- но я не сделал культа из "перверсии", поэтому не погиб нравственно. Андрогинная мифологичность слова осознавала себя во мне, и я был идеальным культурологическим сосудом; поэзия была для меня эликсиром молодости, молодым вином первой застенчивой влюбленности, и я имел полное право есть и пить от этого жертвенника. Проходя через экстазы всех страстей и откровения всех религий, я физически ощущал в себе "лишний", неизвестный анатомии орган с растущей жемчужиной, которую положат на мои весы в судный день. С раннего отрочества я строчил прекрасные стихи -- запоем, не замечая времени суток. Парадокс заключается в том, что я не хотел писать, но не мог не писать. И в этом простой закон вселенского разума, в котором заключается секрет успеха: в жизни недостаточно просто любить что-либо (или кого-либо), более важно, чтобы предмет вашей любви (или его идея) любил вас -- так, вам никогда не стать поэтом, если поэзия вас не любит. У вас не будет денег, если деньги к вам просто не липнут; если говорить о деньгах, то следует отметить, что деньги -- чистая энергия, и нужно обладать особым даром стяжать эту энергию:
Своим текстам я не придавал никакого значения, не бегал по редакциям и не вступал ни в какие литературные секты, потому что сама моя жизнь увлекательнее и гениальнее всех моих текстов, которые просто бумажные закладки среди настоящих страниц жизни, написанной Богом. У Него был, несомненно, особый замысел относительно моей жизни -- я закрываю глаза и вижу царственного ребенка, играющего с кристаллами на медвежьей шкуре. Он эгоистичен, потому что покровительствующий арлекин всегда держит перед ним зеркало, за которым одиночество и звездный рой. Театрик смерти живет, пифон клубится, изможденный онанизмом арлекин стоит у зеркала со спущенными джинсами; раздавленный тюбик вазелина, хлыстик и презервативы на гримерном столике, облетевшие желтые розы в вазе, пачка "Мальборо" и тоненький сборник моих стихов, залитый красным вином.
Какой долей мозга я люблю тебя? Как заморозить и разрушить эту внутреннюю Атлантиду? Профессор, подключите электроды, врубите "Патетическую" на полную мощность, чтобы лопнули динамики и вылетели стекла. Дайте мне выпить стакан его парной крови, позвольте мне хотя бы пристрелить этого мальчишку. Все отняла страсть -- не могу ни писать, ни молиться. И чувствуешь, что приходит пиздец. Хочется упасть и стереть об асфальт свой напряженный член. Я хочу переломать ему ребра своими остроносыми сапогами: я хочу, чтоб его теплый член пульсировал в моем кулаке, я хочу колоть его нежную грудь своей трехдневной щетиной и извергать кричащую сперму гения на его покрасневшие от стыда щеки: я хочу видеть его в своей спальне с разбитой губой и в разорванной пижаме: Чем холоднее будет эта зима, тем жарче разгорятся мои зимние пиры! Безумный, безумный, безумный, безумный Найтов:
Я ворвался в пустой магазин, не снимая шлема, и молоденькая продавщица испугалась. Бес шептал: "Купи водки, выпей за горячим ужином, расслабься, все будет в порядке: и сердцу тепло и весело, и сон крепче:" Я купил бутылку, но, чтобы закрепить свою волю, как бы нечаянно разбил ее на ступенях магазина -- колоритный алкаш с голубыми глазами, торопящийся в этот же пункт выдачи жидкой валюты, не выдержал зрелища и застонал от досады. Я сказал, что лучше взорвать бомбу немедленно, чем ждать, пока она взорвется в неподходящий момент, на что алканавт ответил: "Сапер ошибается только один раз".
Вечерний мой городок как бы пришел в движение с первыми снегопадами -- так и предметы в комнате неожиданно оживают, когда в окно влетает бабочка. Снег идет. Тишина. Кружатся фонари, голые ветки тополей безумно переплетаются с шизофренией старинной кованой ограды. Во всем небрежная гармония и застывшая музыка, но это только прелюдии, этюды, интродукции и эскизы, сангина и картон, наброски углем с похмелья. Несется мой наскоро зарисованный, почти смазанный на скорости байк, едва тронутый охрой и белилами, заблудившийся мотоцикл с параноидальным учителем грамматики -- какой год? какой век? какой стиль? Куда он гонит в снегах? Возле Воздвиженского храма меня тормознул гаишник и оштрафовал за превышение скорости. Удивительно, но моя саранчиха после остановки долго не заводилась -- может быть, это было тайным знаком, потому что я оставил мотоцикл на обочине и зашел в церковь. Мне трудно передать неизреченную радость переполненного любовью сердца, живого русского сердца в золотистой полутьме будничной вечерней службы, потоки теплого и родного до боли воздуха с медом и ладаном, с горьким дымом Отечества уносили куда-то за пределы детства. Там была тайна, разгадка которой до смешного проста. Священник как-то просто, без пафоса повторил: "Христос истинный Бог наш", и эти слова меня в который раз поразили своей убийственной достоверностью.

Дрожь пробежала по спине. Маленький, смешной и беззащитный Найтов почувствовал себя в чьих-то теплых ладонях, посмотрел в вечность серыми глазами; бездна со множеством свечей отразилась в арлекинском зеркале, я прошептал: "Прости меня, Господи", и эти слова несколько раз облетели Вселенную, приближающуюся к своему закату. Я стоял на плавающем островке спасения, и не стало во мне "никакого художника и никакого художества", а только жуткая, измызганная, милая жизнь с пустыми игрушками и тряпичными куклами. Но даже здесь, в храме необоримое вожделение овладело мной, когда из Царских Врат вышел юный алтарник с высокой свечой -- чистота и непорочность еще больше распаляют развращенное сердце, а юноша в белых одеждах был оскорбительно красив (и, вполне вероятно, иногда возмущал сердца своих духовных попечителей). Так жители Содома смотрели на чужестранных ангелов, как я смотрел на этого мальчика, повторяя про себя слова старинной молитвы: "Утоли вожжение телесное, окружи меня страстью своею бесстрастною". Как я хотел бы быть одержимым бесстрастной страстью! Порой я был близок к этому состоянию, но не мог вычленить высокое бесстрастье в химически чистом виде, и когда я прогонял беса своего порока, он приводил с собою опытных коммивояжеров ада, устраивающих мне хитроумные сети и замысловатые сюжеты в мире огня, меда и луны. Иногда в душу западало подозрение, что в одной из обителей ада заточен гениальный писатель, сочиняющий мою судьбу; я листал свою жизнь, шелестел огненными страницами, делал ремарки на полях. торопил глупых арлекинов, раздевал своих мальчишек, рвал потные футболки и покрывал юношей поцелуями от кудрей до пяток, лакомясь июньским терпким загаром. Может быть, я более всего любил себя в своих мальчишках, ведь не так уж и давно симпатичный подросток Андрей Найтов страдал крайней формой нарциссизма -- я мог часами стоять обнаженным перед зеркалом и любоваться каждой родинкой на своем теле; это себе, любимому, я посвящал стихи, думая, что посвящаю их другим. Мы празднуем соитие с самим собой, ведь природа обычно не дублирует свои лучшие произведения. Все мы Нарциссы в ликующем одиночестве. На карнавале жизни, на великой ярмарке тщеславия я стараюсь не упустить из виду своего героя в полумаске. Денис, Денис, ты ли это?
* * *
Странно и непостижимо: образ некоего провинциального адолескента вдруг занимает все жизненное пространство, все звездное подсознание сложной и самодостаточной системы "Андрей Найтов", то есть система продолжает достаточно исправно функционировать (даже лучше, чем стоило ожидать от такой устаревшей модели), но система хочет быть осознана только единственно конкретным человеком в данной точке пространства и времени.
Созвездие: Аквариус.
Страна: Россия.
Конец двадцатого века.
…и возможно, что закат мира. Парад планет над моей головой, полыхание светил, зоопарк мифологических зверей и мелькание рыжей белки в последней позолоте школьной осени. Никуда не деться от зелени любимых глаз, от твоей светлой улыбки, в которой есть доля подросткового скептицизма и, может быть, легкого презрения к этому театральному учителю в кордовых брюках, благоухающему как парфюмерный магазин -- скорее, он больше похож на балетного танцора, на обыкновенного, слишком обыкновенного педераста, который через десяток лет определенного стиля жизни станет походить на крашеную мумию с кислым пальмовым вином в венах, на сумасшедшего старого попугая, тоскующего по золотому веку античности и трясущегося над фотографиями своих мальчишек.
Я положил на стол твою тетрадь и долго не раскрывал ее, оттягивая наслаждение (или разочарование?); я ходил кругами по комнате в своем махровом халате, поставил Чайковского и достал пиво из холодильника. Несколько раз звонил телефон, но я не поднимал трубку. "Мой любимый герой". Взглядом профессионала я сначала смотрю как бы не на содержимое, но на структуру теста, быстро оценивая степень его концентрации, самостийности, но разноцветные строчки уже плыли в моих облаках: ":Я прочитал совсем мало книг и поэтому немного растерялся перед формулировкой темы. Но в прошлом году, когда я лежал в больнице, папа принес мне мандарины, смешную огромную открытку с медвежонком и книжку Антуана Экзюпери "Маленький принц". Я никогда раньше не слышал об этом писателе, но я тоже мечтал стать пилотом. Было очень грустно, когда я узнал, что автор в один день не вернулся из полета, но я сразу же влюбился в маленького принца с маленькой планеты, где тот выращивал розу. И если говорить о любимом герое, то мой герой -- этот застенчивый принц, случайно попавший на землю и смотрящий вокруг огромными глазами на наш безумный мир. Мне как-то страшно за него, ведь он такой застенчивый и наивный! У него совсем нет друзей. Я уверен, что он потеряется или даже погибнет, если не найдет хорошего друга. Этим летом я в третий раз летел самолетом из Крыма. Была ночь, и в моем иллюминаторе так загадочно мерцали звезды. Я думал о маленьком принце. Однажды он пришел ко мне во сне, мы сидели на скамейке, смотрели на звезды, и звезды любили нас. Одет он был очень просто -- потертые кеды, шорты, футболка, и только по золотому венцу можно было сказать, что он принц. Иногда над нами пролетали огненные кометы, и мы давали им имена. Одну из них я назвал именем своего отца:" Текст был безнадежно банален, но зато искренен. Мальчик фантастически сенситивен и романтичен. Я горел от нахлынувшего грустного счастья. Денис видит образ своего спектрального двойника в аквариуме космоса, заселенного мириадами призраков и детскими страхами, очарованный астроном-любитель потерялся в хэллувине аквариумного пространства. Он ищет двойника. Я постигаю тебя сердцем. Сплошным, огромным сердцем, глаголющим от избытка любви. Где принц твой, Денис? Дай мне координаты той планеты, напиши их для меня под загнутым уголком школьной тетрадки. Делаю ремарку карандашом под твоим сочинением: "Спасибо за искренность. Верю, что маленький принц вернется. А.Н." В моей ситуации эта реплика звучала двусмысленно, но для бельчонка это была просто пара добрых слов. Зачем скупиться на добрые слова? Я провалился в кресло, кот прыгнул ко мне на колени, мурлыча и навязчиво ласкаясь. Я гладил Мура и раздавал ему бездарные комплименты: "Какая фантастическая шкурка! Я никогда не видел подобной шкурки! А какие голубые глаза, самые голубые глаза на свете! Какие мягкие лапки: А какой хвостище! Это самый лучший кот в мире!" Арлекин улыбался мне за окном и звонил в свой колокольчик; мне вдруг показалось, что в комнате пахнет медом и сандаловым деревом, что хочется спать, спать, спать, а электронная память комбайна уже в который раз повторяет Шестую Патетическую с самого начала. Звонил телефон, но автоответчик упорно повторял, что меня нет дома. Голос Рафика: "Найтов, я знаю, что ты дома, поговори со мной, мне плохо: мне одиноко, Найтов:" Жаль, что в Судный день мой автоответчик не ответит за меня.
:Я вошел в ночной театр, где римские солдаты заставляли меня выполнять тяжелую и бесполезную работу: я раскапывал ямы в сухой каменистой почве, потом снова закапывал их; нестерпимо палило солнце, и вокруг медленно передвигались гигантские бронзовые черепахи с письменами на панцирях; потом я покрывал позолотой листья карликовых деревьев и видел сквозь кованую решетку сада, как загорелые мальчишки купаются в фонтане, струи которого подбрасывали золотые и хрустальные шары. Мне тоже хотелось прыгнуть в фонтан, но для этого я должен был открыть легионерам тайну седьмого острова с Белым камнем. Они обращались со мной грубо, но почтительно называли Мастером. Я что-то долго чертил им на песке, вычисляя точку встречи Марса и Нептуна. Потом меня все-таки выпустили в маленький оазис. Я пил удивительное вино, разрезал сочную дыню и кормил красивого мальчика виноградом, посадив Адониса к себе на колени. Вдруг обнаружилось, что это мой Денис и я целовал его загорелые плечи. Мне хотелось большего, но он как-то неправдоподобно ускользал из объятий и смеялся, щекоча длинной травинкой мое лицо и уши. Солнце сверкало на золотой посуде, плавилось в каплях мокрого винограда.
Боже, какой огромной сладостью я кормлю тебя:
* * *
Головастик, бельчонок, сорванец, чертенок, ты блистал среди сверстников беличьей челкой, едва уловимым движением одергивал режущие плавки под школьными брюками и подозрительно долго держал руки в карманах. Однажды я услышал твой пронзительный крик из физкультурной раздевалки и голос твоего одноклассника: "Давайте Белкина опидарасим, он так на девочку похож!" Эта реплика взвинтила меня! Я всегда думал, что выражение "потемнело в глазах" -- только образный фразеологизм, но у меня действительно потемнело в глазах, и твой крик, который я собачьим слухом отличу от любого другого, звенел в моих ушах. Прыжками кенгуру я бросился к двери и открыл ее пинком, едва не сорвав с петель. Толстяк Македонов, твой одноклассник, выворачивал тебе руку, а отличник Знаменский, прыщавый дрочила с грустными коровьими глазами, пытался спустить с тебя белые спортивные трусы. Впервые в жизни я не сдержал себя и отвесил умному уроду звонкую пощечину -- к несчастью, он поскользнулся на кафельном полу и разбил нос о деревянную скамейку. Струйки крови смешались со сладострастными слюнями, которые он испускал пузырями в процессе незаконченной акции. Знаменский мгновенно разревелся, а толстый сообщник забился куда-то в угол. Денис посмотрел на меня испуганно, поправил трусы и быстро стал надевать футболку. Я понял, что слишком погорячился: эти мальчишеские гомоэротические игры -- нормальное явление, но ведь случайной жертвой оказался мой Денис! Когда я вернулся с аптечкой, Знаменский нарочно размазал свою гадючью кровь по всему лицу. Я знал, что у меня могут быть неприятности, поэтому извинился перед ним и сказал, что не сообщу о его поступке почтенным родителям, если он примет мои извинения за несдержанность. Тампоном с перекисью водорода я остановил кровотечение и сухо простился с сиюминутным врагом.
Ты не представляешь, Денис, как я безумно хочу стать твоим ровесником, играть с тобой в футбол, ходить в бассейн: кто знает, что еще: Я повторю и сформулирую свое желание более четко: я хочу научиться правилам твоей игры. Игры в жизнь. Ночами я покрываю поцелуями подушку, расточаю свое семя, представляя, что кувыркаюсь с тобой. Может быть, я должен тебя изнасиловать? Хрен с ним, отсижу свой срок, но возьму тебя всего, без остатка, выпью тебя, съем тебя, трахнутый мой мальчик в грязных трусиках: Взаимно влюбленные похожи на каннибалов, пожирающих друг друга. Как-то в газете я прочитал сенсационное сообщение о том, что один японский студент, признанный консилиумом психиатров совершенно здоровым, съел свою подругу. Я нисколько не удивился и уверен, что самурай был не первым и не последним.
Каждый школьный день был для меня счастливым и фантастически мучительным. Мне мало одного твоего присутствия, я хочу владеть тобой! Я люблю тебя, бельчонок! Но попробуйте поймать белку в парке -- в лучшем случае, вы только рассмешите прохожих: Но однажды подвернулся удобный случай для более близкого знакомства. В этот день ты был дежурным по классу и остался поливать цветы после уроков. Я сделал вид, что проверяю тетради, но строчки прыгали перед глазами. Временами я украдкой смотрел на тебя, и мой неуправляемый член был готов разорвать молнию на брюках. Ты не доставал до уродливого кактуса на книжном шкафу и, пытаясь напоить растение, сбросил ботинки, встал на парту и так сексуально изогнулся, что мне тут же захотелось превратится в старый кактус, чтобы сокровенно впитать твою живую воду.
-- Может быть, тебе помочь, Денис?
-- Спасибо, Андрей Владимирович. Я уже полил. Этот кактус Алиса Матвеевна из дома принесла.
Боже, ну что еще могла подарить детям покойная Сова, кроме этих ржавых колючек на высохшем фаллосе! Все это очень симпатично, но: а что, если я сейчас выйду из-за стола и расстегну брюки?.. Ты так искренне улыбнулся, что я растерялся и почувствовал, что краснею. Ты смотрел на меня огромными глазами и хлопал ресницами (Боже, какие длинные и пушистые ресницы): Это продолжалось секунды, в которых заночевала вечность. Я тоже грустно улыбнулся. Мне захотелось чем-нибудь удивить тебя, но я забыл все свое волшебство. Арлекин провоцировал меня продолжить диалог со скрытыми капканами. Я хотел протянуть время, чтобы белка не ускользнула от взоров пытливого натуралиста. Точкой соприкосновения стал Маленький Принц -- я сказал Денису, что польщен его искренностью. Я добавил, что тоже очень люблю эту книгу -- более того, я сказал, что она растворена в моей крови и что призрачный маленький принц незримо сопровождает меня по жизни: Бельчонок навострил свои ушки, но молчал. Мне не терпелось растормошить его для полноценного разговора, и я подбросил безотказно срабатывающий вопрос: "Что тебя интересует сейчас по-настоящему, Денис?" Он пожал хрупкими плечами, точно оправил крылышки, поставил кувшин на подоконник и сел передо мной на первую парту, оценив вопрос как приглашение к диалогу; по всему было видно, что он тоже настроен познакомится со мной поближе. Я ликовал. Я быстро собрал тетради в стопку, небрежно бросил их в свой пилотный кейс, дав Денису понять, что общение с ним сейчас для меня важнее всех дел на свете. Ты еще раз заглянул мне в глаза и сбивчиво произнес: "Я не знаю, Андрей Владимирович, что меня по-настоящему интересует. Я люблю склеивать модели самолетов, мне раньше папа их много-много покупал:" Голос твой как будто надломился. Позднее я отметил, что ты всегда начинал нервничать и заикаться, когда вспоминал об отце. Сейчас я боялся затрагивать эту тему, чтобы ненароком не травмировать тебя, да и знал я только то, что отец твой умер совсем недавно, что живешь ты с мамой, но я недооценивал степень твоей откровенности, желания поведать хоть кому-нибудь о наболевшем, выговориться, выплакаться, в конце концов. Надо ли говорить, что я был самым идеальным и участливым собеседником для тебя, мой мальчик!
Я чувствовал потоки тепла, особую вибрацию воздуха, смешанного с твоим детским запахом. Мои жабры выбрасывали золотые шары, рыбий жир созвездий, который плавал вокруг меня. Я едва сдерживался, чтобы не обнять тебя и не прошептать в горячее маленькое ухо: "Я люблю тебя, Денис". Я кричал это мысленно, кричал на всю Вселенную, и кровь стучала в висках. Хотелось ослабить галстук, запрокинуть голову и засвистать соловьем! Хотелось выпрыгнуть в окно, я чувствовал в себе этот взрыв энергии. Мне казалось, что в этот момент я могу опрокинуть поезд, оторвать крыло у самолета, оседлать носорога в зоопарке или даже трахнуть крокодила -- ради тебя: А сколько стихов, глыбы стихов высочайшей пробы я строчил, сгорая в своем пламени! Ты не прочтешь их. А пока держи покрепче свои штаны и застегивай ширинку, чтобы не улетел твой воробей. Интересно, сколько сантиметров в стоячем положении у мальчика четырнадцатилетнего возраста? Да и оперилась ли эта птичка? Наверное, только первый пушок. И вообще, держи свою задницу поближе к стене, бельчонок, ты еще не знаешь, какой монстр сидит перед тобой. Не открывай моего ящика Пандоры, иди своей звездной дорогой, оставь меня наедине с моими арлекинами и неопалимой страстью.
Ты облизываешь пересохшие губы, ядовитый кончик твоего красного язычка скользит по жемчужинам двух широких передних резцов, заячьих лопаток. Дрожь пробежала по спине, и я чувствую горячую каплю пота на лбу, невыносимо жгучую, неуместную. Предательская капля. Ты поправил помятый воротничок и опять одернул короткие рукава школьного пиджака, растерянно захлопав ресницами: Чтобы не упускать драгоценное время, я выложил другой козырь: "Если хочешь, Денис, я подвезу тебя до дома, мой драндулет к твоим услугам". Надо было видеть неподдельный восторг в твоих глазах, ликующую улыбку: "На мотоцикле?! Я: я согласен! Я очень хочу!" Щеки твои зардели легким румянцем, ты даже заерзал на стуле от нетерпения. Но я не знал, как разрешить свою мужскую проблему, и пошел на маленькую хитрость, попросив Дениса подождать меня у входа, пока я отнесу классный журнал в учительскую и позвоню по телефону.
Белка ускакала, предвкушая детское удовольствие. Я вытер вспотевший лоб носовым платком и, держа правую руку в кармане, неестественной походкой быстро направился к туалету. В дверях я столкнулся с уборщицей, которая, прогремев ведрами, пожаловалась: "Вы только посмотрите в каком состоянии туалет. А вы еще почитайте, что они на стенах пишут -- это вам как литератору интересно будет!" Я заперся в кабине, достал свой напряженный член, закрыл глаза, снова увидел твою улыбку, чувственные губы, зеленые глаза и начал мастурбировать. Оргазм пришел почти мгновенно -- таким обильным фонтаном я мог оплодотворить всех женщин нашего города; мои нерожденные дети кричали на небесах, видя мои холостые выстрелы. Остывая, я изучал граффити: "После нас -- хоть потоп", "Ищу партнера", "Володин -- гомосек", и резюме: "Писать на стенах туалета, увы, друзья, немудрено -- среди говна вы все поэты, среди поэтов вы -- говно". С последним я почти полностью согласился, вытирая брызги своей душистой спермы с сиденья унитаза и со стены.
Ты ждал меня в школьном дворе, сидел на скамейке, болтал ногами в смешной старой болоньевой куртке с капюшоном, отороченным искусственным мехом, в которой ты еще больше походил на девчонку. Снежинки таяли на светлой челке, ты растерянно улыбался мне, маленький и беззащитный, доверчивый и жизнерадостный. Хотелось взять тебя в ладони и, как замерзшего желторотого птенца, отогреть теплым дыханием.
Байк завелся мгновенно, нервно задрожал щитками, предчувствуя желанного пассажира. Я закрепил наши сумки на багажнике, ты резво оседлал мой мотоцикл, обхватив меня руками, и только кисточка твоего спортивного "гребешка" подпрыгивала на дорожных ухабах. Воистину счастливые случайности езды на мотоцикле -- чувствуешь твои неловкие (вынужденные?) объятия. Ребенок так доверчиво прижался к моей могучей спине, обтянутой черной кожей. Я вез самый драгоценный груз на свете -- всю жизнь свою, всю смерть, всю любовь, все сны, всю свою благодатную осень, все стихи, всю боль, все слезы, всю нежность: Я вез сплошное, огромное сердце. Я еще никогда не вел свой байк с такой внимательностью и осторожностью -- лихачить и выебываться я мог только с Гелкой, влюбленной в мысль о самоубийстве; она истерически хохотала от счастья на виражах и увлажняла свои тампоны.
Мои арлекины благоволили нашему дуэту с Денисом, и каждый перекресток в том день встречал нас зеленым светом, законы подлости светофоров на этот раз не срабатывали. Бог дал зеленый коридор, и на дорогах не было пробок. Я планировал зарулить на заправку, чтобы протянуть время, но бак оказался по-свински полным.
Денис жил сравнительно далеко от школы, в рабочем районе, где кирпичная труба фабрики имени какой-то революционерки дымила под окнами, окрашивая облака в грязно-желтый свет. Попутно замечу, что кризис культуры в России начался с того момента, когда люди научились любоваться промышленными пейзажами. Это было начало эпохи постмодернизма. Химики с колбами, классическая механика, фанерные крылья первых аэропланов, кепки, листовки, забастовки, фабричная культуры, городские жестокие романсы, орудие пролетариата, кухонные посиделки с мутной водкой при "лампе Ильича". Все стали товарищами.
…Я подвез бельчонка до подъезда и похлопал его по плечу. Он заулыбался, опустил глаза. Мы были на разных вершинах счастья. Ты обернулся уже перед самой дверью и еще раз помахал мне рукой. Только тогда я выжал газ и дал полную свободу саранчихе, соскучившейся по скорости.
Было наивно полагать, что после всех моих отечественных напутствий ты сразу же бросился зубрить таблицу окончаний глаголов второго спряжения -- нет, ты, видимо, долго сидел на диване, обхватив руками колени, еще румянясь от захватывающей прогулки, по-детски анализировал мотивы моей сверхдружелюбности, потом прыгал перед зеркалом под ритмы рэпа, листал рок-журнал, потом внимательно исследовал содержимое своих штанов, досадуя, что первые саженцы на лобке растут слишком медленно, а вот у Андрея Мизонова: Мама позвонила в дверь так не вовремя.
Я же праздновал маленький первый успех и пел арию Мефистофеля, стоя под душем. В запотевшем окне ванной стыла полная луна, черные лебеди на кафеле взмахивали крыльями, и какие только духи тьмы не слетелись на мой прокуренный баритон! Хотелось выйти на улицу голым, в мыльной пене, кататься по первому снегу, целовать случайных прохожих, потом выпить в баре чашку кофе ("Двойной сахар, пожалуйста, и каплю детской крови"), хотелось ударить по луне крокетной клюшкой, и катилась бы по извилистой улице, сшибая кегли столбов и пластиковые киоски. Мой старый друг с пульсирующей веной не давал мне покоя, я бросался на стены в спальне, где развешаны плакаты с мальчишками. Только три вещи излечивают от любви к мальчикам: изнурительный труд, пост и молитва, но с какой миной произнесет эти слова убежденный грешник? Тем более, что я никогда не воспринимал Завет как Лев Толстой. Я, римлянин, родившийся в России по недоразумению, шел за своим Адонисом в белой тунике и с цветком влажного лотоса. Я, гость дионисийских таинств, покупал в публичном саду красивых мальчишек, смотрел спартанские игры, а теперь мне осталось только покупать на птичьем рынке почтовых голубей и отправлять их с записками в прошлое. Распинай себя и бичуй, Андрей Найтов: Господи, что же мне делать с этой звериной нежностью, неопалимой купиной страсти, с моей красотой, молодостью и силой? Посмотри, сколько искристого шампанского играет в крови, в каких теплых ночах Востока звучит моя простуженная флейта, и ласточка черных бровей летит над житейским морем, как мирно ночует во мне вечность, бессмертье: Даже в свой судный день я буду искать в толпе Дениса -- повяжи ему на лоб красную повязку, чтобы я быстрее отыскал его, Господи. Не ревнуй меня, Господи, как я ревновал Тебя. Я люблю Тебя, Господи. Ты дал мне неизмеримо больше, чем я просил, верну ли Тебе с избытком? Ты помнишь, ангел водил мальчика по тропинкам детства, потом я несколько раз тонул, выпадал из окна, перевернулся в машине под Ленинградом, на меня шли с ножом, однажды я принял упаковку снотворного, но всякий раз выходил сухим из воды, и ноги мои не претыкались о камни. Ночи мои, ночи, горячие ночи, и не сосчитать, сколько мужчин сыграли этапные роли в моей жизни, и всякий раз казалось, что последний -- навсегда. Мужчины в костюмах, в джинсах, в коже и в золоте, с серьгами в ушах, на сосках, на пенисе, татуированные и девственные, спортсмены, бизнесмены и рабочие, трезвенники и алкоголики, застенчивые и развязные, белые и черные -- весь этот карнавал прошел перед глазами искаженно, точно я смотрел на мир сквозь толстое стекло пивной кружки и дымил сигаретой "Гамлет". Было и есть из чего выбирать на рынке тщеславия, а тут какой-то пацаненок с первыми поллюциями и неоперившимися штанами: Мне хотелось пригласить Дениса в сауну или бассейн, рассмотреть его, но как я могу контролировать свою жизнь, если даже мой член неуправляем? Опять заполыхал огонь между чресл. Я кусал подушку, и слезы были где-то близко у глаз.
Тревожный сон ночью, утром -- глаза с нулями, лиловые мешочки. Порезался при бритье. Ты смотришь на меня со своего островка с большим интересом, но опять море ошибок в домашнем упражнении. Вызвав тебя к доске, я заметил расстегнутую верхнюю пуговицу у тебя на ширинке. Меня почти заколотило, кровь прилила к нижней шакре. Утром я спрятал в книжном шкафу второй шлем, на случай, если ты согласишься на более продолжительную прогулку. Но ты же сам ждешь этого, мой Маугли, не правда ли? Спасибо красному монстру с желтым глазом, я даже готов заказать бархатный футляр для мотоцикла, который когда-нибудь будет стоять в европейском музее, если, конечно, его заблаговременно не продадут с аукциона "Сотби", если я не разнесу его вдребезги в пьяном припадке, оставив пальцы на горячем руле. Разлетятся шейные позвонки, хрустнет череп как яичная скорлупа, не станет знаменитого педераста -- ни роз, ни арлекинов, ни шампанского: А может быть, гроб будет двухместным? Черта с два! Двухместной будет кровать, траходром с потными простынями, будет ебля-гребля, дуэт саксофона и флейты, ремни и наручники. Будут такие джунгли, такая Африка!
После урока ты подошел ко мне уточнить номера домашних упражнений, но зачем же, маленький хитрец, ты косился при этом в окно, откуда был виден мой мустанг на велосипедной стоянке? Я торжествующе распахнул дверь шкафа, где сверкали два новеньких шлемака: оранжевый и фиолетовый, с фантастической бабочкой на пластике. Ты посмотрел на меня с восхищением, облизал губы от нетерпения, а я невозмутимо заметил: "Но сначала застегни пуговицу на ширинке, Денис". Ты застеснялся и как-то долго возился с этой пуговицей, точно пальцы не слушались тебя. Соблюдая "технику безопасности", я попросил тебя подождать не во дворе школы, а на ближайшем перекрестке, чтобы не привлекать внимание нежелательных соглядатаев к нашей дружбе, и уже через несколько минут я подобрал своего драгоценного пассажира, как всадник крадет свою любимую. Маленький хрупкий мальчик в огромном шлеме был похож на инопланетянина (из созвездия Аквариус) -- куда везет его этот дорожный рыцарь в черной коже, вы случайно не видели, куда они помчались? Полиция! Пожарные! Свидетели!
Чтобы спокойно обсудить маршрут прогулки, я пригласил тебя в кафе на мороженое. Ты выбрал клубничный пломбир. Там же я купил фисташки в шоколадной глазури -- ведь любителю ручных белок нужно всегда носить в кармане сладкое лакомство, не правда ли? Ты вымазал губы, и мне захотелось немедленно слизать эту сладость, забыться в глубоком поцелуе, все твое тело выпачкать мороженым и клубникой. Ты наверняка заметил мое страстное волнение, нервозность, огонь и искры, ты, безусловно, уже тогда почувствовал, что имеешь надо мной огромную власть, власть маленького принца, и в глубине души наслаждался этим. Тебе нравится мучить меня, да, прекрасный инопланетянин с зелеными глазами?
Мороженое быстро таяло, и я таял вместе с ним, отмечая точки нашего маршрута: заправка, старый город, мост, набережная (ты одобрительно киваешь), лунный парк: (тут ты неожиданно запротестовал, замотал головой:) -- мне была непонятна твоя "парковая боязнь", и я даже представил, что ты заподозрил капкан в моем сценарии, ведь порой самые неожиданные вещи случаются с мальчиками в безлюдных парках, снискавших себе дурную славу благодаря очарованным и одиноким любителям парковых прогулок и острых ощущений. Я попытался осведомиться о природе твоей "парковой фобии", но ты пообещал поведать мне об этом в другой раз, нервно ерзая на стуле. Я путался в самых разных догадках -- а вдруг тебя уже давно совратили? Кто мял тебя на траве в кустах, где тень этого ублюдка?.. Я пребывал в этих сомнениях и вел стального коня почти автоматически.
Первые фонари зажглись на набережной, огни плыли по реке, у берега плескались утки, фигурка рыболова в шляпе застыла на мосту. Я остановил байк и спросил, куда же ехать дальше. Ты неожиданно резко, с настойчивой серьезностью произнес, нахмурив брови: "В парк!" Ты показался мне в тот момент странно повзрослевшим и нахохлившимся как больной голубь.
Увидев издалека светившуюся триумфальную арку паркового входа, ты еще крепче вцепился в мою куртку. Я сбросил газ, и мы мягко зашуршали по опавшим заснеженным листьям старой аллеи. Вдалеке горели огни аттракционов, взрывались неоновые вспышки, прожектор высвечивал в свинцовом небе танцующего в потоках ветра огромного надувного Микки. Перенасыщенный ремикс компьютерной музыки заряжал воздух.
Мы оставили мотоцикл на стоянке и пошли туда, где больше света и больше музыки. Веселый ад карнавала обжег нас разноцветным пламенем. Пахло жареными каштанами, которые продавали китайцы, музыкальная дребедень закладывала уши, над входом в "пещеру ужасов" болтался на ветру пластмассовый скелет, вращались огромные чайные чашки с кричащими от восторга детьми, самолеты крутились в мертвых петлях, а в тире вместо мишеней висели портреты Саддама Хусейна. Снег с грязью хлюпал под ногами, ветер рвал паруса брезентовых крыш с флажками: Странно, но Дениса как будто не зажигала атмосфера праздника: Я купил тебе маленького плюшевого медвежонка, подарил на память об этом вечере. Я предложил прокатиться на "Колокольной дороге", предложил настойчиво и даже было потащил тебя за руку к аттракциону, но ты упрямился, потом вырвался и как сумасшедший побежал обратно в аллею, не оглядываясь на мои крики. Я насилу настиг тебя в полутьме, рванул за рукав и увидел огромные глаза, полные слез: Слезинка катилась по румяной щеке, и мне захотелось немедленно слизнуть ее, горячую, соленую, живую: В полном недоумении я смотрел на тебя, обнял за плечи и осторожно погладил волосы. Ты зарылся лицом в мой свитер и еще сильнее разрыдался, только хрупкие плечи вздрагивали у меня под ладонями: Теряясь в догадках, я ни о чем тебя не спрашивал, боясь причинить еще большую боль неосторожным вопросом, но разгадка пришла сама собой, когда ты произнес, всхлипывая, только одно слово: "Папа:" Заикаясь от волнения, глотая холодный воздух, ты поведал мне историю того драматического дня, когда не стало твоего отца. Это хорошо, что ты выговорился, выплакался в мой колючий свитер. Более того, рассказ о трагедии еще больше сблизил нас.
Смерть застала простого ассистента химической лаборатории в самом подходящем месте -- в море огней и музыки, в земной модели ада с шестеренками, колесами, лебедками, искрящимися проводами и неоновыми лампами. Она любит карнавалы. Господин Семен Белкин умер на аттракционе в один из воскресных вечеров в Лунном парке, куда он привел сына достойно завершить уикенд. "Колокольная дорога" с резкими перепадами и стремительными виражами, с фантастической амплитудой наклона челнока в синих звездах оказалась его последней дорогой. Черный юмор судьбы сквозит в самом названии аттракциона, на который я так опрометчиво хотел затащить сегодня Дениса. Это был третий и последний звонок инфаркта химика Белкина, который наивно пытался проглотить в самый важный и последний момент жизни таблетку нитроглицерина, другой рукой обнимая сына и пытаясь улыбаться: Гремела музыка, и в первые секунды никто не слышал отчаянных криков предпубертатного лягушенка, в ужасе поддерживающего безвольно болтающуюся голову своего отца. Мертвую, бледную голову. "Остановите мотор! Дяденька, остановите!" Так кричит режиссер, недовольный отснятой сценой. Но жизнь не допускает дублей (поэтому всегда играйте талантливо, господа:). Мигалка примчавшейся "скорой" была как бы маленьким дополнением к большой иллюминации.
Электрошок.
Резинка трусов врезалась в пухлый живот: Тебе показалось, что по лицу отца скользнула улыбка: потом бесконечный вой матери, копейки на банковском счете, какие-то добрые старушки: Мама с тех пор пристрастилась к кодеиновому транквилизатору и живет как зомби, иногда покачиваясь на волнах веселой водки. У твоих сверстников -- спортивные велосипеды, компьютерные игры, видеокассеты с кумирами, тряпье из последних каталогов, а ты одет в стиле благородной бедности и стесняешься появляться на школьных дискотеках; ты немного одичал от замкнутости, легкой запущенности, ты был отрешен и задумчив. Мне хотелось расшевелить, разбудить тебя для жизни, да только жил ли я сам? Иногда меня настораживал твой долгий взгляд -- взгляд в никуда, прострация. Подскажите, где купить мне руководство по общению с инопланетянами, чем их угощать и как развлекать? И возможен ли сексуальный контакт с представителями созвездия Аквариус?
…Ты играешь на уроке с моим плюшевым медвежонком, я делаю вид, что не замечаю этого, и продолжаю свой рассказ о Байроне. Несколькими годами позже, в Кембридже, я запрыгнул в фонтан, где купался лорд Байрон: классику все сходило с рук, а русского поэта конопатый экскурсовод стал пугать полицией. Несправедливо. Байрон водил с собой медвежонка на цепи, а поэту Найтову пришлось оставить своего взвизгивающего от тоски и одиночества пуделя в машине, в соответствии с туристической инструкцией, точно мой маленький друг был создан только для того, чтобы гадить на знаменитые лужайки. С тех пор я предпочитаю Оксфорд.
Римская мечта: учителя спят с учениками. А что в этом, собственно, такого? Можно понять по-человечески: Мне же за подобную изысканность вкуса будет светить луна сквозь решетку и заматеревшие урки по очереди сыграют со мной свадьбу. В случае неуместной строптивости мне ткнут шилом в почку или задушат подушкой, что само по себе, может быть, совсем и не плохо для жертвы группового изнасилования. Красная советская рожа с кокардой опять грозит мне жирным пальцем: "Эх и пиздец тебе будет, пидарас ученый. Вот ручка и бумага -- пиши свою грязную историю:" Не кипятитесь, товарищ сержант, я все уже давным-давно написал, и более чем подробно. Если бы передо мной стоял выбор, кем родиться в будущей жизни, я, нисколько не колеблясь, хотел бы снова родиться геем в любом обществе и в любой эпохе. Свою перверсию я открыл (осознал) в школьном возрасте. Мне было 12 лет. Двумя годами позже я признался в любви своему первому мальчику, но мой избранник, вместо того, чтобы поцеловать меня, врезал мне по челюсти. Зато следующие попытки были более успешными: Бог мой, в розовой юности я несколько раз влюблялся в девочек и имею порядочный гетеросексуальный опыт, но даже самая свежая и привлекательная нимфетка мальчикового типа не заменит мне грубоватого фавна с первым пушком над верхней губой и озорными глазами! Как я понимаю этих одиноких мужчин, подолгу смотрящих через ограду школьного двора как резвятся мальчишки -- наверное, только я, своим особым зрением, и примечаю этих непростых прохожих. Некоторых я уже знаю в лицо и по-своему ревную к зверенышам своего заповедника: Но все мальчишки мне казались теперь слабыми отражениями, частными составляющими образа Дениса -- иногда я замечал твой жест, твою улыбку у других, но это был твой жест, твоя улыбка. Я также осознаю, что подобные зеркальные ловушки весьма опасны для любвеобильной и нежнейшей личности, и было бы глупо думать, что я запечатал свою любовь клятвой верности, но с каким аппетитом вы стали бы хлебать суп после изысканного десерта? Я давно знаю, что там мальчишки прячут в штанах, как распаляет ураниста трагическая их недоступность, но на сетчатке моих глаз был навечно запечатлен дионисический Денис! Кольнуло в сердце. Это не стенокардия, а колючка дикой розы или осколок зеркала.
Чаще стал заходить в церковь. Сам не знаю почему -- тянет туда, в обжитость и тепло. Видно, сердце покоя ищет. Отстоишь службу, помолишься: не о себе, не о себе, о своих покойниках и здравствующих: -- и словно кто-то целительной ладонью провел по голове моей воспаленной, жуткой голове, продуваемой всеми ветрами. Старушка рядом пишет карандашиком имена своих ушедших: не поймешь, то ли плачет, то ли слабые глаза от старости слезятся. Хочется положить ей незаметно в карман денег или просто поклониться ей, больной, неграмотной. Попробуй объясни ей, как ты мальчишек любишь -- не поймет, перекрестится. И другое: вот, вроде бы, исповедь пишу, а нет раскаянья, только гордыня и бравада, точно пустыми гирями перед публикой жонглирую. Вот и старушке хотел было поклониться, а не поклонился. Боишься, что не поймут. Гордость. Вот и ходи петухом со своей гордостью, пока тебя не ощипали.

Помнится, задолго до "беличьего периода" переспал я как-то с одним парнем из Непала, а утром он и расставаться со мной не захотел, все повторял: "Фахми хороший, Фахми тебя любит:" Я не спорил, что "Фахми хороший", но отказал ему в будущем свидании. Он сказал мне со злости, что наградил меня СПИДом: Куда пошел мертвенно бледный Найтов, забывший о преимуществах безопасного секса? В церковь приполз, перед святителем Пантелеймоном на коленях стоял, забыл про гордость, потом весь год анонимные тесты проходил -- нет, полный негатив! А может, ангел-хранитель хорошо работает?
С некоторых пор я уже не расстаюсь со своей "Минольтой", пытаясь запечатлеть твою мимолетность, стремительность. Твоими фотографиями завален весь стол, а вот один из любимых снимков: ты стоишь широко расставив ноги в стороны и держишь руки в карманах. Наклон головы, улыбка, лукавый прищур, челка сбилась набок… -- все-таки ты позируешь мне, дьяволенок! Но это хорошо. Бугорок на брюках -- рельефный не по возрасту, как у балетного танцора. Есть в тебе что-то от уличного Гавроша, милая клоунада, бойкость, мальчишество в чистом виде. Мальчишка мой, мальчишка, держи свои штанишки: Ну кто скажет, что я извращен, если ты так безнадежно прекрасен? У меня в крови вирусы твоей красоты, кружится голова от разлета твоих бровей! Пусть это глупо, но я хотел бы, чтобы Денис навсегда остался подростком.
Я стою в коридоре и смотрю из окна, как вы героически гоняете мяч на школьном дворе. Мысленно приказываю тебе посмотреть на меня -- опять чудо! ты неожиданно обернулся и помахал мне рукой! Жаль, что трансфокатор моей камеры не может взять тебя крупным планом. Кусаю губы от досады. Кто-то вкрадчиво похлопал меня сзади по плечу (терпеть не могу вкрадчивых жестов, в большинстве случаев они недружелюбны), я обернулся и увидел мумифицированную историчку в загробном сером пиджаке с накладными плечами: "Кого это вы так старательно ловите своей сложной оптикой, Андрюша?" Я быстро нашелся: "Да вот, хочу сделать хоть какой-нибудь снимок в стенгазету, она без снимков как слепая:" Мумия понимающе закивала, показала золотые зубы под переводной картинкой фальшивой улыбки. В таких ситуациях мне почему-то всегда хочется совершать немотивированные поступки -- вот схвачу я ее сейчас за отвислую грудь, подавляя отвращение: Какой ужас! Но особенно тошнотворно жить в мире женских запахов, меня уже мутит до головокружения от менструальных ароматов. Апофеоз адского наказания Найтова: выпить стакан теплого женского пота, благоухающего заматеревшей козлятиной. Бр-р-р: Ад пахнет женщинами. Наши поэты бредят Незнакомками и Прекрасными Дамами. Бредят призраками. Но вы только представьте Прекрасную Даму в утренних бигудях на кухне, с похмельным стаканом выдохшегося вчерашнего пива, которым она залакирует пару противозачаточных таблеток перед стиркой, перед очередью за хлебом, руганью, матерщиной -- какая еще "шляпа с траурными перьями и в кольцах узкая рука"? Заштопанные колготки, турецкие панталоны, волосы, вытравленные ядерной смесью, гнилостное дыхание с табачным перегаром, сапоги только что из ремонта: Мужчинка у нее худосочный, с увеличенной печенью и беременным животом, член стоит на полшестого, щелкает щетовидкой после чернобыльского ветра:
Подростки ходят одичавшими стайками, косяками. Я не знаю, к какой стае ты принадлежал, кто оставлял тебе докуривать сигарету и плескал в граненый стакан дешевого вина, но я хорошо представляю твой имидж в той среде погружения. Разговоры о девочках и о сексе, вымышленные подвиги. Гиперсексуальность. Никто не признается в том, что занимается онанизмом, но все дрочат свои членики, мучительно сомневаясь в полноценности их размеров. Припухшие железки уходящего детства, поллюции, первые мысли о самоубийстве. Ты научился дремучему мату, но в твоих устах матерщина звучит просто забавно, не по-настоящему, зато ты уже умеешь по-блатному сплевывать сквозь щелку двух верхних заячьих резцов и носить яркую бейсбольную кепку козырьком назад, прыгать на роликовой доске: Не ваша ли банда выдоила все телефонные автоматы в рабочем районе? Какой сластена вырвал коробку с мороженым у уличного торговца? Кто изрезал сиденья в автобусе, опрокинул все урны? Откуда же этот поразительный, разрушительный блуд, это скопище мелких бесов на раздвоенных копытцах, беснующихся в вечерних огнях маленького города, забытого Богом? У нас скучно -- то ветер дунет, то дождь, то снег пойдет. У нас грустно -- плывут куда-то огни по реке, плывут куда-то: Чувствуешь, что давно застыл в янтаре прошедшей осени; время мое густое, затвердевающее, тягучее. Так засахаривается в меду пчела. Я иду по городу, и слякоть хлюпает под моими ковбойскими сапогами. Как меня занесло в этот город? Как ты заблудился в пространстве и во времени, безумный Найтов? Иногда вспоминаешь пушкинское? ":Догадал же черт с умом и с талантом родиться в России", прибавлю -- к тому же, и педерастом: Вырос вот в здоровой советской семье, как бледная поганочка среди красавцев-мухоморов с красными звездами на шляпах. Юность? Все ночи при лампе и тетради, смутные кухонные разговоры в удушливой атмосфере искусственного освещения, сползаются колченогие уродцы, улыбаются кариесными ртами и убегают с радостным визгом соответствия окружающему. Коррозия сожрала мою любовь. Дороги обманчивы как болотные лужайки. Санта-Клаус разносит клюкву на Рождество. Сексуальное большинство еще может полакомится женскими сосками под малиновым сиропом -- вкусно и питательно. Но порох в моих пороховницах уже не может спать спокойно до времени -- так хочется бабахнуть или, хотя бы, окончательно отсыреть. Люди в сером. Все это скучно, как и вся русская проза. Сам не замечал как спивался: жрал говно и запивал суррогатной гидролизной водкой, а на последнем курсе университета дошел до жидкости после бритья. Жил как трактор -- только на горючем. Народ вокруг тоже спивался, и я гордился, что был заодно со своим народом. По утрам кирпич в голове, резкий невыносимый утренний свет и обоссанные пивные ларьки. Махнул рукой на себя и на действительность. И утешало, и тревожило одновременно то, что мои милые карнавальные друзья спивались вместе со мной то ли из солидарности, то ли, как Гелка, от тесноты души в тесном нереализованном теле. Люди не спиваются просто так. Кем я хотел стать? Литератором? Да хоть скотником на ферме, и то это не было бы жертвой ради литературы, а скорее, жертвой во имя сельского хозяйства. Ха! Писать, писать, писать -- казалось бы, единственный выход, но уже тошнит от белизны листа, и любой текст кажется реакцией на отравление денатуратом, выработанным собственным организмом: Есть еще мои любимые книги. Но что книги? "И не будет в тебе уже никакого художника и никакого художества:" Сам себя ненавидеть стал, и в Церковь давно проник дьявол, разит от святой воды его сероводородом. Порой, проснувшись поутру, хотелось снова закрыть глаза и уже не просыпаться больше. Вдруг почувствовал себя строчкой, вычеркнутой из повести, которую сам же и написал. От спазмов отчаяния временами терял сознание, неделями не выходил из своей берлоги, пил и слушал "Патетическую", разбивая пустые бутылки об стену. Но всемогущий Найтов, ты нашел в себе силы очистить авгиевы конюшни своего подсознания! Молодец! Выбрался из этого ада. Точнее, я сформулировал этот кризис, изучил его самым внимательным образом и поставил точку! А остальные продолжат перемалывать российское свинство в питательный компост.
Задумываюсь порой: кто герой нашего времени? Смешно думать, что это новый Хлестаков, селфмейдмен, предприниматель, фермер или мальчики, приехавшие в бар на тачках с западных автомобильных свалок. Правда, некоторые из них вызывают умиление с точки зрения моей лунности, но, в основном, остаются гадливые чувства. Хочется вечно праздновать весну:
:а ведь пройдут года, и ты уже не будешь желанным гостем на пиру юности. Ты станешь мумией с чувственными губами, мудрым как змея, богатым и брезгливым. И тогда твой юный Адонис будет прибегать к тебе за очередным щедрым гонораром, а ты будешь говорить соседям, что это твой племянник. Не забудь пристегнуть подтяжки, добрый дядюшка. Но ведь это я, я, блистательный Найтов, и есть герой нашего времени! Возгордившийся падший ангел, вечный подросток, актер и фокусник, шоу-мен из низших миров, безумный Калигула, коварный соблазнитель: Но еще мерцает огонь в твоих склянках с ядом, провинциальный аптекарь! Как уверенно твоя рука держит теннисную ракетку, и ты опять вчера обыграл своего мальчишку, дав ему щедрую фору для затравки: А ведь Денис не из слабых игроков во всей школе. Зачем ты влюбляешь пацана в себя? Не претендуешь ли ты на вакантное место отца в его жизни?..
Раскрасневшийся и вспотевший после игры, раздосадованный проигрышем, Денис сорвал со лба белую повязку и с обидой посмотрел на меня, смешно наморщив лоб. Мне стало жалко ребенка, но я не знал чем компенсировать твой проигрыш, у меня с собой только несколько ободряющих слов и банка "Коки". Ты пьешь жадно, большими глотками, запрокинув голову; на тонкой мальчишеской шее уже обозначился остренький кадык. Белые спортивные трусы особенно подчеркивают красивые загорелые бедра, и я готов упасть перед тобой на колени и целовать твои обветренные руки и старенькие кеды.
Наши теннисные партии становятся регулярными -- в спортивном зале, после уроков. Мы проходим в раздевалку, чтобы переодеться, и я чувствую, что могу не выдержать очередное искушение. Под твоими трусами -- зеленые плавки с якорьком и мокрое пятнышко на бугорке (как не встряхивай член после мочеиспускания, все равно последняя капля остается). У меня опять поднимается. Быстро запрыгиваю в брюки, и руку в карман. Электричество страсти пробегает мурашками по спине. Ты долго причесываешься у зеркала, искоса поглядывая на мое отражение. Боже, неужели ты не замечаешь, что я безнадежно люблю тебя?! Люблю!
Я опять подбросил тебя до дома и, набравшись смелости, предложил сразиться в воскресенье в спорткомплексе. Ты закивал головой и внимательно посмотрел мне в глаза: Я смутился: быстро выжал газ.
Вечером долго стою у зеркала, растирая мимические морщинки возле глаз коллагеновым кремом. Чужое, бледное лицо спектрального двойника с яркими, точно накрашенными, губами. Лицо манекена из бродвейской витрины, вычисленное компьютером по принципу наибольшей сексапильности, заводная кукла с резиновым вибратором. И не то чтобы это мужское лицо, это, скорее, лицо маскулизованного андрогина, бесполого танцовщика из кабаре -- подвел брови и загородил половину лица китайским веером. Получилось интригующе. Очень, очень стилизованно. Вот только бы еще изменить цвет глаз, поставив голубые контактные линзы: Но у тебя и так красивые глазищи, Найтов, скажи спасибо генетическим метаморфозам: Все равно я исчадие ада, иначе откуда этот демонический магнетизм в глазах?
Посмотри внимательно на двойника.
Положи веер на место.
Сколько тебе лет, лунный человек? Тысяча? Две?
Это твой конь в парче и меди въезжал в Рим через триумфальные ворота?
Тебя сожгли на костре в Шотландии? Ты помнишь длинноволосого юношу с моделью парусника и циркулем?
Это ты обвешался веригами в итальянском монастыре и все равно грешил с послушником?
Неотразимый бармен на "Титанике"?
Китайский фокусник?
Французский актер-алкоголик?
Немецкий офицер, истязавший польского мальчика?
Архитектор садов, сожранный раком печени?
Молчите. Молчите, милые сволочи. Заткнитесь! Идите в ад, я Андрей Найтов, учитель, я не знаю вас, это кровь бормочет безумные стихи, моя структура трещит по швам, и я даже боюсь расстегнуть пуговицы на рубашке! Но клоун в зеркале подмигнул подкрашенным глазом: "Это даже удивительно, как такое слабое, маленькое и безвольное существо может тащить за собой этот угольный поезд жуткой кармы? Он думает, что безотчетно влюблен, но ты обманешь своего мальчика и с радостью бросишь его ради дорогих одежд, денег и спортивных автомобилей. Но зачем тебе все это, если чудовище выжрало тебя изнутри? Будет у тебя хороший счет в банке, талантливый педераст, но не забывай о главном счете, который увеличивается с этой минуты".
Я закрыл лицо ладонями: потом смахнул рукой с туалетного столика всю свою парфюмерию, сломал веер и губной помадой перечеркнул зеркало крест на крест. Мне стало жутко. Захотелось крепко выпить и уснуть, как в детстве, как в шалаше летней ночью, обнимая хоть кого-нибудь: Спокойно, это ржавый ночной звонок невроза. Это от одиночества. Это мужчина в период фрустрации и воздержания от напитков. Достань слайды, посмотри голландские пейзажи: или лучше Нестерова (без шнурков и бритвы, пожалуйста).
Меня спас Рафик. Правда, он завалился сегодня не в лучшем своем образе: трезвый, злой, избитый. Приполз зализывать раны и поплакаться. Фингал под глазом, пластырь на рассеченной брови. Мне сразу же стало все понятно:
-- Приставал к кому-нибудь? -- Рафик что-то промычал в ответ, оттопырив распухшую нижнюю губу. -- Хорошо тебя разукрасили: Как абстрактная картинка. Сразу видно, что били мастера. Кто?
Рафик не снимая куртки бухнулся в кресло, неторопливо закурил и, морщась от дыма, попросил выпить чего-нибудь. Он залпом ополовинил стакан водки, занюхал мандарином и только тогда неспешно поведал историю, как его с нейрохирургом Бертеневым высокохудожественно избили поджарые юноши на дискотеке:
-- Андрюша, милый, как я не хотел туда идти! Но хорошо, что живыми остались. Звонит в пятницу этот ебаный клоун, говорит, "хочу молодого теплого мяса, собирайся на охоту:" Вот, бля, поохотились: Пьяные, конечно, были в жопу. Этот старый хуй начал подростка обнимать, а его стая нас под руки -- и в туалет. До сих пор кровью харкаю, старик тоже дома отлеживается: Вот. И на работу не выйти, и в милицию не заявишь, нам же хуевей будет:
Я как мог стал утешать Рафика и даже выпил с ним за компанию. Мы опять ударились в воспоминания, потом долго по очереди трепались по телефону с Бертеневым, которому было не до сна. На прощанье Раф опять скривил разбитые губы: "Вот и поцеловать тебя не могу:" Глаза его были полны пьяных слез.
* * *
Обычно я люблю рассказывать собратьям о своих новых любовниках, в том числе, и о потенциальных, люблю наблюдать, как расцветает и чужая любовь, но сейчас суеверно и инстинктивно прятал бельчонка от случайных взоров. Даже на имени твоем лежит табу, и мне иногда сложно его вымолвить. Не всякий оператор найдет ключ к этой программе, в системе защиты которой запрограммировано великолепное саморазрушение: Моя болезнь в новейших справочниках могла бы именоваться "синдромом Найтова", ей более всего подвержены артистические натуры с ветхим сознанием и с пробитым половым центром. Синдром обычно переходит в стадию ремиссии, но и в этом случае наблюдаются сезонные обострения. Весна и осень. Где я подцепил этот веселый школьный вирус? Да если бы твоя красота не была заразой, я бы к ней и не тянулся. С самого начала этого учебного года я был неизлечимо болен, господа, в полном соответствии с медицинскими выкладками. Более того, мне этот мир был неинтересен без Дениса.
Золотая рыбка саксофона ныряет в темноте прошлого. Где-то я уже слышал эту мелодию. "Не плачь по мне, Аргентина". Кажется, да. Почему приходит это одинокое соло -- сам не знаю. Вот Рафик приполз, исповедался, а кто примет мою исповедь или, хотя бы, не примет ее? Кажется, я становлюсь непристойно сентиментальным. Слезы близко, но снег и так идет мокрый, хлопьями, хлопьями, хлопьями: медленно так падает снег.
Утром подморозило. Лед и солнце. Божественное утро. Музыкальные трамваи сыплют искрами на морозе, точно снимая ток с рассеянных дымчатых облаков, похожих на беличьи шкурки. Кажется, даже пар моего дыхания приобретает очертания Дениса; и если бы тебя не было на свете, мне кажется, что я мог бы материализовать твой образ титаническими мысленными усилиями, я бы вылепил тебя от пяточек до макушки, как гениальный ваятель. Давно заметил, что слова -- довольно грубый материал, они не могут отразить всех оттенков моих чувств. Вероятно, я слышу просто симфонию: От радости скорой встречи с тобой захватывает дух, арлекины предвкушают аплодисменты, суетятся парикмахеры, костюмеры и гримеры, режиссер рассматривает публику сквозь щелку занавеса. Неужели все, что я берегу для тебя -- только театральное действо с фольгой и картонными звездами, с лазерной графикой и громоздкими декорациями? Представь, Денис, что все арлекины смыли грим. Странно? Успокойся, один из них настоящий, и он никогда не откроет лица. Краска не смывается. Вот он бежит за мной вприпрыжку со свежими розами, обалденными розами премьеры, он вдребезги пьян, ему совсем не холодно в легких серебряных туфельках. Боже, как я молод и счастлив! Как кружится голова от новых сюжетов, каждый из которых -- незаслуженный, огромный подарок! Ты даешь неизмеримо больше, чем я прошу.
Я тороплюсь в спорткомплекс "Орион" своей легкой походкой, и если бы сейчас кто-нибудь спросил, сколько мне лет, я ответил бы с ходу: "Мне четырнадцать лет". Мне четырнадцать лет!
2:0. Твои подачи. С какой поразительной злостью ты подбрасываешь мне крученые мячи, ушастый чертенок, если бы так же бойко ты разобрался с окончанием глаголов: Листал бы учебник, а не порножурналы для дядей и тетей с вибраторами. Береги свое драгоценное семя, не оставляй золотую пыльцу на сорняках.
3:0. Твои подачи.
3:1. Хорошо, что окно в сад было раскрыто.
Партия закончена. Ты торопишься в душ, перемахнув через плечо розовое полотенце. Я теряюсь и долго роюсь в своей спортивной сумке: Денис прошлепал в душевую в плавках -- значит, стесняется или комплексует размером своего члена, все мальчишки в этом возрасте особенно стеснительны. Чувствую, как горячая кровь приливает к чреслам, но усилиями воли стараюсь не дать своему старому дружку проснуться. Как я хочу тебя! Чтобы ты кричал и плакал, взмахивал беспомощно руками как птица крыльями: Я тебя так выебу, как никто никогда не выебет тебя. И это нужно сделать! Я напою тебя морским ромом и трахну на палубе, как трахает юнгу видавший виды боцман в наколках: я знаю, что больно, но кто-то должен быть первым. Я хочу обладать красотой, твоей красотой, и я ни с кем не хочу делиться таким сокровищем. Я один съем тебя, выпью тебя, я хочу насытится тобой, наполниться тобой, выпить эту чашу, полную багряного яду и теплого семени. Я буду долго целовать тебя, твои обветренные припухшие губы, соски, плечи (родинка на левом), бедра, колени, выпью твое дыхание, сглотну твои слезы, языком обведу твои брови, мозолистыми ладонями скользну по крутым ягодицам и, забывшись в запахе мальчишеского пота, буду обладать млечным телом, дрожащим, испуганным: слабым, сладким телом. Я люблю тебя, лобастый мальчик. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я всегда хочу быть с тобой.
…Пар в душевой. Я вижу только очертания твоего тела и плавки, перекинутые через спинку кабины. Мой член напрягается, и я успокаиваю его безотказным средством -- окатываюсь холодной водой. Радужные огни святого Эльма вокруг лампочки. Хлещет кипяток из пробитой трубы, бьет пар, и мы в облаках и радуге, сейчас взлетим в другие облака, в поток света и музыки, прикрыв чресла махровыми полотенцами: и падает жемчуг на мрамор, звенят капли фонтана -- там, вдалеке, римские термы, золото, витражи и библиотеки, пышная зелень и плетеные кресла, там Пилат еще не осудил Иисуса, два арапчонка играют в бассейне с огромной черепахой, а грузный законник лениво наблюдает за их игрой, перебирая толстыми пальцами атлантические кристаллы; вино давно не веселит его, а только ненадолго утоляет головную боль; негритенок растирает гвоздичным маслом его атрофированные ноги с разбухшими венами; едва заметным жестом он приказывает трем флейтистам прекратить игру, и, когда умолкают флейты, он мучительно вспоминает забытое имя, вот-вот приобретшее звуковую оболочку, но опять досадно ускользнувшее; он смотрит на трещину в мраморном полу -- даже камень не вечен; опять нахлынула волна боли, на левой щеке покраснел шрам; мальчик вышел из бассейна, встряхнул мокрые кудри, с глупой улыбкой посмотрел на растерянных флейтистов и рассек ножом сочную дыню; Млечный сок брызнул в лицо, белые голуби улетели в сад через нишу; солнце осветило витраж, разноцветные блики запрыгали на мраморном полу; пчела зависла над дыней, точно время остановилось на секунды:
Я заметил за тобой способность копировать классические античные позы. Вот ты сел на скамейку в раздевалке, пытаясь рассмотреть ступню (наступил на осколок в душе?) -- сидишь точно так же, как тот мраморный бегун, вытаскивающий занозу. Я выудил из сумки "Минольту", но ты смутился и быстро стал застегивать рубашку. Я сделал вид, что вовсе не хотел фотографировать тебя, и стал перематывать пленку.
В этот момент в раздевалку завалился брутальный орангутанг с волосатой грудью, быстро снял потные штаны, похлопал себя по голым ягодицам, встал на весы, почему-то присвистнул и прошел вразвалку в душевую. Удивительно, что все эти качки обладают весьма скромными приборами, вот и у орангутанга член с гулькин хрен, затертый и почерневший, совсем утонувший в рыжих зарослях. Другое дело у меня:
На выходе я хлопнул тебя по заднице зачехленной ракеткой. Ты обернулся и подарил мне улыбку. Я просиял.
Долго сидим в кафе, пьем кофе с пирожными, болтаем о глупостях, о милых мелочах, которые важнее любых известий о катаклизмах и политических распрях. Мне безразлично, что будет с Россией, мне все равно, в какой стране жить и на каком языке говорить, но только бы на языке любви и с ним, с Денисом, с испуганным бедным мальчиком с оборванным детством: Не накручивай, Найтов, ты же еще сиротливее и несчастнее, от твоего одиночества веет звездным холодом, ты никак не докричишься до Бога, да и нужен ли тебе Бог, если молитвы твои отравлены; позволит ли Господь отдать в твои обманчивые объятья невинное существо с огромными глазами, какими добродетелями ты прикрываешься? Но в достаточной ли степени любовь животное чувство? Нет, она у меня чистая-чистая, как кристалл, эфир, чистый дух: Хорош же чистый дух с таким хуем и садистскими замашками! "Уж лучше бы надели ему жернов на шею и бросили в реку:" Это о тебе сказано, маньяк в учительской тоге. Как бумажный кораблик, тебя унесет из мира судным ветром, ибо только до времени кое-кто терпит твое пустословие, но не сокроешь помыслы свои в тайниках, не замкнешь в сейф и не выбросишь ключ в море, и сам в пучине не скроешься, ибо исторгнет тебя всякая бездна, и не найдешь пещеры где укрыться, когда призван будешь. Захочешь умереть, и не умрешь, и на всякий яд найдется противоядие. Сам увидишь, как ад в последние дни заполнится юношами, но найдешь ли среди них Дениса, когда будешь метаться в толпе с обгоревшим лицом и страшными язвами?.. Не надо, не надо, мне страшно, где мои арлекины, где свежие розы и шампанское? Я хочу праздновать жизнь! Я хочу быть на этом празднике с бельчонком, жить им и ради него, быть до конца верным, счастливым, любимым. Я хочу жить, как хочется. Впереди огни, музыка, деньги, вино, вилла в Испании, яхта, лошади, гольф, я уже слышу звуки и запахи новой жизни!
…Денис что-то лепетал, облизывая с губ мороженое и крошки, но я не слышал его. Не слишком ли долго мой арлекин дожидается в гримерной моего выхода? Ну придумай же что-нибудь, Найтов, ну сделай что-нибудь, пока историю вашей любви не превратили в грязный госсип, пока не перетряхнули твои простыни при понятых, пока провинциальная сенсация в типографской краске не пошла гулять по миру, оболганная и изнасилованная: Но не путай людскую мораль с Божьей моралью, ибо сказано апостолом: "Нет ничего в самом себе чистого или нечистого, только почитающему что-либо нечистым, тому нечисто".
Я не могу более скрывать и утаивать свою любовь, да и можно ли утаить солнце? Нету такого места, не правда ли? Мне тесно и больно, остановите землю.
…Я накрыл своей ладонью ладонь Дениса. Он отдернул руку, спрятал ее под столом, растерянно моргая и оглядываясь по сторонам: "Что с вами, Андрей Владимирович?" Я грустно улыбнулся: "Прости, я задумался о своем, забылся:"
Я пригласил его к себе посмотреть слайды с острова Валаам, где прошлым летом я пугал монахов своей пьяной рожей, приставал к ним с заебистыми вопросами, но снимки получились отличные.
Залив. Монастырь. Сирень. Купола. Одухотворенные лица с необъяснимой радостью.
Облака.
Облака.
    Стрекоза на желтой кувшинке.
Старые лодки и два отрока.
    Чайка на камне.
Облака.
Плющ на кирпичной стене.
    Колодец с иконкой.
Закат. Опять облака.
Стреноженная лошадь.
    Огни на ночной реке.
…Бельчонок опять уплетал заранее приготовленное для него мороженое со сливками и свежей клубникой -- ты удивлялся, где я раздобыл клубнику в начале зимы, но это было моей тайной. Конечно, ягоды были свежезамороженными -- может быть, как и мои чувства к тебе сейчас, по прошествии нескольких безумных, горячих лет: Поджав под себя ноги, ты устроился на полу, просишь задержать слайд с лошадью. Коняга смотрит на тебя грустными глазами -- старый, со сбитой холкой и ободранными боками: Потом ты спрашиваешь меня, почему я так часто запечатлеваю облака -- закатные, чернильно-грозовые или в утренней акварели, с едва заметной радугой, дымчатые и контрастные, рассеянные, барашковые, расстрелянные: Я не знаю. Мне хочется это делать снова и снова, я не встречал в этом мире ничего интереснее; мне легко в облаках и свободно, там свет, там ветерок и покой, чайка и ястреб, обгоревший пропеллер, там другие миражи и ликующие души, ветер и флейты, эоловые арфы, хоры и воздухи: Облако, а за ним слон и черепаха, но через секунду черепаха станет небесной собакой, потом чьим-то профилем.
Закрываю глаза.
Детство.
Волга. Цветной коробчатый змей натягивает леску, заметался в облаках, я привстаю на цыпочки, но все равно не могу оторваться от земли.
Там живут бабочки и Бог.
Божья коровка ползет вверх по высокой травинке. Порыв ветра. Шум деревьев. Сухие листья падают в лужи, в которых тоже отражаются облака.
…Я скрутил экран и не знал, чем еще развлечь тебя, снова осознав с грустью, что я не фокусник и не волшебник. Да и что есть в душе, кроме старой целлулоидной пленки гомосексуальных фантазий с сентиментальными детскими реминисценциями? Вот ты сидишь рядом, стучит твое воробьиное сердечко "тук-тук-тук" под старым свитерком, ждешь чего-то от меня. И все же ты предпочел провести это воскресенье со мной, а не с каким-нибудь дружком по петтингу. С ума сойти, целый день твоей жизни посвящен мне -- ну чего лучшего можно мне сейчас желать, кроме как свободно и спокойно наслаждаться твоим обществом, так сидел бы и смотрел бы на тебя вечность. Райская награда -- стоять перед тобой на коленях, в слезах и розах, целую вечность.
Я поднимаю шторы -- садится зимнее солнце, и комната оранжевая, в розовых брызгах. Мур заигрывает с тобой, просит игры и ласки, и он чутко считывает твое подсознание, как все кошки. Я устраиваюсь вместе с тобой на полу с пачкой твоих снимков и прошу выбрать самый понравившийся -- наши предпочтения совпадают, ты выбрал "Гавроша" (в полный рост, расставленные ноги, наклон головы и озорная улыбка).
В качестве игры предлагаю тебе другой тест, и ты долго думаешь над моими записанными вопросами. Вот этот измятый документ, твои несколько раз обведенные буквы на обратной стороне моей старой почетной грамоты за лучший результат по стрельбе на университетских соревнованиях:
Любимый герой -- Маленький Принц.
Момент наивысшего наслаждения -- преодоление непреодолимого.
Материализованный образ страха -- зубоврачебное кресло.
Любимое животное -- дельфин и лошадь.
Устойчивая сексуальная фантазия -- ………….. На этот вопрос ты не ответил и, покраснев, вернул мне ручку.
Зато в тот же день я узнал поразительную историю твоего появления в этом мире. Оказывается, мама родила тебя в поезде "Варшава-Москва" на три недели раньше срока. Она как раз возвращалась из военной части, дислоцированной на польской территории, где в то время служил твой отец, Семен Белкин. Совершенно поразительно: пограничный город Брест только формально считается местом рождения бельчонка, ведь его розовые ножки забарахтались еще на польской территории: Феи с дарами слетелись в тот благодатный день в морозном купе грязно-зеленого состава с пьяными проводниками, и заспанный таможенник с фонарем долго не мог понять, почему имя человечка не внесено в заграничный паспорт матери и, вероятно, долго сомневался, имеет ли право безымянный, никем еще не зарегистрированный новый гражданин с ближнего Запада проезжать на территорию СССР. Все эти проблемы разрешила бригада "скорой помощи", подъехавшая на перрон, чтобы немедленно госпитализировать и чудесного младенца, и роженицу с чудовищным кровотечением. Видно, волхвы и пастухи шли слишком медленно за твоей рождественской, ярчайшей звездой и, наверное, до сих пор ищут тебя, чтобы вручить подарки. Но ты носишь в портфеле моего медвежонка, грустного и теплого: Неспокойно в созвездии Аквариус, куда совсем недавно залетела ослепительная комета Найтова, ныряющего в черных дырах твоего сознания.
Я поставил компакт-диск Эдит Пиаф -- ты сначала поморщился, но уже через несколько минут забылся в трагическом хрипловатом голосе, потерялся с цветным зонтиком и в рваных джинсах в огоньках старого Парижа пятидесятых, сунул руки в карманы и подошел к окну; в закатном солнце твоя белобрысая челка стала апельсиновой. Мягкий, пастельный закат. Грустная улыбка арлекина с ямочками на щеках. О чем ты задумался?
Я подошел к тебе сзади и осторожно обнял за плечи. Ты вздрогнул, но не вырвался из неловких объятий. Сердце дикого бельчонка стучало часто-часто, и ты задержал дыхание: Я уже почти не принадлежал себе, я убежал от себя, забыл себя и свое имя, и город, и улицу: в моих руках находилось теплое, светлое, крылатое и необычайно нежное. Детское и наивное: Я поцеловал тебя сзади, в ложбинку на шее -- даже не поцеловал, а скользнул обветренными губами по едва заметному пушку. Ты опять вздрогнул, натянулся как струна и повернулся ко мне лицом. Мы долго смотрели друг другу в глаза. Твои -- морские брызги, мокрая листва, сочная зелень на солнце, в них недоумение и трезвый хмель. Свет любви, безотчетной, простой и человеческой. Я прижал тебя к себе. Ты весь дрожал и прятал лицо в мой свитер, от твоих волос пахло ромашками и летом. Я чувствовал, что тебе немного страшно, как на краю перед бездной танцующих звезд, и если твой страх материализовался бы сейчас в старое зубоврачебное кресло, то я непременно усадил бы тебя в это холодное кожаное кресло -- голого, пристегнул бы ремнями и наручниками к поручням и включил бы яркую лампу: Денис крепко обнял меня, но сначала не давал поцеловать себя в губы, отворачивал лицо, точно боялся "преодолевать непреодолимое", но через мгновение уже сам, САМ поцеловал меня в губы. Я прошептал в горячее детское ухо: "Денис, мальчик мой: бельчонок, я: я люблю тебя".
Я сел в кресло, и ты запрыгнул ко мне на колени, возбужденный и разрумянившийся, укусил меня осторожно за ухо (где ты научился этим изыскам?). Долго путаюсь с твоим ремнем: Ты улыбнулся, сказал: "Все равно не расстегнете, эта пряжка очень хитрая," -- и сам помог мне. Я спустил твои старые брюки, и когда я крепче сжал твой горячий член, ты прикусил нижнюю губу, закрыл глаза и запрокинул голову. Потом -- твой глубокий, терпкий мальчишеский поцелуй. Я не знаю, сколько миров сгорело во мне за эти бесценные минуты: Боюсь просить тебя о большем: точнее, не хочу брать сразу все. Но безумный Найтов, вместо того чтобы одеть ребенка и проводить домой, спросил чужим охрипшим голосом: "Может быть: в спальню?" Ты сглотнул, закивал головой. Я взял тебя на руки: И наше отражение в зеркале: ты болтаешь ногами со спущенными брюками, рубашка наполовину расстегнута, а у меня почему-то умное и серьезное лицо. В спальне я полностью раздел Дениса, оставил только белые спортивные носки, которые еще больше распаляли меня. Экстаз был священным. На стене в мягком свете ночника танцевали наши тени, в комнату вдруг ворвалась весна с первыми бабочками, арлекины с фарфоровыми колокольчиками стояли вокруг кровати. Я взял губами твой крепкий член, и ты забился головой о подушку, широко расставляя ноги. Ты стонал и глубоко дышал. Я лепил твое тело заново, как безумный скульптор, -- выравнивал рельефные бедра, скользил по упругим ягодицам, сосчитал языком каждую родинку на твоем теле и все семь швов после аппендицита. Длинные ресницы щекотали мою щеку; я пил твое свежее дыхание. Я вскрикнул, когда ты схватил горячей вспотевшей ладонью мой член и, не дождавшись разрешения, запрыгнул на меня и стал повторять мой сценарий. Я даже подивился такой прыти и попросил не торопиться, но Денис уже не слышал меня: Иногда ты вздрагивал и бил ногами по кровати, точно плыл в безумном кроле: И мы кончили одновременно -- стрельнула пробка шампанского, воздушные шары взлетели в весеннее небо. Я никогда еще не испытывал такого яркого и глубокого оргазма, выдоившего меня почти без остатка. Даже волоски на руках стояли дыбом, теплые волны пробегали по телу. Ты сглотнул мою сперму. Я чувствовал горячие брызги на своих бедрах. Измученные, утолившиеся друг другом (хотя и ненадолго), мы забылись в объятьях, провалились в облако опустошенного блаженства как сытые волчата, только что напившиеся теплой крови. Переплелись наши руки и ноги, переплелись две цепочки с позолоченными крестиками, ты смешно сопел мне в ухо, как простуженный ежонок, продолжая сжимать мой обмякший кок.
* * *
С трудом верится, что это был не сон. Подушка еще пахнет тобой, даже полотенце на кресле можно сдать на судебную экспертизу. У меня воспаленно яркие губы, я счастлив и обеспокоен. Это особое беспокойство, с фантомной сердечной болью, с легким раскаянием. Раскаянием? Это то самое состояние, которое я бы назвал перегаром греха, греховным похмельем, прозрением после карнавала. Так одна блудница в казарме под утро удивилась звукам последнего архангельского трубного зова.
Хорошенькая картинка: утро совратителя. Вот совратитель невозмутимо бреет щеки, чистит зубы, повязывает яркий галстук; совратитель небрежно бросает в кейс тетрадь с сентиментальным сочинением жертвы, ловит такси на углу своей улицы, и в кабине пахнет трупом (вот и еще один кармический узелок на память об Алисе, дорогой Найтов). Я чувствовал свою скрюченную душу как беременная баба своего эмбриона: делать аборт слишком поздно, и нежелательный младенец уже бьет от нетерпения ножками -- проколоть бы живот тонкой спицей, чтобы не дрыгался: Увядшая душа, что хочешь ты от меня или чего не хочешь? Не скоро еще тебе на свободу, и не то чтобы хочется благоговейно отпустить тебя как почивший попик, но выблевать в туалете европейского борделя, или хотя бы сдать на время в камеру хранения, уж ты-то помнишь свой трехзначный номер.
Моя рожа в автомобильном зеркале -- самодовольная, невозмутимая. Таксист и не подозревает, что везет мешок с дерьмом. Вот, кстати, таксист какой-то, алкоголик, руки в наколках, базарный фальшивый перстень на безымянном пальце, немытые волосы, а все равно этот тип к Богу ближе, дал Он ему жену и красивых детей, род продолжается, бунтует материя, кипит жизнь! А ты, бледный лунный мечтатель, -- выродок, змеиное семя, последний представитель своего рода. Мудрый как змея, но нет островка спасения. Библиотечный чертик. Дьявол любит начитанных слуг и награждает их ядовитым чувством юмора, и все семя твое не для новой жизни, а на алтарь Сатаны, для специального ритуала. Развлекай себя, Найтов, развлекай, в этой жизни всякий развлекает себя как умеет, но только не говори потом, что ты ничего не знал: Но одно слово в оправдание: я люблю! Люблю беспробудно, безрассудно, безотчетно, без памяти, без родины, без флага, на губах это имя: Я счастлив, Господи. Я счастливый Твой грешник. Может быть, это лучше монастырского нытья?
 
В школьном дворе галдеж, визг, крики, смех. Я люблю этот шум, это жизнь празднует жизнь, мирское свое воплощение. Именно поэтому дети изучают в игре модели мира -- им все хочется потрогать, разобрать, как бы убедиться, что мир имеет форму, цвет, запах.
Воплощение духа в материю происходило болезненно, в несколько попыток. Дух искал формы, экспериментировал с плотью, летая над зеркальными водами и первыми островками планеты. Дух возлюбил, изобрел плоть, произведя взрывную теплокровную материю. Сначала совсем удачно -- гигантские формы динозавров, лихорадочно уничтоженные как несовершенные наброски, молчаливо свидетельствуют о муках творения. Мне иногда снятся ландшафты до Великого потопа. Простите за банальность, но иногда чувствуешь бренность плоти -- я умею шагать и говорить, завязывать галстук, и плоть любит плоть, стремится к подобному, и что поделать? Но гомосексуалисты в чем-то, может быть, совершеннее гетеросексуалов: они как бы самодостаточнее, не ищут дополнения и не тоскуют по извлеченному адамову ребру. И спираль рода устала воспроизводиться, род не хочет больше отбивать дубли и любоваться в зеркала. Он ставит совершенную точку.
…Зимнее солнце плавится в окнах, кричат дети, ежедневно проходя через экстазы всех религий и страстей. Детство бисексуально и, наверное, потому абсолютно счастливо. Где воздушный змей моего детства, промокшие старые ботинки, бескозырка, разноцветный зонтик с двумя сломанными спицами и калейдоскоп? Где свежесть мира и чистота помыслов? Краски были ярче и запахи острее, чувства были настоящими, люди вокруг улыбались. Сколько было цветов, шаров, конфет и игрушек: Какая была музыка во всем! Я разучился играть, я падаю, поднимаюсь и снова падаю вверх -- падаю в облака, мой бежевый пиджак впитывает их влагу и запах; облака пахнут горьким дымом, домом, очагом, обжитостью. Они теплые, синие, вечерние, они в зеркалах твоей спальни, они сами по себе -- бесконечная спальня; я заблудился в облаках, я лечу с воздушным змеем, сбрасывая на лету тяжелые португальские ботинки, выворачивая карманы с мелочью и с легким сердцем бросая на тяжелую землю свой портфель с детскими сочинениями -- портфель упал в Голландии, в открытый бассейн с воскресными школьниками и надувными яркими игрушками; рыжий мальчик в серьгах нырнул за моим кейсом, поправляя под водой съехавшие плавки; девочка с мороженым смеется, показывает пальцем на его оголившуюся задницу, и только у инструктора по плаванию, мечтающего о скрытой видеокамере в душевой, замаслились глаза на секунду: Моменты, моменты:
С неизменным восхищением, издалека и с трепетом наблюдаю жизнь любимого человечка, твои улыбки как солнечные зайчики в комнате любителя белок. Охотник за белками знает свое деликатное ремесло и помнит старое правило: целиться белке точно в глаз, чтобы не испортить шкурки. Зеленоглазый, зачем ты есть у меня и что я могу дать тебе?
Вместе возвращаемся вечером из школы. Поразительно звонкая тишина. Фонари. Снег. Все тот же город, все те же фонари, тот же снег и те же мы. Ты в своей смешной шапочке идешь рядом как очарованный принц, ослепленный магией черного колдуна Найтова. Так покорно идешь со мной, так доверительно заглядываешь в мои собачьи глаза, сам напрашиваешься в гости: "Андрей Владимирович, у меня мама сегодня поздно придет, можно у вас посидеть?" Я ликую, и арлекины трубят на фанфарах в честь победителя. Если бы вы знали, какое удовольствие для меня готовить для проголодавшегося бельчонка обед, пока он сушит шкурку у моего камина, дышать с ним одним воздухом и говорить, говорить, говорить без остановки, ловить каждое драгоценное мгновение с Денисом, потому что когда он уходит -- начинается Время и сбивается дыхание, я не нахожу себе места и медленно схожу с ума от недополненности -- как зеркало, безнадежно влюбленное в одно из отражений вчерашних рождественских гостей.
Мы стали ближе и нежили свою любовь. Два котенка в корзине взыграются, а потом, обнявшись, засыпают в мягком, теплом и пушистом.
Я развязываю шнурки на твоих ботинках. Ты сначала протестуешь, потом краснеешь и смотришь в потолок. Затем мы смеемся и боремся на кровати в спальне. У тебя рубашка намокла в подмышках. Ты кусаешь мое покрасневшее ухо, взбрыкиваешь ногами, обнимаешь меня: Никто бы не догадался, что застенчивый и великолепный Денис Белкин может вытворять такое со своим классным руководителем. Ужасайтесь, возмущайтесь, но Денис любит меня. Заикаясь, он говорит: "Я: люблю вас, Андрей: я не знаю что это вдруг, но голова так кружится, и всегда о вас думаю: Читаю учебник -- вашим как будто голосом. Смотрю через вас, вашим зрением: Ну не знаю как объяснить, не умею я это объяснять. Я привык к вам: Не бросайте меня, пожалуйста, не бросайте, ладно?" Бельчонок захлебывался в детских слезах. Я слизнул с его щеки горячую-горячую, соленую и живую слезинку, нежно поцеловал его глаза, лоб, губы. Он заулыбался и в растерянности стал расстегивать свою клетчатую рубашку.
Мой заводной мальчик был полон солнечного юмора, в нем было столько света и тепла, столько жизни, что меркнут всякие эпитеты. В моем театре одного актера, в театре одиночества вдруг появился талантливый партнер, способный завести самую сонную аудиторию. Денис побил все мои рекорды времяпровождения у зеркала, иногда экспериментируя с липстиком и тушью, явно получая наслаждение от сеансов перевоплощения. Иногда мы красились вместе, хохотали, прыгали на кровати, менялись моими шляпами и пиджаками, шарфами и перчатками. Остались смешные снимки: эх и блядская у тебя физиономия с накрашенными губами, светлая челка выбывается из-под шляпы, кожанка на голом торсе. Андрогин, великолепный андрогин, крашеный мальчишка из греческого сада:
Наш Эрот своенравен и прихотлив, одержим парадоксальными фантазиями. Нет, зубоврачебного кресла я у себя, конечно, не завел, общество не простило бы мне этой прихоти, но, листая учебник наших игр, можно отметить совершенно чудесные эротические моменты. Вот морская тематика: я разрываю на тебе старую тельняшку, пристегиваю наручниками к спинке кровати, очень хочу испытать вибратор, но останавливаюсь на более щадящем варианте. Тебе нравится быть в роли жертвы, ты хочешь быть взят силой, поэтому в первые минуты сопротивляешься как волчонок, кусаешь меня, стонешь, упираешься мне в живот острыми коленками. Чаще всего мы практиковали оральный секс и взаимную мастурбацию, но незадолго до Рождества ты сам попросил сделать "это" по-настоящему: "Андрей, давай, делай со мной все, что хочешь. Я хочу этого. Я не боюсь". Но что-то меня останавливало. Я не то что боялся сорвать его деликатную резьбу, нет, скорее, я подсознательно боялся оскорбить его девственность, красоту и свежесть, во мне кричал древний родовой запрет. Но апогей твоего восхищения, помнится, выражался именно "преодолением непреодолимого": Более того, однажды ты признался: "Я почти не девственник. Это, конечно, было несерьезно, но меня еще в седьмом классе: один парень из десятого: прямо в школьном туалете. Правда, как только он всадил мне с вазелином, я сразу так закричал от боли, что он сразу смылся:" Ревность, смех и обида, все смешалось в душе, сладкая горечь подступила к горлу, душила, бросала в пот. Я неестественно рассмеялся и обнял Дениса; он прыгнул ко мне на колени, и я со всеми муками своего внутреннего ада вдруг стал вспоминать свои травмы и душевные вывихи.
Сексуальный левша Найтов, сколько же мути и гадости накопилось в твоей душе! Как в этом мутном аквариуме еще дышат экзотические рыбки любви и вдохновения, радужные цихлиды с озера Нъяса, данио-рерио, меланхоличные сомики, полосатые барбусы и другие воплощения твоих чувств? Хранит жемчужину мидия? Жемчужину для Дениса. Есть такая черная, скатная жемчужина под сердцем, как роковой тромб в артерии, это нежнейшая смерть приняла твой образ. Смерть -- лунный мальчик в бескозырке, трахнутый в школьном туалете. Нисколько не удивляюсь - твоя дьявольская привлекательность распалит фантазии самого холодного ублюдка. Со мной случалось хуже и чаще, особенно в эпоху дионисического пьянства; даже от стихов, написанных мной в то время, разит красным вином.
Еще год назад, в алкогольном угаре, с нереализованной сексуальной энергией я барахтался в вагоне-ресторане безумного поезда "Москва-Ленинград". Но разве может вынести пытку замкнутого пространства парень, который хочет секса каждые пять минут? Я методично напивался под стук колес, официант в грязном белом фартуке удивлялся моей небывалой толерантности к водке, едва успевая подносить холодные графины, резиновые ромштексы и вялые салаты; казалось, мой рюмочный галоп уже сравнялся с ритмом колес, когда мутными глазами я рассмотрел интересную кавказскую компанию, состоящую из "трех витязей в тигровых шкурах". Витязи пили более красиво, с глупыми парадоксами южных тостов, и один из парней был просто неотразим -- лет восемнадцать, черная смородина глаз, голливудская фигура, узкие бедра, иногда смотрит в мою сторону. Я пью уже неспешно, размяк, раскраснелся и пристально изучаю своего витязя. Едва ли не начал мастурбировать под скатерть. Наша перестрелка взглядами как будто участилась, и когда я в четвертый раз стал заказывать двести грамм, мое величество было великодушно приглашено к южному столу. Этого и следовало ожидать. Я вел себя развязно, стрелял блядскими глазами, лез целоваться к восточному принцу. По законам Кавказа такой джигит как я обычно получает кинжал -- сначала в задницу, потом под сердце, но со мной поступили более гуманно. О большем я и не мечтал: ночь с тремя настоящими мужчинами, правда, в пассивной моей ипостаси (что случается крайне редко). Мы пили в купе, меня трахали, я сосал и опять пил, потом меня опять трахали -- я сажусь на хороший член и подпрыгиваю под стук колес, одновременно засасывая крепкий и теплый хуй. Мне это занятие нравилось. Я безумствовал, просил еще и еще, пока окончательно не заебал своих спутников и не выдоил все их южное семя. Когда они уже засыпали от напитков и изнеможения, я стал будить четвертого их соседа на верхней полке -- испуганного мужика средних лет, спрятавшего портфель под подушкой. Этот командировочный отбивался от моих приставаний руками и ногами, бормоча: "В первый раз такое безобразие вижу. Отстань от меня, Христа ради:" Хорошо выебанный, вымокший, пьяный и счастливый, в кровавых трусах я дополз до своего вагона, а под утро упал со второй полки на пластиковый столик, сломав два левых ребра: Нестерпимое солнце на утреннем перроне, головная боль. Я не состоянии сделать ни малейший жест без боли. Кавказский принц кивнул на прощание с презрительной усмешкой. Я мысленно послал его на хуй, сел в такси и доехал до госпиталя: Месяц в гипсовом корсете, зоопарк под окнами, где кованые ограды и бассейн с карликовыми бегемотами. Друг Андрей, к которому я приехал на медовую неделю после знакомства по переписке, навещал меня в госпитале. Мы пили сухое вино в вечернем больничном саду и закусывали кислыми антоновскими яблоками, подслащенными нашими поцелуями. Я писал тогда стихи второй книги, шатался по музеям после выписки и положил три желтых розы на могилу Канта. Кажется, цвели вишни. Трофейный Кенигсберг, трофейное мое время, поиски знаменитой янтарной комнаты в калининградских шахтах. Но истинное сокровище не сокрыть в подземельях, и я тоже искал свою янтарную комнату, полную золотистого света, бабочек и осени, где синие конверты моих неполученных писем лежат на янтарном столе, где не высыхают чернила, а розы всегда свежи, рубины и бриллианты сверкают на их тонких пальцах, где меланхолический "Ролекс" на моем запястье отсчитывает время в обратную сторону и ржавый "Ундервут" отбивает бесконечную повесть о странной любви -- то ли садомазохистские этюды первой влюбленности еврейского глазастого юноши в застенчивого гестаповца, то ли о пианисте в горящем Берлине, но это уже другая история: Я ищу свою янтарную комнату и лояльно благодарен арлекинам за то, что много интересного навечно останется в янтаре моего времени.
Нашего времени.
* * *
Ясный, простой ответ пришел незадолго до Нового года -- ты совершеннее меня. Ты совершеннее меня! Ты лучше, проще. Ты настоящий, а я искусственный, сделанный, проштампованный, предсказуемый в каждом жесте и запрограммированный. Распрограммируйся, Найтов! Господи, распрограммируй же меня! Денис, я хочу быть с тобой или быть хотя бы твоим совершенным зеркалом. Я хочу раствориться в каждой клеточке твоей ДНК. Ты значительно прекрасен и идеален, я молчу в восхищении, я боюсь твоей чистой красоты, почти нечеловеческой -- точнее, настолько человеческой, когда человеческое становится ангельским. Мог ли какой-нибудь новгородский подросток века семнадцатого молиться до семяизвержения, вглядываясь в византийские глаза Божьей Матери? Поэтому мне кажется порой оскорбительным даже дотрагиваться до тебя. Я сотворил культ. Сотворил кумира? Но мой кумир создан по образу и подобию Божьему. Более того, Господь сотворил всех с равными усилиями, но на Дениса Он, без сомнения, потратил немного больше времени -- человечек вышел бесподобный: А моя душа? Спрятана в компьютере, как в скворечнике, и иногда я чувствовал себя перед тобой пустой театральной тумбой с многообещающими яркими афишами. Звонкая пустота внутри, которая хранит эхо твоего имени. Эхо имени, только эхо имени в холодной, черной бесконечности и искра моего сознания в музыке любимых звуков: Денис. Может быть, это совсем не худший вариант вечности. Это даже не имя, а безымянная музыка или звуки, закодировавшие другое, настоящее имя: Впрочем, кто же знает имя розы: Детские припухшие губы -- лепестки этой розы; речная свежесть, малахит, молодой влажный виноград -- зелень глаз твоих, тело маленького олененка, смешная суетливость, заячья улыбка с ямочками на покрасневших щеках. Я люблю тебя.
Импровизированные встречи в бункере участились, мы не могли утолиться друг другом, я слышал только тебя, я жил только тобой. Моя прекрасная самодостаточная замкнутость, рассеянность любви и добровольное заточение в твоем мире притупили мою бдительность, я совсем забыл, что любовь моя "незаконна, богопротивна, грязна и извращена". Как-то очень давно один из сексопатологов посоветовал мне "воспитывать чувства, найти силы преодолеть порок, мужественно посмотреть на мир (!)" -- я воспользовался последним советом и мужественно послал на хуй тупого шамана, едва не начавшего копаться в моей душе: Идеально, если бы люди посадили меня с Денисом в золотую клетку с пышным альковом, баловали бы нас, приносили десерты и игрушки, но в какой стране живут такие доброжелатели?
Я люблю предновогодние хлопоты. Мы бродим вечером по городу, рассматриваем витрины. Я купил искусственную пушистую елочку и гирлянду, ты выбирал игрушки -- три фиолетовых шара, один розовый и один зеленый, два сердца, паровоз, золотая рыбка, якорь, два позолоченных яблока. Мне нравились эти дубли, так молодой отец покупает близнецам одинаковую одежду. Тут же беру с тебя обещание, что ты поможешь мне наряжать елку, чтобы, по доброй примете, мы не расставались в следующем году. Мы купили механического немецкого Санта-Клауса, у которого было не совсем в порядке с координацией движений; вдобавок ко всему, это дорогое порождение чьей-то больной фантазии безумно вращало глазами, повергая в шок моего кота -- кот по-боксерски отбивался от иностранного злого дедушки правой лапой, урчал и поднимал дыбом наэлектризованную шерсть, резко отпрыгивая от игрушки в сторону как польский чертенок. Это было смешно наблюдать, и мы нарочно провоцировали бедного Мура.
Приближалось Рождество. Ветер играл гирляндами над старинным кованым мостом, плыли огни по реке. Щемящая тоска по детству всегда посещает меня накануне нового года -- снег пахнет мандаринами, я жду чуда, волшебства, звоню астрологам, гадаю на рунах. А вечером подъезжают к моему дому чудесные роллс-ройсы, выпрыгивают арлекины с бенгальскими огнями, хлопушками, подарками, а за ними -- куклы в слегка пожелтевшей парче, скелетон в цилиндре и с сигарой, пират с какаду на плече, еще арлекины, еще хлопушки, какой-то розовощекий толстяк в клетчатом пиджаке и с патефоном, кудрявый юнга в парусиновых шортах, две портовые проститутки с розанами в волосах, мальчик с простреленным виском, еще два мальчика в розовых туниках и с заостренными ушками, стройный гренадер в обгоревшем мундире, Петр Ильич Чайковский со склянкой холеры, старушка с видеокамерой, поэт Кузмин, негритянка в плюмаже, Джайлз Даффи, Мишка Пашков и еще какая-то шушера с визгом и хохотом, с шампанским и водкой, со свистками, трещетками и губными гармошками: Яркий эпизод детства: на школьном новогоднем празднике клоун в белых перчатках посадил третьеклассника Найтова к себе на колени и поцеловал! Ликуя, я подбежал к матери: "Мамочка, мамочка, меня клоун поцеловал!" Но мама брезгливо стерла с моей щеки его губную помаду. Мамин платок был надушен духами "Красная Москва": Этот странный клоун подарил мне куклу арлекина, сшитую из разноцветных лоскутков, и я с ней долго не расставался, потому что верил, что она приносит мне удачу. Сакральный объект я таскал с собой повсюду, прятал под подушку, брал с собой на университетские экзамены. Сейчас этот арлекин проживает под крышкой пианино, надежно спрятанный от клыков и когтей хищного Мура.
Дух Рождества царил во всем. Дети играли с бенгальскими огнями. Снежинки из фольги на окнах, серпантин в троллейбусе, пахнет шоколадом и мандаринами, свечами и ладаном. Румяные мальчишки кидались крепкими снежками, и я завидовал мальчишескому братству -- школьному, семейному или дворовому, я пил и не мог утолиться терпким коктейлем мальчишества. Не могу себе простить, что я был так застенчив в отрочестве и юности -- сколько упущенных возможностей! Да мальчишки падали бы к моим ногам спелыми грушами, если бы я не был так приторно скромен и не сидел бы на розовых облаках с ромашками, как мальчик-колокольчик. Колокольчик был у меня между ног. Сейчас это просто колокол, который бьет набат и не дает мне покоя. А что было сексуального в третьекласснике Андрее Найтове с липкими руками и гнойной ваткой в ухе? Он носил круглые очки, от него пахло мочой и молоком: Бледненький, глазастый трупик с криптархизмом, с поразительной жестокостью убивает всех жуков и бабочек на своем пути, топает ножками и сердито грозит голубям, бросает палки в бездомных собак: А иногда -- божественный ребенок. Но, сучонок, повесить бы тебя в подвале, предварительно разворотив маленькую задницу. Может быть, я давно уже повесил тебя, малыш, в подвале своего подсознания, где горят синие лампы и кирпичи выкрашены красным, где болтаются на крючьях арлекины и едет по рельсам зубоврачебное кресло с плачущим мальчиком; там так много утлых комнат и ржавых механизмов с колюще-режущими предметами, там развешаны красные знамена, серпы и молоты, пионерские горны: Там голые мальчишки в красных галстуках пристегивают пионерские значки с девизом "Всегда готов!" прямо к воспаленным соскам, там пьяные мясники расчленяют мороженые слоновые туши, там бьют по лицу железными перчатками и пропускают сквозь прямую кишку змею, там хор глазастых отроков поет страшные песни (Боже мой, почему у них такие злые голоса?): Я часто проваливался в это подполье, особенно после классических девяти дней запоя. Запой с погружением. Я не без интереса ходил с фонариком и со связкой ключей в своих подвалах. Детские комплексы? Просто пустота, не заполненная любовью, тут же обживается монстрами. Да, мне не хватало любви. Было много русского солнца и света, но мало любви.
Страшно признаться, но я не люблю своих родителей, а мать просто ненавижу. Мне безумно жаль ее, но удушливые приступы жалости сменяются ненавистью. Она слишком серьезно принимает жизнь, у нее напрочь отсутствует чувство юмора. Она слишком любила меня, и я знаю, как ей было больно, когда я наконец-то перерезал пуповину и стал жить сам по себе, но я еще долго чувствовал ее телепатические приказы вернуться в родительский дом. Нет, спасибо, я знаю, что такое "мамина любовь" и я хорошо знаком со многими престарелыми мальчиками, матери которых превратили их в тряпичных кукол. Юноша, как можно скорее оставь отца и мать не жалея, ибо ничего в этом мире мы не оставляем навсегда, правда? Оставь родителей хотя бы для того, чтобы сохранить с ними добрые отношения. Это просто поразительно, как моя мать манипулировала мной, тайно читала мой дневник и письма, черновики стихов и даже втайне поощряла мой навязчивый онанизм, всегда оставляя на прикроватной тумбочке чистый носовой платок. Сейчас я понимаю, зачем она это делала. Друзья, родные и знакомые вдалбливали: "Береги свою маму, Андрюшенька, она у тебя святой человек". Возможно, иногда и пылал огонь Божий в этом чертовом копыте, но чтобы любить ее, мне прежде всего нужно было быть самим собой, но именно этого она и боялась, привязывая меня к себе ветхими узами. Мне отвратительны жертвенность и надрыв материнской любви, этот духовный инцест с телепатическими приказами доминирующей мамочки. Отстань от меня, мама, отвяжись, я давно уже не твой, спасибо за все, но у меня, в конце концов, должна быть своя жизнь, относительно которой есть у Господа великолепный план. Никакие силы не разрушат программу Найтова, и миссия моя удивительна! Кстати, наши прабабушки подносили своих младенцев к образу Богородицы с клятвой: "Тебе, Владычица, поручаю чада своего". Вот и я присягну Матери Божьей, а не неврастеничной ведьме.
…Ослепительный свет миллиона радуг вспыхивает в чистом небе после дождя, и я вспоминаю всю свою арлекинскую жизнь. И, может быть, закрою лицо ладонями от жгучего стыда. Теплый ветерок повеет, и, упав в осеннюю траву, я почувствую великое сиротство, и земля пахнет живой землей, и живое небо хранит новое небо, и облака свежи и белоснежны как рубашка дирижера. Матерь Божья, прости меня. Ад следовал за мной, я порождал чудовищ, глуша тоску в пьяном буйстве. Материнская любовь начинена астральным ядом -- жаль, что я поздно это понял:
Мать иногда приезжала ко мне, неудержимо стареющая, хрупкая, все больше походившая на моложавую старушку. Приступы жалости к ней я принимал за любовь. В последний год своей жизни она зачастила ко мне, сидела на кухне, как-то тягостно молчала, пряча под столом морщинистые руки. Иногда ее дыхание пахло дешевым портвейном. Мы чувствовали вину друг перед другом, но давно уже не были близки и откровенны. Еще подростком я признался ей в своей гомосексуальности, она восприняла это депрессивно и с надрывом и потом долго не могла поверить в это, повторяя: "Будем надеяться, это пройдет, сынок". Мама с дьявольским чутьем отличала моих любовников от просто знакомых, приглашала на дом каких-то анонимных психиатров и сексопатологов, которых я выставлял за дверь, и, если был пьян, устраивал очередной скандал с битьем зеркал и стекол. Несколько раз приезжала неотложка, и я уже привык заглатывать резиновый шланг после передозировки очередного снадобья; несколько раз она вызывала милицию, но сдавать меня в отделение в последний момент категорически отказывалась. Шла домашняя война, и она воевала со мной, не открывала дверь моим мальчикам, не передавала телефонные просьбы о встрече: Последняя картинка: мы идем с ней по осенней аллее, солнце бьет сквозь своды листвы, пятнистые контрастные тени прыгают на белых плитах. Мать по-старушечьи шаркает стоптанными подошвами "удобных" туфель. Я покупал ей много туфель и одежды, но она чудила, предпочитая носить свои серые, какие-то вечные туфли на низком каблуке с подложенными водяными супинаторами, старую черную кофту крупной вязки и клетчатую юбку. Однажды я едва не расплакался, увидев ее в этом одеянии, но разревелся по-настоящему, когда увидел грубо заштопанный на голени чулок. Я в который раз отругал ее за эту странную привязанность к ветхости, но она совершенно не понимала моего негодования, глупо хлопала глазами и поджимала высохшие губы: Мы шли по солнечной осенней аллее, я куда-то торопился и едва сдерживал раздражение медлительностью маминой походки. Она семенила, шаркала, не поспевала за мной и виновато улыбалась, точно говоря: "Ну прости меня, сынок, ну не могу я быстрее". Она всю жизнь виновато улыбалась и не поспевала. Почему-то запомнился этот эпизод. Прости меня, мама, я был самым неблагодарным сыном на земле. У Рафика, кстати, были похожие проблемы в отношениях с матерью, но об этом я расскажу позднее.
Порой я проецировал образ своей матери на маму Дениса, уже заочно проникаясь жалостью к овдовевшей и, как мне почему-то казалось, диковатой женщине. Это были компенсированные чувства, ведь моя покойница явно недополучала проявлений сыновьей любви в этой жизни. И в один из дней мне пришлось познакомиться с моей второй змеей -- это произошло не по моей внутренней потребности (которая, впрочем, присутствовала, но была слишком неприхотлива). Призрак цветущей красавицы в чем-то воздушном, как с полотна Рокотова, посетил меня. Но только призрак. Если бы я был так же напичкан транквилизаторами, как и эта хрупкая Незнакомка, я обязательно принял бы ее за Прекрасную Даму, дышащую духами и туманами. Дигидролизованный кодеин, который она стала принимать после смерти мужа, делал ее безэмоциональной, заторможенной механической куклой. Сверкая фальшивыми бриллиантами в ушах, она вплыла в мой кабинет литературы, и портреты русских классиков как-то помрачнели. Грозовые тучи нависли надо мной, и когда она вымолвила: "Здравствуйте, я мама Дениса Белкина," -- я готов был провалиться в гиену огненную и схватился за край учительского стола как за абстрактный поплавок. Она внимательно посмотрела в мои собачьи глаза. Я как будто все понял и закрыл лицо ладонями. Она нервно крутила колечко с топазом на безымянном пальце, и я понял, что мне пришел полный, окончательный, огромный, скандальный, такой долгожданный и законный ПИЗДЕЦ. Я, кажется, даже прошептал беззвучно побледневшими губами: "Ну все, сдаюсь. Пиздец". Был такой мальчик. Созвездие -- Аквариус, возраст -- четырнадцать. Страшной, роковой красоты мальчишка. Очень русский, очень живой. И еще, товарищ сержант, мой звереныш был фантастически чувственен: Я смотрел на ее покрасневшие обветренные руки, которые мне вдруг захотелось целовать, просить прощения и благодарить за великолепного сына, за мою самую грустную радость на свете, за звездную бездну, отразившуюся во мне. Казалось, за спиной уже просквозил ангел Возмездия, и я внутренне был готов к самому экспрессивному проявлению материнской ревности и негодования, когда арлекинский инстинкт подсказал, что что-то не то в этой ситуации, что от нее льется свет любви и добра, а не злобы и ненависти. Кодеиновая вдова оттаяла на мгновение, и белоснежный голубь мира с оливковой ветвью пролетел между нами, когда она тихо произнесла: "Я пришла поблагодарить вас, Андрей Владимирович". Она смущенно улыбнулась. Фальшивые алмазы задрожали. Но я смутился еще больше, содрогнувшись и все еще не веря своим ушам. "Андрей Владимирович, мне вас просто Господь послал, -- она замолчала на секунду. -- Вот уже скоро год, как умер мой муж. Мальчик был так привязан к отцу, так тяжело это переживает, несмотря на помощь психотерапевта: Вначале был просто тихий. Беспросветный ужас и горечь. И слезы и проблемы, проблемы: Я ходила как призрак, и денег только-только на жизнь: Хотя, по правде сказать, жизнь-то давно уже закончилась, началось выживание: Но Денис: Денис как-то заново родился после встречи с вами, ожил. Вы просто его кумир, только о вас и говорит. Оценки, смотрю, лучше стали: И вообще, он как-то повзрослел в последнее время, странно так повзрослел. Пусть это и глупо звучит, но вы словно отца ему заменили: Собственно, я пришла с дерзновенной, может быть, просьбой, но, пожалуйста, Андрей Владимирович, не обходите Дениса своим вниманием, я так вам благодарна, так благодарна:"
Наверное, все низшие миры услышали музыку моего ликования, и арлекины затанцевали на учительском столе, что из поплавка превратился в пьедестал. Непредвиденны замысловатые сюжеты моего фатума, и если бы я был участковым врачом своей милейшей наркоманки, то подарил бы ей гигантский флакон кодеина с розовым бантиком и похоронным венком. Зеленый свет, Найтов! Я уже забронировал все уикенды с Денисом на несколько лет вперед, заказал все мороженое, все теннисные мячи и бассейны, все конфеты и хлопушки, все фильмы: А может быть, мне стоит жениться на вдове и усыновить Дениса?.. Когда я рассказал об этой сумасшедшей идее бельчонку, прибежавшему ко мне в тот же вечер, он расхохотался, запрыгнул ко мне на колени, обнял и прошептал на ухо: "Не теряй времени, папаша!"
Мы не теряли времени, но время теряло нас. Время застывало как смола, и люди были его пленниками. Мы как будто ускользали от этого терпкого клея, медленно текущего по нашим следам, мы бежали вперед не оглядываясь: Сейчас, по прошествии нескольких лет, я хожу как иностранец в музее янтарных кубов, забальзамировавших моих знакомых. Вот Алиса в траурном платье с кельтской тяжелой брошью (экспонат иллюминирован синей галогеновой лампой), вот милая Гелка с фингалом, в моих джинсах и рубашке, завязанной на животе и едва прикрывающей детские груди (экспонат после реставрации, иллюминирован красным), а вот футболист Егор в боксерских трусах, с желтой кувшинкой в руке; танцор Эдик в костюме Ромео, отец Арсений с грустными-прегрустными глазами, нейрохирург Бертенев с цепью и наручниками, в строительной каске почему-то; а это очарованный Бертик с оранжевым ирокезом и в круглых очках Джона Леннона; справа мой мэтр Юрий Левитанский с вересовской трубкой и в своей знаменитой потертой кожанке (простите за эту компанию, Юрий Давыдович); Рафик великолепен, с ижевской двустволкой наперевес, в рваных джинсах; и мама моя в несуразных туфлях, маленькая, согбенная, извиняющаяся (прости меня, мама); породистый Карен и другие обитатели зоопарка. И много-много еще янтарных глыб в длинных осенних галереях, подсвеченных тем волжским пожаром. Веселые арлекины скользят на роликовых досках по вощеному паркету, стараясь маневрировать и не сбивать расставленные на полу узкие бокалы с шампанским. Какая странная геометрия. Жаль только, что фотографировать запрещено.
* * *
Твои поцелуи улетели капустницами-бабочками к монастырским развалинам, к сгоревшим русским усадьбам, к отсыревшим заборам и тополям с горелыми скворечниками, к двум русским гимназистам, целующимся в беседке чердынцевского поместья. А от созвездия Либра до созвездия Аквариус миллионы световых лет. Бог даст, когда-нибудь свидимся.
Твое время стало моим, и стоит перед глазами мальчик с портфелем в новогодней пурге. Мы возвращаемся домой со свертками и коробками. Ты с мороза, раскрасневшийся, пьешь горячий чай с жасмином, смеешься над моими глупыми шутками, потом долго роешься в коллекции лазерных дисков и выбираешь Элтона Джона. Целую тебя. Целую тебя. Целую. Ты виснешь у меня на шее; я помогаю тебе снять свитер и замечаю напрягшийся член. Долго путаюсь с ремнем -- и наконец вот оно, мое маленькое сокровище. Твой нежнейший горячий член почти умещается в моей вспотевшей ладони.
Граница ада и рая проходит через спальню. Ад и рай смешались в моей громокипящей спальне, и после оргазма мы падаем с небес на камни, только что изгнанные из райских кущ по следам прародителей. Падшие ангелы. В тебе есть красота врубелевского демона. Даже в моем сознании твой образ появляется на лиловом фоне. Я хотел обладать не только твоим телом, но, более всего, душой. Люблю именно душу твою. Какой скитающийся и забытый дух выбрал это совершенное тело, или какому заблудшему духу было оно даровано? Поистине величайший дар. Скажи мне, кто ты? Почему меня не покидает чувство, что я уже когда-то читал наш сценарий? Устойчивые де-жа-вю. Я знаю тебя так близко, что ближе быть не может, но что-то самое главное, мимолетное ускользает от меня, душа твоя все равно где-то в неприступном свете. Да и что я могу знать, маленький человек в оковах страстей? Точнее, кое-что я как будто знаю, но слова (опять!) -- слишком грубый материал. Сердце знает.
Судьбы людские пересекаются по своим законам, и случайных встреч не бывает. Сейчас, подводя итоги одного из жизненных этапов, я понял с фантастической ясностью, что мы рано или поздно материализуем образ своего принца, отпечатанный в подсознании. Несомненно и то, что одинокий человек более воплощен, самодостаточен или, как сказал один поэт, -- "одиночество есть человек в квадрате". В этом секрет одного из самых загадочных свойств русской души -- потаенной, неосознанной тяги к отшельничеству, хотя этот нереализованный порыв иногда выливается в разные формы юродства. Европейское одиночество -- немного другое явление. Господь дает Друга слабым людям, чтобы стали единой плотью, чтобы не скучали в этой жизни и не пускались во все тяжкие. Но я вызвал твой образ из таких глубин своей вселенной, что мир тесен для нас, Денис. Теперь я в ответе за прирученного зверя, но каким волшебным зонтиком мне закрыть тебя от дождей и града жестокого мира? Ты пока еще, слава Богу, в радужной оболочке детства, и солнце там у тебя ярче светит, и музыки больше, и все ново и свежо. Как мне, с замыленными мозгами, вернуть эту свежесть восприятия?
…Вспоминая русское Рождество, у меня кружится голова. Серпантин и кожура мандаринов на снегу, гирлянды и звезды, полумесяцы твоей улыбки. Чудный младенец еще не родился, но мудрецы, волхвы и пастухи уже трепетно идут за вифлеемской звездой, несут подарки. Но у меня нет ни золота, ни ладана, ни смирны. Но что имею, то даю тебе. Мои арлекины накидывают плащи со звездами, зажигают свечи и прикрывают их ладонями от ветра, бредут в молчании по ночному городу. И сердце мое -- колокольчик, подвешенный на длинной цепочке к рогатому месяцу.
Месяц особенно золотой в эти дни, точно и его начистили до блеска перед праздником. Снег теплый, и снежинки смешались с шампанским, цены на которое перед новогодьем резко подскочили. Покой перед Рождеством обманчив, и нечисть справляет последние свадьбы в снежных вихрях на дорогах. Тишина стала другой, тишина напряженна, тревожна. Может, мало осталось до кончины мира? Вокруг так много тайных знаков, но мы не умеем их читать. В окнах -- мерцание цветных огней, и за каждой шторой такой маленький и такой огромный мир. Я люблю заглядывать в окна, точно за алтарь -- как там живут человечки? Меня преследует запах шоколада и апельсинов. Я уверен, что этого запаха нет вокруг, но он плывет из моего детства, из мешка со звездами, повешенного мне ночью у изголовья. Мальчик Андрей в цветном шарфе, связанным на Рождество тетушкой Элизабет, с замиранием сердца огромными глазами смотрит в золотую полутьму собора, хлопает своими пушистыми ресницами: совершается Таинство, батюшка разрумянился от вдохновенного волнения. Волна теплой благодарности, и свечи загорелись ярче, и колокола сошли с ума от собственного звона: Это было, было. Это был такой русский сон. Растратил я ту благодать, и вот стою сейчас напротив зеркала -- увядший, опустошенный, обкраденный. И смотрит на меня пустое одиночество пустыми глазами.
* * *
Коварный Найтов не замедлил воспользоваться доверительной просьбой кодеиновой вдовы не прекращать пестовать бельчонка. Я давно уже замыслил выкрасть тебя из маминых когтей к себе на Рождество. Все вышло самым чудесным образом, и я опять пел под утренним душем партию Мефистофеля. Затрудняюсь определить, какие силы споспешествовали мне и чем я обязан столь чудесному сверхпровидению, но вдову госпитализировали накануне праздника с неутешительным диагнозом: цирроз печени.

Алкоголь знает свою цель, а у меня появился еще один повод прославлять роль русской водки в своей жизни. Твоя мама сама позвонила мне на работу и сбивчиво просила кодеиновым голосом: "Мальчик сошел с ума, совсем не хочет лететь к тете в Кисловодск на рождественские каникулы, просится провести это время с вами. Я не знаю, что делать, Андрей Владимирович. Но ведь у вас, как я понимаю, свои планы, свои заботы: Но я была бы вам бесконечно благодарна: У нас еще с деньгами проблемы, конечно:" Я не дал ей закончить и перебил с нарочитым равнодушием: "Ничего, ко мне как раз приезжает племянник, ровесник Дениса, им вдвоем будет интересно, и вашего я тоже могу заодно пасти, тем более, что в школе есть программа для наших балбесов -- театры, дискотеки: Пожалуйста, не беспокойтесь о деньгах, потом рассчитаемся. Я буду продолжать:" Боже, что я плел?! Что за околесица?! Какой еще племянник? Но это арлекин шептал мне на ухо, а я только повторял его тихий бред. В этот же вечер я навестил осиротевшую семью. Денис выглядел опустошенным, хотя и просиял при моем появлении. У матери заплаканные глаза, бигуди на голове, которые она стала судорожно срывать перед зеркалом. На полу -- разорванные пятидесятирублевые купюры. Мать сказала: "Вот, полюбуйтесь, что наделал мой сыночек: Разорвал деньги, которые я дала ему на каникулы. Ему, Андрей Владимирович, показалось, что я дала ему слишком мало. А больше у меня просто нет: Почему он требует у меня то, чего я дать ему просто не в состоянии? Ты слышишь? -- она прокричала вслед Денису, захлопнувшему с грохотом дверь своей комнаты. -- Я не в состоянии дать тебе больше! Я больна, я мало зарабатываю, папа у нас был тоже не Ротшильд, ты знаешь сам:"
Она расплакалась и, держась за печень, прошлепала на кухню. Закурила. Денис не показывался из своей норы, а мы пили на кухне ужасный растворимый кофе -- дешевый суррогат с овсом и цикорием, который мой отец называл "лошадиный напиток". Она продолжала: "Он совсем стал неуправляем за последние два дня. Приставил замок на двери в свою комнату, будто я чужая. Я понимаю, что начался переходный возраст, но все-таки: С ужасом думаю, что дальше будет. Я вижу, что у его сверстников и эти видеоигры, и велосипеды, не говоря уж об одежде. Он у меня скромно одет, я вижу, я все понимаю, мой сын недополучает многого, и стыдно мне, -- она опять расплакалась, -- но что я могу сделать? Господи, что? У меня тоже нет многого, и я уже не женщина, а пугало огородное -- Вы посмотрите на меня:" Мне было нестерпимо больно и неловко. Я бросился утешать ее, я бормотал: "Я знаю этот возраст, когда птенцы еще шире раскрывают клювы. Это не лучшие проявления, но ведь они хотят быть первыми во всем, им еще плохо знакома иерархия взрослого мира. Сволочного, надо заметить, мира. Особенно сейчас:" Я наговорил еще много чепухи. Мне было не по себе. Никогда не предполагал, что Денис может капризничать и протестовать в такой форме. Я до сих пор не знал Дениса, и если бы я был тогда богат, то подписал бы, не раздумывая, чек на круглую сумму для шлифовки достоинства. Что говорить, я тоже молод, мне тоже чертовски нужны деньги. Много денег. Когда-нибудь я куплю себе саксофон, выйду на отвесную скалу и начну играть свое одиночество для Бога, среди горящих комет и блуждающих звезд. Да и не сам ли я звезда блуждающая? Снова приходит эта странная мелодия -- "Не плачь по мне Аргентина". Какие падшие ангелы любят слушать эти обрывающиеся на полуслове цитаты? Мои чувства тоже превращаются в музыку, но кто-то мгновенно крадет ее, а я уже бессилен записать и воспроизвести: Сколько еще бессонных европейских ночей я проведу в бессознательных поисках забытой мелодии, не находя себе места ни в шумных ночных клубах, ни в мистической отстраненности британского Гластонбари.
Мама Дениса глотала слезы, молчала, курила. Сумка с больничными пожитками стояла в прихожей. В дверях кухни наконец-то появился наш взлохмаченный домашний деспот. Он смешно почесал за ухом и, пряча виноватые глаза, вымолвил тихо, буднично: "Мама, а тапки-то ты забыла положить:" "Да, тапочки я забыла," -- засуетилась мать и, затушив дрожащей рукой сигарету, принесла из спальни газетный сверток, долго затискивала его в набитую сумку и виновато бормотала последние напутствия сыну. "И вот еще, -- мать просеменила на кухню, выложила на стол деньги из кошелька, -- вот, все, что осталось:" Денис отвернулся, сделал вид, что не слышал последней фразы. Я безрезультатно упрашивал бедную женщину взять обратно эти цветные бумажки.
В дверь позвонили. Пришла какая-то депрессивная подружка в нелепой черной шляпке, похожая на другую вдову, только что возвратившуюся с кладбища. Я подумал, что все эти обиженные судьбой женщины, вдовы, жены законченных алкоголиков и других образуют незарегистрированные ассоциации, часто бывают сверхактивны, религиозны или, наоборот, окончательно забывают свою доминирующую роль и эмоционально угасают. Это самое загадочное и сплоченное крыло всемирного племени неудачников.
Денис избегал смотреть мне в глаза. Ему было стыдно, но в глубине души я был рад, что мне довелось быть свидетелем домашнего скандальчика. Надо заметить, я даже получаю некоторое удовольствие от созерцания подобных сцен.
Как это бывает с давними подругами, две женщины отражались друг в друге как в зеркале. Кодеиновая вдова кивнула в мою сторону: "Это учитель Дениса, с ним мальчик останется на Рождество". Вдова №2 посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. У подъезда нас дожидалось такси, и красная мясистая рожа шофера показалась мне знакомой. Приступ таксофобии вспыхнул с новой силой. К счастью, я обознался. Мы сели в машину. Передо мной покачивалась эта занудная шляпка, которую мне хотелось сорвать и выбросить в окно; потом я стал смотреть на бычью шею шофера и почему-то подумал, что душить его будет трудно, особенно если он успеет напрячь шейные мышцы. Я закашлялся и увидел в автомобильном зеркале, как поганка брезгливо поморщилась. "Феминистка, фригидная вобла," -- я мысленно стучал ей по голове молотком всю дорогу к больнице.
В приемном покое мы трогательно простились с мамой Дениса. Тошнотворно пахло лекарствами и хлоркой в больничном вестибюле. Когда мы вышли на улицу, поганка стала задавать провокационные вопросы, показывая мне свое змеиное жало и поглаживая бельчонка по голове. Тот терпеливо выносил эту пытку. "Чем вы собираетесь занимать мальчика в дни каникул? -- спросила поганка тоном социального работника. -- Бедный ребенок, он милый, правда?" "Конечно, он милый, и мы сегодня же устроим детский стриптиз. А почему вы так неаккуратно выщипываете брови?" - хотел я было ответить в таком духе, но респектабельно приосанился и выпалил выученную наизусть культурную программу -- кино, театры, упражнения по русскому (мальчик путается с причастиями и деепричастиями), теннис с моим племянником: Про бассейн я не сказал, потому что это звучало бы слишком обнаженно. И зачем-то я добавил для верности: "Моей будущей жене тоже нравится проводить время с Денисом". Но, кажется, я перегнул палку и переиграл свою роль. Поганка сощурилась, что было нехорошим знаком. Я поспешил проститься и этим опять смазал образ невинного доброжелателя. Но хрен с ней, ко всякому яду найдется противоядие в аптеке алхимика Найтова, о другом прошу, Господи -- останови меня, когда я перестану быть самим собой и начну играть самого себя в безумном успокоении. Автоэпитафия: "Андрей Найтов, который играл Андрея Найтова". А где же человечек?
Свобода. В этот же вечер мы ужинали в маленьком ресторанчике "Витязь", декорированном в псевдорусском стиле. Я заказал полусухое шампанское, ростбиф, грибы в сметане и сырный кекс с вишней на десерт. Бдительность метрдотеля мы нейтрализовали заказанной для Дениса бутылкой "Пепси", и я спокойно подливал в его длинный бокал искры виноградной долины. Голова кружилась от безотчетности любви, дикого счастья, смешанного с желчью привычного страха за нашу будущность. Я быстро пьянел. Денис улыбался и заговорщицки наступал под столом на мою ногу. На салфетке я нарисовал профиль белки с кисточками на ушах и написал: "Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был вечен". Бельчонок, прочитав, смутился и засиял, аккуратно сложил салфетку и спрятал в нагрудный карман своей клетчатой рубашки. Теплый кондиционированный воздух вертел над нами снежинки из фольги и флажки. Весь ресторан был увешан этой мишурой, и новогодние привидения летали по маленькому залу в масках и перьях, пьянели от алкогольных испарений, а мои арлекины держали над нами хрустальные венцы. Это было, было! Я не живу в этом спектре, но я вижу спектральный план, уже с четырнадцати лет я чувствовал кипящую жизнь в звонкой тишине. Ваше право -- верить мне или послать подальше с этими баснями, но я открою сейчас один примечательный эпизод своей жизни. В январском хрустале восемьдесят девятого мы перевернулись под Ленинградом в старенькой "Ладе" с моим другом Юрочкой -- мы возвращались в город из Петергофа с поэтической тусовки среди вселенского оргазма петровских фонтанов. Фонтаны, правда, тогда молчали. Юра вел машину после обильных возлияний, и я покоился на заднем сиденье как тряпичная кукла, иногда присасываясь к горлышку "Столичной" -- бутылка была эстафетной и переходила из рук в руки через каждый километр. На сорок третьем мы кувырнулись, но приемник, по словам Юрочки, продолжал извергать Брамса. Я этого уже не помнил, и очнулся солнечным морозным утром в кафельной гробнице реанимационного отделения. Меня абсолютно не интересовало место моего прибытия, хотя мужской голос пробасил рядом: "Добро пожаловать в мир, Андрей Владимирович:" Я сокрушался лишь о том, что только секунды назад мне было даровано нечто, похожее на абсолютное Знание, но уже не помнил чистого и простого решения, над формулировкой которого я бьюсь всю жизнь как рыба об лед; мне было неуютно в миру, обрывки Знания вспыхивали в голове как уцелевшие странички сгоревшего блокнота: там только две силы, они бесконечны, но кратны и как бы перехитрили друг друга (не то слово, но значение верное). И была Музыка, которая сама по себе не была музыкой, и "это" не было похожим на произведение искусства, но было нечто, произведшее само себя. Нечто, имеющее ритм -- так лучше означить. И был свет, на удивление материальный, я мог почувствовать прикосновение света, и свет был как шелк. Абсолютного решения я не помнил, но мои знания были со мной, со мной оставалось даже чувство юмора. Вот нес я к вам в мир прекрасную амфору, но амфора разбилась, и теперь никто не знает, что было в ней. Я вдруг вспомнил все свои ошибки, вспомнил отчетливо, с жутким раскаянием, вспоминались даже полусознательные мелочи из детства:
В тот период жизни я переживал глубокий духовный кризис, и Россию лихорадило, царство разделилось само в себе, трещина проходила через мое сердце, хотел я того или не хотел. Не буду говорить, о чем я молил Господа в то время, но на третий день возвращения в скафандр тела ко мне был послан Некто в неприступном свете. Я не испытывал этого Духа, но спросил только об имени, на что он отвечал: "Зови меня как хочешь". Некто предложил мне заново родиться в Дании в августе 1989 года, почти сразу же после смерти в ленинградской больнице: Прежде чем принять заманчивое предложение, я попросил у духа показать панораму моей жизни в российском варианте. Некто как будто растерялся и, мне показалось, даже расстроился, хотя видел я только очертания человека (роста весьма немалого) в ослепительном свете. Дух отвечал: "Ты искушаешь, но чего бы ты хотел?" Как человек практичный и предсказуемо-банальный, я попросил денег, здоровья и долгих лет жизни. Но не успел я это произнести, как Дух ответил: "Сам удивишься, как долго проживешь". Некто поведал мне еще нечто интересное, но об этом я сообщить не могу, так как он положил на последующие провозвестия свою печать. В минуты скорби и сомнений я сожалею, что не пожелал родиться в далекой Дании. Когда-нибудь я сяду в самолет и посещу свою несостоявшуюся родину. Повторю, что Дух не был испытан мною, и кто теперь знает, что это было.
Эту любопытную историю я рассказал Денису в "Витязе". Мой солнечный ребенок воспринял ее на удивление серьезно. Вдруг я почувствовал незащищенную нежность, и сердце, мое живое трепетное сердце, замурованное во мне как в несгораемом сейфе, -- сердце тревожится, сердце стучит как часовая бомба и вот-вот бабахнет: В тот вечер бабахнула только пробка шампанского: я не рассчитал наклон бутылки, и пена брызнула Денису в лицо как животворный оргазм. В этот момент мы наверняка подумали об одном и том же, потому что бельчонок подмигнул мне, когда вытирал лицо розовой салфеткой. Шестой бокал совсем вскружил мне голову, и я давно уже повесил пиджак на спинку стула и ослабил галстук. За окном вьюга и снежный кавардак, а мы оттаиваем в нехитром уюте как две экзотические рыбки в теплом аквариуме.
Наша любовь расцветала с каждым днем все больше и больше, и окружающие не могли не замечать нашей мечтательной уединенности. Я предполагал, что рано или поздно все тайное станет явью, но жил только настоящим, стараясь в полной мере наслаждаться обществом Дениса, повторяя как чистое зеркало его жесты и улыбки. Если бы нас разлучили, это было бы равносильно тому, если бы у меня украли солнце. Мое дикое солнышко, моя утренняя звезда, зачем так ярко горишь-сияешь? Зачем так ярко? Далеко в будущем я уже начал выращивать для тебя райский сад, и сейчас переживаю -- успеешь ли ты вкусить с моих мифологических деревьев? Успею ли я вырастить заветное дерево познания? Там уже не будет арлекинов, не будет прошлого, а значит, не будет и будущего -- но вечно настоящее, непреходяще: Смешно подумать, господа патриоты, там не будет даже России, о чем вы спорите так много лет? Россия? Денис для меня дороже России, как вам это понравится? Да, Денис дороже России, уснувшей в хрустальном гробу как царевна. Не будите румяную красавицу, ведь стоит ей воспрянуть ото сна, и законсервированное время наверстает упущенное, мы увидим состарившуюся на глазах кокетку с едва заметными признаками былой красоты. Жуткое зрелище. Суровая печать наложена на Россию, но если мы станем унывать о тяжести бремени или скорбеть по прошлому, то и нового не построим, и старого не возвратим, ибо какой хозяин остается сидеть на углях сгоревшего дома? Нет, он строит новый дом, и последний бывает лучше прежнего. Всякая печать рано или поздно снимается. Не забудем также, что нет у Господа времени, и само слово "время" гораздо реальнее того, что оно обозначает. У Бога каждое зернышко в житницах сосчитано, и когда я слышу разговоры о потерянных поколениях, то недоумеваю -- можно ли считать потерянными монеты, которыми ты сам же вчера заплатил за урок хорошему учителю? Не спорю, заплатил дорого, но много и приобрел! Приняла Россия причастие огненное, напоила алчущих хищников кровью -- они же, насытившись, сами провалились в могилы. Господи, в который раз дивлюсь мудрости Твоей, но не возвращенных храмов с возвращенной принадлежностью хочу, но возвратившейся молитвы. Да и кто знает сроки? Не случилось бы так, что начнем воздвигать новый храм, а крест на макушку поставить не успеем -- не лучше ли поставить просто крест на горе, чтобы пометить на Твоей карте наш грешный вавилончик? Иной скажет мне: лицемер, омерзительный лицемер, лукавый змей Найтов, грешник, которого если в вериги заковать на всю оставшуюся жизнь, все равно дел своих не искупит, но продолжает варить свой яд: Знаю, что бросят мне и цветы, и камни -- приму и то, и другое с благодарностью. Слава Богу, мне к этому не привыкать. И знаю я прекрасно, что Бог поругаем не бывает: иной мелкий дух тьмы и на матерном языке молится, но и тем Бога прославляет, того не подозревая. А если я самый последний грешник, то поставьте меня Патриархом Всея Руси, чтобы за меня молилась вся паства. Пишу рукою легкой, и если тебе не нравится мое крепкое вино, то почему мне не сказал этого же сразу же и не бросил пить со мной, но допил весь мой запас, и только потом стал ругать вино и плеваться? И как бы тебе самому потом не сконфузиться, если объявлю гостям, что виноград этого вина из твоего взят виноградника, брат мой: А если нравится вино, то остерегу тебя от чистого сердца и не напою до забытья, чтобы не случилось с тобой чего худого: Более скажу: как бы меня не судили, я все равно не проиграю и не выиграю, потому что текст мой уже гуляет по миру и осознает сам себя как любая мифологическая самодостаточность и ни в чем не нуждается. Да и только безумец разбивает зеркало, если ему не нравится собственная личина, а я себя люблю, и если иду как глупый баран на заклание, то хотя бы бельчонка оставлю навсегда в чистейшем янтаре нашей последней осени, терпкую горечь которой я уже различал в тонком букете новогоднего шампанского.
В ресторане я сделал несколько удачных снимков, а при выходе на улицу мне посчастливилось запечатлеть удивительное бурление серных облачных клубов, отливающих сочной лиловостью на фоне полной сумасшедшей луны (я поставил предельную выдержку и, чтобы не смазать изображение, снимал из-за витрины ресторанного фойе, плотно приставив объектив к стеклу) -- моя коллекция облаков без этого снимка была бы неполной, и у меня дрожали руки от волнения. Денис плохо понимал мою страсть к запечатлению этих мимолетностей, и я сокрушался, что мой мальчик не разделит со мной высочайшего в мире наслаждения несмотря на то, что мы пересмотрели тысячи слайдов из моей коллекции, и даже звуковое сопровождение "Патетической" и Рахманинова не помогало -- бельчонок неизменно начинал скучать.
Облака на экране плыли ниоткуда в никуда, никем не созданные и никем не призываемые. На заученных наизусть снимках я всякий раз видел новые картины -- это непостижимо, но, остановленные оптикой, облака продолжали жить и видоизменяться, всякий раз удивляя и потрясая меня. Что хотел я увидеть? Небо моего детства, которое было неизмеримо ближе? Лик Божий? Это глупо. Но почему меня всякий раз охватывало трепетное волнение, когда я смотрел в живое небо, беременное новым небом и новым временем? Тревожные предчувствия наплывали на меня в самые светлые моменты, земля под ногами гудела, музыка сфер доносилась из колодца бездны.
Этой ночью я проснулся от жажды. Денис улыбался и мурлыкал во сне, и я в который раз позавидовал его безмятежности. Я снял со спинки стула твою рубашку -- она была пропитана тобой, и не было в мире запаха роднее и теплее. Так в детстве мы знаем запах матери. Ты спал, подогнув под себя колени, свернувшись как котенок, и вся твоя беззащитность выражалась этой позой; на полу лежали твои помятые трусы, и я испытывал непреодолимое желание примерить их у зеркала, но этот фетиш детского греха был неизмеримо мал для меня -- эти жалкие, несвежие зеленые трусики с красными полосками возбуждали меня, на лбу появлялась вздувшаяся венка, и мой кок накачивался горячей кровью. Родинка на твоем левом плече, семь швов после удаления аппендикса, шрам на коленке -- все это было для меня дороже всех сокровищ мира, и даже твои несуразные старые ботинки с растрепанными шнурками я купил бы с аукциона "Сотби" за любую сумму, которую был бы способен осилить: Твои трусы я спрятал под крышкой пианино, и утром ты сконфуженно ищешь их, сверкая розовой попкой. Потом, догадавшись о моей проделке, опять прыгаешь в теплую постель, и мы снова превращаем ее в полигон для ядерных боеголовок: все поднимается вверх, стреляет и брызжет. Я закидываю твои загорелые ноги к себе на плечи: Вазелиновый тюбик где-то под подушкой был: да, под подушкой, где же еще ему быть?.. Ты стонешь, морщишься от сладкой боли, бьешь головой о подушку, но шепчешь как в бреду: "Давай, Андрей, милый, давай:" Я не знаю, как ты выдерживаешь мои слоновьи удары, я убыстряю темп: и через безумные прыгающие секунды взлетаю к звездам: Наша кровать стоит среди вулканов, извергающих огненную лаву, в пустынях бьют фонтаны и подбрасывают мощными струями золотые шары. Я пью тебя и не могу напиться, ем тебя и не утоляю голода. Да и разве могут насытится каннибалы, пожирающие друг друга в экстазе всех страстей? Ты вздрагиваешь, и глаза брыкающегося жеребенка смотрят в мою бездну. Ты хлопаешь ресницами: "Поцелуй меня".
Умываясь, замечаю, что на белках глаз появились красные ниточки лопнувших сосудиков. Денис пьет кофе в постели, прядь его светлых волос прилипла к вспотевшему лбу. Боже, сколько миров мы сожгли за все наши ночи, наши джунгли, полные полыхающих красок, фруктового изобилия и диковинных птиц! В каких небесных энциклопедиях классифицированы эти райские птицы? Мой поджарый мальчик, моя зеленоглазая пантера, мой Маугли, когда будешь в раю, не забудь сбросить в мое пекло хотя бы перышко:
…И было видение, давным-давно, не помню в какой из моих жизней: по выжженному полю идет немецкий офицер в пыльной форме, его уставшее арийское лицо забрызгано грязью, кровь запеклась в уголках странной улыбки; он ведет за руку светловолосого русского юношу в армейской рубашке не по росту, завязанной узлом на животе. Они вместе пьют воду из лесного родника, офицер что-то говорит на немецком и подносит парнишке лодочку своих ладоней с водой, от холода которой сводит челюсти. Песчинки скрипят на зубах. Парень жадно пьет и не может напиться, только острый кадык прыгает на мальчишеской загорелой шее. Уже темнеет, но птицы еще не смолкли. Я падаю в траву, ощущая всем телом притяжение земли после трех бессонных ночей на четырнадцатой параллели, трава пахнет дымом и горькой полынью, земля теплая и живая. "Земля живая," -- повторяю я и уже не в силах поднять отяжелевшие веки. Только обнимаю его худые плечи, чувствую соленый душистый пот на своих обветренных губах и слышу, как стучит воробьиное, чужое русское сердце. Засыпая, я подумал: если этот славный парень убьет меня ночью, то пусть он сделает это быстро и не больно. Мне снился лебедь на черном зеркале озера, деревянный стол с пивными кружками и восемь лун в небе. "Почему восемь лун горят над нами? -- спросил я у странной девушки с синим лаком на ногтях. -- И почему так пахнет землей?" Девушка стряхнула с декольтированного платья мертвую стрекозу и тихо ответила грубым мужским басом: "Потому что ты, сука, больше не проснешься и будешь вечно пить со мной этот гной". Я попытался пошутить:
-- Это не худший вариант вечности, правда?
На что получил оплеуху и визгливый ответ:
-- Да, это неплохо, особенно если ты любишь слушать грязные истории. У меня есть что рассказать тебе, милая сволочь: -- и я опять получил оплеуху.
…Когда прошел звон в ушах, я увидел на столе железную перчатку и отвратительные крючки. Поймав мой недоуменный взгляд, эта жаба прохрипела:
-- Что ты удивляешься, ты в аду, сука:
По лунной дорожке шел карлик с огромным членом и волочил привязанного за ноги мальчика, который что-то кричал на итальянском, и я опять удивился. "Неужели и меня будут истязать?" -- не успел я подумать, как моя надсмотрщица стала целовать меня и высосала правый глаз: Потом она била меня по лицу железной перчаткой и приговаривала: "У нас тут страсти-мордасти, страсти-мордасти, страсти-мордасти:" Я никогда не рисовал себе ад таким примитивным, грубым и зримым, он всегда казался мне чем-то вроде долговой ямы с муками совести и тонкими переживаниями, в крайнем случае, я представлял себя сгустком вечного ужаса, летящим в безграничности или тлеющим огоньком самосознания в огне или холоде, но физические муки для меня были убийственной неожиданностью. Неужели это навсегда? Ад не будет закрыт? И разве моя любовь -- грех? Любовь ведь чистая, как кристалл: Это лирическое отступление от небытия, ведь -- "пока люблю - дышу", так говорили в золотые века? Они не знали Христа, и им все простили? Я так не играю, это нечестно, остановите землю, мне нужно сойти:
…Да и что ты оставишь после себя, Найтов, фотограф облаков, вечный мальчик? Высохшую розу и пару неплохих стихов в одной из канувших бесследно антологий? Может быть, близорукая филология зарумянится от удовольствия, вздохнет, получив минутное эстетическое наслаждение от текста, но ведь не ради эфемерного вздоха ты размешал свой лирический коктейль с кровью и слезами (кто сказал, что арлекины не плачут?). Или и жизнь твоя -- облачный пар? Вместо символа веры поднял на шесте, как знамя, трусы какого-то сопливого мальчишки и плачет пьяными слезами, пуская слюни. Выстави за дверь своего щенка, встань под холодный душ, протрезвись, очнись! Изведи постом и молитвой парнокопытного беса, приставленного к тебе, чтобы ты не возгордился, извлеки из плоти своей это длинное жало, пока не задохнулся в перегаре смрадного, тягчайшего греха, пока не подавился собственной блевотиной, ибо нет у твоей лодки ни весел, ни паруса, и бросает ее как щепку в волнующее житейское море -- и лодка тебе давно мала, и море все безумнее. Бог дал тебе чудесный, неиссякаемый дар, но кому много дано -- с того много и спросится. Как же ты можешь столь безрассудно растрачивать то, что только отчасти принадлежит тебе? Будешь в долговой яме!
…Молодчики в проклепанной коже берут меня под руки и волокут к черным дверям лифта. Звенят цепи, мигает красная лампа. Мы спускаемся в дремучий колодец. У меня выпадают волосы (возможно, от радиации) и тошнит, тошнит: Двери разъехались: я увидел вращающееся зубоврачебное кресло, к которому пристегнут мой Денис. Блестящие спицы торчат из его челюсти, лоб сжат медным обручем, ноги расставлены, и вместо члена -- рваная рана с пластмассовой трубкой. Компьютерный ремикс ревет из мощных динамиков, висящих под ржавой решеткой потолка -- по этой решетке бегал краснозадый примат и определенно старался помочиться на меня. Из-за китайской ширмы с вышитыми золотыми драконами вышел румяный улыбающийся человек в белом халате. Извиняясь, доктор накрыл Дениса черным тюлем, закурил и, вежливо пригласив меня сесть в кресло, произнес нечто странное: "Я ознакомился с вашей историей, Андрей Владимирович: Мне нравится история, было интересно читать. Но у нас частная клиника, поэтому мне хотелось бы проверить ваши кредитные карты". Я протянул ему свой бумажник. Вдруг, во мгновение ока, мы оказались на Оксфорд-стрит в чудесный осенний полдень. Увидев эмаунт моего счета, доктор с удовлетворением щелкнул пальцами. Выбрав удобный момент, я подбежал к двум полисменам, но они, выслушав мой полубезумный монолог, переглянулись и пошагали дальше классической походкой лондонских бобби. Не раздумывая я запрыгнул в такси и приказал водиле гнать к лондонскому Лайтхаузу на Лэдбрук Гроув, рядом с которым, я помнил, находилась сербская православная церковь и дом епископа Николая. По дороге я посмотрел на себя в автомобильное зеркало и ужаснулся: лысина с дикими клочками волос, синие круги под глазами (наверное, таксист думал, что везет больного СПИДом в лондонский "Маяк"). Мне было нечем платить. Я попросил таксиста подождать меня возле ограды, а сам опрометью бросился в храм: В церкви было пусто, только молодая девушка наливала в лампады масло. Увидев меня, она вскрикнула и стала что-то лепетать на сербскохорватском, но я не слушал ее и прыжками безумной гиены скрылся за алтарем, схватив напрестольный крест, восклицая: "Крест держава всей Вселенной, крест -- ангелам слава, крест -- бесам язва, здесь меня не посмеют схватить никакие доктора, я буду первым человеком, кто сбежал оттуда:" Я глубоко ошибался. Крест начал раскаляться в моих руках, и я бросил его на кафельный пол. Волдыри на ладонях. Девушка вызвала полицию, но в моем ненадежном положении я был искренне рад сдаться в их надежные руки. Я даже вдохнул с облегчением взаперти маленькой комнаты, как вдруг загремели замки, и я с ужасом увидел моего сияющего доктора с двумя головорезами в белых халатах. Полисмен за их спиной подмигнул мне: "Мистер Найтов, если клинику вашего доктора Хантера вы условно называете адом, то мы желаем вам поскорее выйти оттуда здоровым и счастливым человеком. Не безобразничайте больше в храмах". Доктор улыбался и жал руки полисмену, пока молодые быки выкручивали мне руки и заталкивали в спецавтобус с тонированными стеклами. "Запишите хотя бы номер этого катафалка!" -- кричал я в последнем отчаянии полицейскому, который стоял у выхода, прихлебывая кофе из пластикового стаканчика и издевательски дружественно махал мне рукой на прощание: Ах, как трогательно. Единственным утешением было только то, что у меня есть шанс увидеть Дениса, и в глубине души еще тлела искорка надежды на спасение:
"Каникулы! Каникулы!" -- кричал Денис, прыгая на постели, пока я отглаживал-отпаривал его белую рубашку. Если бы вы знали, какое это счастье гладить рубашку любимому человечку. Вечером мы запланировали визит в театр ("Вишневый сад" Чехова); я также прекрасно понимал, что моему фавориту в этом возрасте нужна как воздух компания сверстников, и ревниво посматривал на дикие стайки подростков, опасаясь в глубине души, что они завлекут моего фавненка в свой загадочный субкультурный микроэтнос, который был Денису, быть может, интереснее, чем вечер с шампанским в обществе угасающего провинциального интеллектуала. Нет, я не играл роль дяди или отца, но был Денису старшим братом, с ветерком русского гиперлиберализма и с интересной игрушкой в штанах.
Наверное, я был хорошим наставником. Я часто рассказывал Денису о былом величии России, порой впадая в шовинистический экстаз, хотя широко распространено мнение, что гомосексуалисты с рождения имеют прививку от вируса национальной идеи. Но, поверьте мне, нельзя было спокойно смотреть, как летела под откос птица-тройка, моя Россия, и я даже прекратил слушать радио, чтобы не оскорблять слух пошлым краснобайством политических уродов, гомункулов из пробирок все той же старой Империи, вставших под новые знамена. Россия распродана с молотка. Господа, торговля -- хорошее дело, но не странной ли торговлей мы занялись -- все продаете и ничего не покупаете? Президент играет в теннис и советует рабочим "не бояться иметь больше детей, потому что жизнь будет лучше". Но больше ничего не будет. Я любил фасад той Империи, и двумя годами позже вселенский разум пошутил надо мной, когда в лондонском "Херродсе" я купил репродукцию плаката Эрика Булатова: на фоне великолепной панорамы удивительно написанных облаков в голубом небе шарахнуло огненными буквами -- СЛАВА КПСС! Большей экспрессии славы я еще не видел, таких классических облаков уже не будет. Облака моего детства. На плакате осмотрительно зафиксирована дата -- 1975. Чувствуешь, каким вдруг ветром дунуло, какие побежали по комнате солнечные зайчики? Молчи, я не о том, я о детстве, о воздушных шарах и твоей бескозырке, о мороженом "Бородино", о водном трамвайчике на Москве-реке, а люди тогда были так наивно счастливы, да? Вы помните этих добрых московских интеллигентных старушек? Куда пропали добрые старушки? Почему столица превратилась в помойку? Где все эти невообразимые конфеты? Ты помнишь праздничный стол семьдесят пятого? Ты помнишь маму и отца? Молчи, я не о том, я о тех облаках, потому что я сижу сейчас в своем лондонском доме, пью русскую водку и смотрю на этот чудом уцелевший плакат. Я люблю эти облака. А сейчас я, кажется, еще немного выпью: Денис не понимал моей ностальгии, он не видел Империи в ее славе, а я, хочу того или не хочу, -- плоть и кровь моей эпохи, несмотря на свою приобретенную космополитичность. Наверное, в новой России я почувствую себя иностранцем. Но и в этом парадокс: в сегодняшней России можно жить, только будучи иностранцем. Обидно. Денис, Денис, мой мальчик с дважды украденным детством -- сначала история обворовала, а потом и я подоспел, снял сливки: Господа, что обычно происходит с забытыми идолами исчерпавшей себя эпохи? Идолы утрачивают сакральность и становятся объектами соц-арта. Нет, я не динозавр посткоммунизма, но просто горячий поклонник соц-арта, благодарный зритель на выставке, включившийся в процесс сотворчества, тем более, что я никогда не воспринимал жизнь слишком серьезно и наблюдал эту божественную комедию со своего вечного восьмого ряда. Как отстраненному художнику мне был дорог каждый камень великой империи; я галлюнировал гигантским проектом памятника эпохе, мне хотелось спасти все уцелевшие монументы и выставить их в ряд на отлогих берегах Волги -- целые километры памятников, которые бы снимал с борта теплохода ошарашенный подвыпивший интурист. Это прекрасно, что Денис не помнил империи, ибо сам Моисей водил избранный народ по пустыне, пока не сменились три поколения, перед тем как обрести обетованную землю. Империя жила во мне эстетически, и ее веселые вирусы проникли в каждую мою клетку. Я помнил царственную славу и пожар великого Рима, а Денис не вкусил даже объедков с того пиршественного стола. Впрочем, и это только облака в зеркале моего ликующего одиночества. Да и что ты знаешь о моем времени, юноша новой России? По иронии судьбы я был уверен в душе, что строю прекрасный собор для всех, но оказалось, что я возвел монастырь своего одиночества, и никто не последовал за мной в грустную обитель. Но в этой обители я обрел духовную свободу, как бы патетически это не звучало. Лунный характер моей сексуальности во многом определял мое отношение к миру (и к Богу!) и, как большинство моих собратьев, был нетерпим к обывателям (впрочем, это взаимно). Из своей жизни я хотел сделать бродвейское шоу и уже в детстве знал, что мою судьбу пишет в аду интересный автор (за что я всегда лояльно благодарен аду). Гомосексуальность -- вектор стиля жизни, и именно обостренное чувство стиля гнало меня по миру в последующие годы. Мой осторожный вывод малоутешителен -- нас погубят не кислотные дожди и озонные дыры, нас погубит стилизованная пошлость. Стилизованная пошлость, пошлость во всем -- во взаимоотношениях, в любви, в искусстве и религии. Нужен огненный меч, чтобы разделить стиль и стилизацию. Даже в своих религиозных метаниях Найтов опять пришел к золотому кресту православия (ибо это стиль, а католический театр, к примеру, -- стилизация). Так, некоторые из нас после определенного момента жизни уже не замечают, что начинают играть самих себя, и нередко становятся пародией на свой первозданный образ. Это хорошо видно на примере всех без исключения политиков, потому что история, творимая Всевышним, превращает своих мнимых творцов в дружеские шаржи, а Вселенский разум обладает великолепным чувством юмора. Как удивительно он разыгрывает своих актеров, которые стали столь серьезными, что разучились играть. Господа, идите учиться к своим детям -- учиться играть. Играть солнечно и вдохновенно.
…Закончив священнодействия с пыхтящим утюгом, я перенес своего брыкающего фавна в ванную, под душ. Капли дрожат у тебя на ресницах. Загипнотизированный сочной зеленью твоих глаз, я тоже встал под душ, не сняв рубашки и только что повязанного галстука. Ты сам помог мне раздеться, надел мой мокрый галстук на свою тонкую шею и скользнул горячим языком по моим соскам. Волны электричества пробежали по телу, а ты уже медленно приседал, скользя ладонями по моим мускулам, и, наконец, нашел губами свою главную игрушку, которую я всегда ношу с собой. Мы впервые открыли эти фантастические водные игры, хотя я ревновал тебя даже к воде, превращающейся в янтарь на загорелом бархате твоего тела. Я намыливаю своего румяного чертенка душистым гелем. Ты смеешься и выскальзываешь из моих объятий, вздрагивая от щекотки; радужные мыльные пузыри летают в лучах зимнего солнца, бьющегося в матовое стекло моей ванной комнаты. Наконец, завернув Дениса в огромное пляжное полотенце, несу его, спеленутого как мумия, в спальню, и мои мокрые следы на паркете горят на солнце как расплесканное золото. За завтраком мы сражаемся вилками за последнюю сосиску, и запросто бы съели друг друга, потому что только моим арлекинам известно, сколько тонн килокалорий мы сожгли за прошедшую ночь.

Я всегда завидовал твоему аппетиту и даже сравнил бы тебя с маленькой синицей, которая съедает за день столько же, сколько весит сама: Но зачем я пишу все это, для кого? Какая цель? Нет цели. Просто блуждающая звезда Андрея Найтова хочет быть замеченной и занесенной в длинный перечень других блуждающих звезд. Имя той звезде -- "НАВСЕГДА ДЕНИС". Автобиографа можно обвинить в навязчивом эксгибиционизме, но грустный арлекин держит передо мной беспристрастное зеркало с опрокинутой чашей неба, где сверкают все наши ночи, полные яростного вина и огней. И сказано будет мне: "Сей человек и дела его". Ибо что мы ныне объявить стыдимся, тогда всем явно будет, и что мы здесь притворно не сокрываем, все-то там сожжет очистительный огонь. Посмотри вокруг, мой моралист -- разве не в порнографическое время мы живем? Да, мы выбрали это время, и не сам ли ты пригубил с земными царями из чаши великой блудницы, одетой в багряное? Или ты не жил в нашем Вавилоне? Так знай же, что новое, огненное вино уже приготовлено, но лучше бы тебе его никогда не пробовать.
…Древний янтарь луны привлекает арлекинов; накинув зеленые плащи, они садятся на мотоциклы и разрывают ветхую ткань пространства.

Страницы:
1 2
Вам понравилось? +83

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

8 комментариев

+ -
0
finch Офлайн 1 мая 2011 10:14
Роман великолепный. Правда, с середины образы Арлекинов становятся навязчивыми, параллели сливаются в одинарную сплошную, а подтекст кажется более выпуклым, чем основной текст. В этом плане – финал спасает, финал оправданный, логичный, трагичный и даже красивый. Слог потрясающий, очень люблю этот роман.
+ -
+1
mystral Офлайн 15 сентября 2011 20:42
Очень тяжелое произведение, много лишнего. Текст местами не воспринимается, что затрудняет чтение.
Константин
+ -
+1
Константин 2 декабря 2011 16:18
лучшее что есть в современной гей-культуре.
+ -
0
Артур Акминлаус Офлайн 9 января 2012 18:37
Ну, с лучшим, вы это поспешили и погорячились.
bivol
+ -
0
bivol 17 сентября 2014 02:14
Какой интересный автор! Да, пожалуй, это одно из лучших произведений здесь.
+ -
+2
EdickDick33 Офлайн 3 мая 2016 00:01
Действительно - ожидаемый конец, хотя все надеялся на чудо. Но чуда не случилось. Да и как ему случиться: ребенок любит, а главный "герой" этим пользовался. Человек, которого любят не сводит счеты с жизнью, потому что он НУЖЕН. Денис же знал, что его бросят. И не сожгут паспорт в камине. Он же к нему как к отцу потянулся в первый раз. А эта сука - Андрюшенька разменял возможность иметь СЫНА на похоть. И фактически убил парня...
+ -
+2
Серафима Шацкая Офлайн 6 июня 2017 20:06
Бушуев велик и могуч, как русский язык. Набоковщина, булгаковщина с поэтикой и пошлостью Жене, присыпанная извращениями в стиле Сорокина. Культовый роман (для меня теперь да!). Скажем, для ценителей высоких материй. Читать такое, как обычное повествование не рекомендую, так как сам по себе сюжет, мягко говоря, далёк от понятий морали. Такие вещи надо воспринимать целиком, не деля на составляющие. Тогда да, тогда ах! Вещь своеобразная, яркая, экспрессивная, сугубо мужская с присущей мужским текстам философией и самокопанием. Не для лёгкого чтения однозначно. Постоянно кающийся в грехах, с тоской закоренелого руссофила рассуждающий о судьбах многострадальной Родины, Найтов на 22 года не тянет. Тут Бушуев явно палочку перегнул. Внутренние переживания, страх адского пламени и религиозная тяга скорее соответствует категории "тем кому за", причём прилично и давно, отчего повествование местами выглядит неприятно гротескным на фоне присутствующих педофилических экзерсисов. В общем, на любителя.
ПС: И все описанные мною якобы минусы для меня лишь плюсы. Этот коктейль мне явно по вкусу. Роман символичен. Сквозь время и пространство. Зазеркалье? Спасибо Бушуеву. Сильно. (Хотя я понимаю, что мне бы, по уму, нужно возмутиться "доколе?" Но не могу) Черт побери, это шикарно!
--------------------
451 Unavailable For Legal Reasons
слон
+ -
+5
слон 29 июля 2019 00:21
Роман сначала увлекательный, затем его сказочность, насыщенность модными в те годы идеями и даже поэтические красоты утомляют, а мрачный конец огорчает. Реалистично в нем только описание поездки за премией, все остальное напоминает байку, ложный сюжет которой прикрыт правдоподобными деталями. Количество литературных заимствований чрезмерно, ошибок тоже много (например, мирра путается со Смирной, обзор др. ошибок дают в инете авторы п.и.дор и Городницкий). Сам Бушуев признавал несовершенство стиля своей книги. Восторженно писать о педофильской любви не следует, так как педофилия способствует детской проституции - надоевших детей передают друг другу, а затем они попадают к сутенерам, и судьба их может сложиться плохо, так как они не способны постоять за себя. В лучшем случае такая любовь тянется до взросления, затем педофил обольщает нового мальчика. Длительность такой любви зависит от возможности её скрывать, это удобно в парах отчим и пасынок и т.п. Андрея разоблачили бы за 2 недели стараниями др. школьников. Что касается глумления над отцом Алисы, расстрелявшим мальчишек из "Фольксштурма", то время опровергло автора - фашизм возрождается, и сочувствие фашистам и их детям этому поспособствовало.
Наверх