Viva la Рома!

Рома взял кофе и пошел к набережной. Сегодня он не торопился домой после работы. Хотелось проветриться, привести в порядок душевный сумбур. Река манила его к себе перевязью мостов, спокойствием каменных плит, невозмутимо встречавших хлесткие ледяные пощечины волн. Плотнее запахнув пальто и укутавшись в шарф, он неторопливо перебирал ногами покатые булыжники, когда его слуха коснулись знакомые звуки.

- E ' lontano?

- No. Qui, dietro la curva.

- Spero che non ci sia molta gente oggi.

- Si', si'...*

____________________________________________________________

*- Это далеко?

- Нет. Тут, за углом.

- Надеюсь, сегодня не много народа.

- Да, да...

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Эти звуки были языком, который Рома помнил исключительно, как язык любви. Воспоминания хлынули на него, как приливная волна, и от внезапности даже перехватило дыхание. Казалось, в его глазах сейчас отражалось жаркое небо Италии, где ему было всего 17.

Поездка стала подарком любимому сыну на день рождения. Лучшего он не получал никогда...

Рома тогда впервые был за границей. Знойное лето, тянуло к нему рукава узеньких улочек, обнимало прохладой вечеров, пело из каждого окна незнакомые и такие прекрасные песни. Это напоминало приятный сон, который не закончился с пробуждением. Даже воздух пьянил его, сердце распирало от невысказанных чувств, и он исподволь ждал чего-то, тревожно оглядывал прохожих и не находил. Между тем, острые стрелы уже были оправлены, тетива натянута, и зоркие глаза судьбы смотрели на него из каждого окна, из-под каждой арки.

За ранним завтраком на второй день по прибытию Ромин отец сообщил, что нанял гида, и сегодня их ждут экскурсии по музеям. С англоговорящим гидом предстояло держать связь Ромашке, несмотря на его слабые протесты о несоответствующем уровне языка. И уже через 10 минут к их столику подошёл высокий стройный молодой мужчина, с длинными, слегка вьющимися каштановыми волосами и глазами, в которых одновременно плескались и море, и солнце, и темная ночь.

Гид поздоровался по-итальянски и неожиданно для всех наклонился к Роме и коснулся сначала одной, потом второй его щеки своими. Правильные черты лица гида оживила подкупающая своей искренностью улыбка.

Но Роминого отца так просто не возьмешь. С недоверием оглядев мускулистые руки, плечи и торс под простой черной футболкой, Олег Иванович заключил, что парень скорее похож на местного бандита, который ночью грабит, а днем соблазняет.

- Ну-ка, Роман Олегович, узнай у товарища, действительно ли он тот самый гид. Может, недоразумение произошло?

- Ну что ты, Олежа, неудобно-то как... - возмутилась было мама.

- Простите, вы наш гид? - немного смущаясь от своего акцента, спросил Рома.

- Гид? - презрительно хмыкнул тот. - Нет, я музыкант, певец, я свободный художник! - начал он оживленно жестикулировать, но вдруг вспомнил, зачем пришел и добавил. - Конечно, я гид. Во всей Италии вам не найти лучшего гида! - самоуверенно заявил он, выпятив грудь. - Я Лучиано! - он догадался, что его знали лишь по имени, и ткнул в себя пальцем.

- Говорит, он, - сконфузился перед отцом Рома, и в голове промелькнуло, что Лучиано невозможный хвастун. - Рома, - представился он итальянцу.

- Да, да, конечно же, мы в Риме! - закивал Лучиано, смеясь. - Где ж еще нам быть.

- Это мое имя, - объяснил Ромашка. - Рома.

У Лучиано округлились глаза.

- Тебя зовут Рим?! - он засмеялся, потряхивая головой, отчего его волосы красивыми локонами падали на его лицо.

Рома объяснил родителям, что на итальянском Рим произносится как "Рома", и инцидент был исчерпан. Но не для Лучиано.

Их гид действительно великолепно знал город. Пока они добирались до музея, он рассказывал о жизни современной Италии, о том, что и в какой лавке можно купить, что самостоятельно посмотреть на той или этой улочке. Он делал паузы в своем рассказе, чтобы Рома мог перевести родителям.

«Не такой уж и хвастун,» - оценил Рома знания гида, а через час он уже мечтал о стакане домашнего лимонада и возможности наконец перевести дух.

Лучиано, очевидно, знал всё. Ни на минуту не смолкая, приправляя свою речь выразительными жестами и умопомрачительными улыбками, он подвёл их к скульптуре Капитолийской волчицы в Капитолийском же музее и, многозначительно скалясь на Рому, принялся повествовать легенду о Ромуле и Реме.

Хотя из-за повинности переводчика Рома к обеду начинал путать симпатию к их гиду с легкой формой остракизма, он не мог не признать, с какой непринужденностью и обаянием тот изливал на них потоки совершенно новой информации. При этом он ни на минуту не забывал о своем юном помощнике, и старался делать внушительные паузы для перевода своей речи, по крайней мере, в общих чертах, а на большее Роминых способностей и не хватало.

Акцент Лучиано, когда он говорил на английском, был не кургузым, с ошибками фонетического строя, как у Ромы - это был мелодичный итальянский выговор, с нежным придыханием и солнечными бликами.

Мужчина держался уверенно и раскованно, часто обнаруживал необходимость приобнять Ромашку за плечо, задумчиво запрокидывая голову и припоминая какие-то факты, или потрепать его по волосам, приговаривая Oh, quanto biondo! (Ах, до чего светловолосый!) Его пылкая, поэтичная речь покорила Рому окончательно, когда после обеда на экскурсии родители начали подолгу задерживаться возле каждой скульптуры или фрески, предоставив молодых людей друг другу, и переводить больше не потребовалось. Видя, что выставляться напоказ перед родителями больше нет необходимости, Лучиано окончательно завладел Роминым плечом, стал говорить еще более тягучим и более доверительным голосом прямо ему в ухо, словно сообщал какую-то страшную тайну.

Следующий день Ромина мама пролежала с мигренью. Отец решил остаться с ней, а Ромашку отправили гулять с гидом Лучиано. Отсутствие родителей расслабляющее подействовало на него - парень все больше проникался дружескими чувствами к итальянцу, и ему стало казаться, что они всю жизнь вот так бродят вместе по древнему городу и мудрое солнце плавит их в одно целое.

Весь следующий день Рома снова провел с Лучиано вдвоем. Его мама решила пройтись по магазинам. Лучиано подробно проинструктировал родителей, где обязательно стоит побывать, и Рому всецело препоручили его заботам.

- Сегодня я покажу тебе сердце Италии, - Лучиано положил руку на грудь, словно не был уверен, что Рома знает, где оно находится. – Или малую Италию. Она скрыта от глаз обычных туристов Величественными музеями и соборами, она прячется в изгибах маленьких улочек, в тесных двориках за живой изгородью...

Они возвращались в Ромину гостиницу на время сиесты, где он должен был обедать с родителями, и Рома, как зачарованный, слушал мягкую речь своего «поэта», который объяснял, что в Италии сиесту называют pennichella. Ромин взгляд останавливался то на пронизанных солнечными лучами колечках волос, то на красивых длинных пальцах, постоянно рисующих иллюстрации в воздухе, то на губах, раскрытых в полуулыбке.

Он тихо радовался, что можно разглядывать Лучиано сколько угодно, потому что на гида положено смотреть. Его не удивляла симпатия к мужчине - он уже некоторое время назад заметил за собой интерес к парням, но здесь, в чужой стране, все дышало для него такой свободой. Здесь никто не знал его, и ему не надо было прятать свои восторженные взгляды за хмурым безразличием. Мимо них часто проходили парни, обнимающие друг друга или держащиеся за руки, и тиски, сжимавшие Ромино сердце, исчезли. Он наслаждался своими римскими каникулами, вольным итальянским воздухом и возможностью быть собой без притворства.

- А мои родители?.. – вспомнил Рома. Он беспокоился, что они захотят присоединиться к ним после обеда и нарушат их идиллию. Или посчитают, что лучше посетить еще один музей, а Роме так хотелось, чтобы Лучиано побыл еще немного только его персональным гидом.

- Поверь мне, mio ragazzo biondo (мой белокурый мальчик), твои родители освободятся очень поздно вечером, - рассмеялся Лучиано и хитро посмотрел на парня.

Этот плут достал для них билеты в оперу и посоветовал прекрасный ресторанчик неподалеку.

- Прекрасного вечера, signori, - с полупоклоном попрощался он. – Увидимся в пять, mio Roma, - подмигнув ему, он вышел из гостиничного кафе.

Родители коротко поинтересовались, как молодые люди проводили время, однако, по Роминому лицу и так читалось: он был счастлив.

Вечером Лучиано повел Рому известным только ему маршрутом по узким мощеным улочкам. Здесь было так тихо, что они могли услышать обрывки разговоров из окон домов. Воздух благоухал посаженным в горшках на окнах вереском, оплетающими крыши и дома бугенвилией и азалией. Рома не знал названий этих необычных цветов, но их сиреневые, алые, розовые головки горели поцелуями на морщинистой коже каменных стен.

Они завернули под арку и оказались в уютном дворике, прикрытом тенью большого старого орешника. В первом этаже жилого дома расположилось маленькое кафе. Тут же на террасе стояли небольшие столики, уже подтягивались первые посетители, поэтому Лучиано ловко подтолкнул Рому за один из столиков и что-то крикнул по-итальянски женщине лет сорока, которая показалась в дверях дома. Лёгкое платье придавало её облику элегантности, а волосы, забранные в высокую прическу, были украшены алым цветком.

Пока Рома глазел на людей вокруг, им подали меню, и Лучиано успел заказать напитки. Женщина, по видимому, была хозяйкой. Она подошла к их столику поздороваться, радостно улыбаясь незнакомому светловолосому юноше. Лучиано поцеловал обе ее руки и поблагодарил.

- Эта прекрасная женщина пригласила нас сегодня послушать, как поет ее дочь, - объявил он, довольно улыбаясь.

- Ты знал, что здесь что-то будет? Когда она тебя пригласила? – Рома не мог точно сформулировать на иностранном языке свои подозрения.

Лучиано лишь усмехнулся, подавая Роме стакан.

– Рома, здесь есть немного вина, фруктовый сок, лед, думаю, тебе понравится. В любом случае, тебе не о чем волноваться со мной.

Их глаза встретились. Лучиано смотрел на Рому с таким трепетным обожанием, что у того сердце переворачивалось в груди, не давая дышать, и на щеки ложился яркий румянец. Роме пришлось отвернуться, чтобы перевести дух.

Они слушали, как поет молодая красавица под орешником. Девушке аккомпанировал на старой гармони немолодой мужчина, Роме казалось, что это ее отец. А рядом перебирал струны гитары юноша. Закончив петь, девушка скромно поклонилась и, не дожидаясь, когда стихнут аплодисменты, воскликнула: «Tango, Luciano!»

Удивленный Рома с восторгом следил за плавными и страстными движениями Лучиано в танце. Его крепкие пальцы поворачивали девушку то в одну, то в другую сторону, сильные руки кружили ее, отбрасывали назад, прижимали к груди, а сверкающие глаза Лучиано прожигали Рому насквозь до самого сердца и глубже. Губы парня приоткрылись, пальцы подрагивали от волнения, и когда Лучиано резко притянул к себе девушку на финальном аккорде, Рома томно выдохнул. Его щёки пылали, а сердце не желало стучать ровнее. Подойдя к их столику, Лучиано осушил свой бокал, успокаивая слегка учащенное после танца дыхание и не сводя глаз со своего светловолосого спутника.

- Тебе надо проветриться, идем, - сказал он, затем громко распрощался со всеми на итальянском, и увлек Рому под своды арки в лабиринт улиц.

- Рома? – негромко позвал он парня, тесно обнимая его за плечо в тени арки и заглядывая в глаза. – Тебе понравился мой танец?

Ромашка поднял на него свои большие наивные глаза и не мог понять, о чем спрашивал его Лучиано – о танце или о чем-то другом.

Тогда итальянец рассмеялся и легонько потерся лбом о Ромин висок, посылая волну колючих мурашек вниз по позвоночнику и животу. Рома млел и почти не слышал своего гида, увлекающего его дальше по улицам, и его рассказов о художниках, поэтах, скульпторах Италии...

Ночь тихо спустилась на город, когда они повернули в очередной маленький дворик. Вокруг было тихо. Лучиано, поднявшись на каменные ступени у старенького домика, начал вдруг декламировать на итальянском:

Благословен день, месяц, лето, час
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край, и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
Благословенна боль, что в первый раз
Я ощутил, когда и не приметил,
Как глубоко пронзен стрелой, что метил
Мне в сердце Бог, тайком разящий нас!

Парню казалось, что в его голосе звучала просьба. И когда Лучиано спустился с нижней ступени лесенки на мостовую, произнося последние слова, Рома подался к нему и поцеловал.

Лучиано замер, чуть приоткрыв рот и позволяя мягким Роминым губам слегка прихватить и почти невесомо притянуть его губы. От этого невинного поцелуя у обоих перехватило дыхание. Рома чувствовал, как сладкая дрожь волнами прокатывается по его телу. Наконец Лучиано нежно вернул поцелуй и с трудом разомкнул их губы. Его грудь беспокойно вздымалась. Они постояли, прислонившись друг к другу головами и тяжело дыша.

- Grazie, - прошептал Лучиано.

Они молча возвращались к гостинице вдоль канала, затем по мосту. Рома не мог говорить, а Лучиано впал в глубокую задумчивость.

У гостиницы они молча улыбнулись друг другу и расстались до утра.

Рома долго не мог уснуть, несмотря на поздний час. Он волновался, что поспешил, что не стоило целовать Лучиано. Только сейчас ему пришло в голову, что тот, скорее всего, не разделял его чувства. От разочарования к горлу подкатывала тошнота. Он был так влюблен, что не совладал собой, а после этого порыва не знал, как вести себя и куда девать глаза при встрече.

Утром его ждала тревожная новость от родителей. Мама собиралась провести остаток отдыха в Венеции с подругой, а папа должен был отправиться в несколько мест с деловым партнером.

- Изначально мы думали, ты присоединишься к кому-то из нас, Роман, - заговорил за завтраком его отец. – Выбирай. Хотя, мне кажется, тебе здесь интересно, и Лучиано еще многое может тебе показать.

- Мне здесь нравится, - неуверенно начал Рома. – А Лучиано? Согласится..? – он был уверен, что после вчерашнего недоразумения Лучиано не захочет оставаться с ним один на один.

Как глупо! Как теперь встретиться с ним? – ругал себя Рома, краснея.

- Он уже согласен, - махнул рукой Олег Иванович.

- Ромчик, разве ты можешь быть кому-то в тягость! – мама, видимо, отчасти угадала ход его мыслей. – Ни о чем не переживай, наслаждайся! В любой момент сможешь приехать ко мне или к отцу! А мы вернемся за день-два до отъезда.

- Сейчас поможешь нам собрать вещи, а после обеда Лучиано зайдет за тобой. Он вот только перед тобой ушел с менеджером, - поставил точку отец.

Лучиано, как и обещал, постучал в дверь Роминого номера ровно в пять. Белизна его рубашки ослепляла, как и широта его улыбки.

- Куда пойдем, Tesoro mio (сокровище мое)?

- Гулять...

Заспанный Рома, воспользовавшийся послеобеденным сном, чтобы восстановить силы после беспокойной ночи, наскоро умылся, натянул свежую футболку, и они снова вышли на улицы города, чтобы смешаться с группами туристов, влюбленными парами, случайными прохожими и найти собственное место под его теплым солнцем.

Лучиано меньше говорил в этот день, больше улыбался и смотрел на Рому, спрашивая его о России, о его жизни. Он также рассказывал о себе. Гидом он подрабатывал уже несколько лет, в перерывах гастролировал с друзьями по стране и выступал с концертами. Он писал картины и помогал устраивать выставки. Рома с интересом слушал и пытался представить себе жизнь итальянца. Ему казалось, что он очень счастлив, независим, занят любимым делом.

- Ты удивительный человек, Лучиано, - тихо сказал он, не успевая спрятать смущенную улыбку.

В ответ тот серьезно посмотрел в Ромины глаза, протянул руку и провел по его светлым волосам.

- Идем, Sole mio (солнце моё).

Они пошли по узенькой петляющей улочке чередой стареньких домиков, поросших азалией, и остановились у полуразрушенной арки, за которой виднелся Тибр, опоясанный мостами. Солнце почти село, и камни были залиты его мягким красноватым светом.

- Мы были с тобой в музеях, Рома, - сказал он, остановившись около арки и глядя на реку. – В них много прекрасных вещей. Но это одно из старейших мест города, а, возможно, всей Италии. Я хочу, чтобы ты помнил эту Италию, - Он положил ладонь на потрескавшуюся, изрытую временем стену и стал нежно гладить ее пальцами. Рома сглотнул, следя за движениями его руки. Ему казалось, что этими пальцами Лучиано проводит по его телу, разжигая нестерпимо сладкое желание внутри него. – Эти стены, Рома, видели тысячи закатов и рассветов. Когда-то они были молоды, и влюбленные назначали здесь свидания. Они были свидетелями любовных клятв и жарких поцелуев. Они хранят самую прекрасную историю...

Рома почувствовал, как пальцы Лучиано провели дорожку от его локтя к кисти. Он не смел пошевелиться, чувствуя горячее дыхание итальянца на своей щеке. Лучиано взял его за руку и, приложив её к шершавой поверхности арки, начал легко водить по ней.

- Запомни, Cuore mio (сердце моё), и эти стены тоже будут помнить нас вечно... - почти шепотом закончил он, убирая подрагивающую ладонь с Роминой руки.

Парень судорожно вздохнул и, развернув голову, оказался лицом к лицу с Лучиано.

Рома очень хотел поцеловать его, но мужчина вдруг сам смял его губы своими. Голова шла кругом, парень почти застонал в его поцелуй, не в силах оторваться. Лучиано ласкал языком Ромины губы и мягко прикусывал их. Рома вцепился в его рубашку на спине, теснее вжимаясь в его грудь, и не удержал вздох.

- Ах, мой Рома... Мой белокурый мальчик... - Лучиано медленно отстранился от него.

Рома тяжело дышал и не мог открыть глаза, продолжая искать дарившие ему острое наслаждение губы.

- Рома, - снова позвал Лучиано, успокаивая его нежными поглаживаниями по плечам и спине, по красивому юному лицу.

Рома наконец открыл глаза, но все равно ничего не понимал.

- Ты такой юный, такой красивый, мой мальчик, - шептал Лучиано, вглядываясь в его глаза.

- Лучиано, - Рома совсем ничего не соображал, он никак не мог понять, как ему перевести слова, которые срывались с языка. – Я хочу... тебя.

От этого признания Лучиано обдало жаром. Его пальцы на плечах у парня непроизвольно сжались.

- Мы вернемся в гостиницу... - выдохнул мужчина. – Ты можешь идти со мной?

Ромины губы тронула улыбка, и он качнул головой.

- Я знаю короткую дорогу, - Лучиано глубоко вздохнул, стараясь прийти в себя.

Короткая дорога проходила через аптеку, где Лучиано в свете электрических ламп внимательно оглядел Рому, словно проверяя, не передумал ли он.

- Я буду осторожным, - успокаивающе прошептал он на ухо парню, шурша небольшим пакетиком. – Мы не станем делать ничего, что ты не захочешь...

От напоминания о том, чем закончится вечер, Рому опять повело, и он потянулся губами к сильной загорелой шее.

Лучиано практически за руку довёл Рому до его номера. В коридоре он прижал паренька к стене на вытянутых руках и пристально всмотрелся в его глаза, насколько позволял сумрак комнаты.

- Лучиано, - умоляющим голосом произнес Рома. – Поцелуй меня...

- Рома, - протяжно выдохнул он, сливаясь с нежными губами парня в поцелуе. - В душ...

Они не могли оторваться друг от друга, Рома копался с пуговицами на рубашке Лучиано, но пальцы не слушались. Тогда он сорвал футболку с себя. Рубашка также полетела через голову. Горячие ладони Лучиано заставили Рому вздрогнуть, они ненасытно бродили по его плечам, груди, животу, и парень дрожал и постанывал, метался, мотал головой и бессвязно бормотал.

Лучиано быстро стянул с обоих джинсы и трусы, обнажая затвердевшие члены. Он не удержался и накрыл Ромин крепкий гладкий ствол своей большой ладонью, и тот изогнувшись и вжавшись в его руку с стоном кончил. Роме казалось, у него пошли искры из глаз от этого прикосновения.

Лучиано и сам был близок, чувствуя, как его собственный член упирается в содрогающийся живот парня, а по его руке стекает тёплая струйка спермы.

Снова крепко сжимая и покрывая друг друга поцелуями, они едва не вписались в косяк ванной. Там Лучиано смотрел, как вода стекает по стройному юному телу Ромы, как он, опустив глаза, вдруг встаёт перед ним на колени с раскрасневшимся лицом и мокрыми волосами, подается вперед и проводит губами и языком по его тугой головке.

Роме так хотелось касаться его члена, что он чувствовал зуд на губах и языке. Его движения были неумелыми, но доставляли огромное удовольствие. Лучиано не мог оторвать глаз от этого зрелища, вцепившись в стену обеими руками и не в силах сдержать стон. Рома обхватил его член губами и втянул поглубже, посасывая.

- Мааадоннаа! – воскликнул Лучиано, вынимая свой член и еле успевая отодвинуться, чтобы не забрызгать удивленное Ромино лицо. Тот хлопал своими чистыми голубыми глазами, глядя на него снизу вверх, и не понимая в этот момент, почему Лучиано зовет какую-то женщину.

Дорога из душа заняла столько времени, что их тела сами обсохли. Лучиано перемежал страстные, полные огня и неги поцелуи признаниями, ласковыми именами невпопад на итальянском и английском, а Рома не мог выговорить даже одного его имени.

- Лу-аааа... Лу-у-чаааа... ааа...

Рома упал ничком на кровать, и Лучано, раскинув его руки в разные стороны прошелся по ним своими ладонями, опускаясь все ниже, целуя каждый сантиметр кожи на его спине, прикусывая выпуклости мышц. Он гладил его бока и бедра. Добравшись до округлых половинок, Лучиано стал чертить узоры языком, разводя их и забираясь языком в притягательную тугую дырочку. Рома вздрагивал и водил бедрами от удовольствия.

Наконец Лучиано позволил Роме перевернуться на спину, их губы слились, их напряжённые члены терлись друг о друга, доводя Рому до транса. Он сжимал их рукой и скользил по ним пальцами.

Лучиано нащупал лубрикант где-то на постели, выдавил немного Роме на головку. Тот застонал от необычного прохладного прикосновения и выгнулся навстречу ему. Лучиано, чувствуя его крайнее возбуждение, погладил Ромино колечко подушечкой пальца, также увлажненного лубрикантом, и мягко протолкнул палец внутрь. Он осторожно массировал тугие стенки, и Рома вдруг снова выгнулся и застонал, ускорив движения своей руки.

Лучиано кусал губы, стараясь дышать ровнее, но Ромины реакции срывали внутри все барьеры. Всё для паренька было впервые, необычно и ново, и он искренне и горячо отдавался этим ощущениям.

Лучиано поцеловал его, крепко прихватив его запястья над головой, и ввел ему два пальца один за другим. Помассировал внутри, растягивая и разминая его. Торопливо открыв и раскатав презерватив, он наклонился в обхватил губами Ромину головку, затем отстранился и решительно толкнулся в него.

Рома вцепился в его запястья, но не оттолкнул. И Лучиано навалился еще раз и замер, шепча что-то успокаивающее и покрывая его шею и ключицы поцелуями. Рома задыхался от боли и мучительного желания. Он сам качнул бедрами навстречу.

-Дыши, - шептал Лучиано, - дыши...

Послушно сделав глубокий вдох и выдох, Рома расслабился, как мог, и сосредоточился на прикосновениях сильных пальцев к его члену. Их ласки сводили с ума, они прижимали, царапали, от чего Рому било током. Или это от другого ощущения? От Лучиано, который двигался внутри него, каждый раз пронзая его нестерпимой болью и наслаждением?

В глазах темнело у обоих, но Рома, не слыша своего сдавленного крика, излился первым, судорожно сжимая своего возлюбленного внутри и подталкивая его к пику...



Рома помнил и сегодня обветшалую выщербленную арку в путанице тесных улиц и горячие руки Лучиано, в которых он так плавился в отпущенные им несколько дней. Он помнил, как они прощались на глазах у Роминых родителей, и он не мог сдержать слез, когда Лучиано удалялся, отмеряя шагами разделявшее их отныне расстояние. И как горько и сладко звучал его голос, когда, обернувшись, высокий смуглый красавец кричал на прощанье:

- Viva la Рома! Viva la Рома!

Проморгав набежавшие воспоминания, Рома бросил остывший кофе в урну и растворился среди случайных прохожих. Только предзакатное солнце продолжало глядеть ему вслед и гладить по спине розоватыми лучами.

_____________________________________________________

Francesco Petrarca (1304-1374)

Перевод Вячеслава Иванова