Cyberbond
Рецепт чуда
![](/uploads/posts/2022-03/thumbs/1648585998_sajbersokrovischa-tenioblozhka.jpg)
«Он заставлял других принимать, желая ощущать, что он дает»
(Алехандро Ходоровский)
Мы вправе были бы ожидать от знаменитого чилийца А. Ходоровского (фильмы «Крот», «Священная гора», «Святая кровь») текстов сочных и чувственно-выразительных. Таково и лицо этого режиссера. Однако ожидания наши не оправдаются, — или, точнее, не совсем оправдаются. В своей книге Ходоровский поддерживает специфическую для испаноязычной литературы традицию «консептизма», что ползет к нам из эпохи Сервантеса. Кеведа, Гевара и Грасиан в то время, а в наше (или почти наше) Борхес находили странное творческое удовлетворение в суховатом и вычурном интеллектуальном шике, в этаком садомазо-умственном экзерсисе, граничащем порой с экзекуцией над читателем — но тоже, к счастью, вполне умозрительной.
Однако читателю нашему не привыкать стать: кроме поклонников Борхеса в книгу притч и сказок Ходоровского с радостью, как в привычное, окунутся и уцелевшие любители Кастанеды.
Добавьте сюда блистательно зримую сюрную выразительность Бунюэля, и вы получите основные слагаемые стиля Алехандро Ходоровского.
Вот, например, «Первая брачная ночь» его анонимных героев:
«Она сняла парик, он — полупарик. Она вынула стеклянный глаз, он тоже. Она сняла резиновое ухо, он так же… Она отвинтила левую руку и ногу, он — правую руку и ногу. Мелкими прыжками, помогая друг другу, они доскакали до кровати. Там, прижавшись друг к другу, они почувствовали, что благодаря своей великой любви стали единым существом».
В столь совершенном, симметричном мире, кажется, не может найтись места чуду. Но именно чудо, как солнце, освещает этот мир и, собственно говоря, держит его хотя бы в относительно живом состоянии.
Вы только послушайте, с какой мрачной витальностью Ходоровский описывает типа «Вирус»:
«Пресвятая Богоматерь, излечи этого ребенка. Он всегда ходит по воздуху, совсем не хочет касаться земли. Он парит внутри дома, как воздушный шар, что не очень-то удобно для гостей, ведь в любой момент может помочиться им на шляпу или испачкать одежду чем-нибудь похуже. Он творит дурацкие чудеса… Вчера он вернул к жизни жареного цыпленка. Без перьев и головы тот до сих пор бегает по дому… Сделай его нормальным, обожаемая Дева, чтобы он не вернул зрение всем развратникам! Те, кто были слепы, теперь с выпученными новообретенными глазами прилипают вечером к моему окну, когда я снимаю нижние юбки».
В хоре этих голосов, то молитв, то исповедей, то отрывков из дневника, то набросков как бы сценариев, нередко просто чудовищных, возникают четыре устойчивых темы: утраченный бог, алчный секс, беспощадная власть и неизбежная смерть.
С богом — понятней всего: «От следствия к следствию Богу удалось наконец создать причину, и та немедленно вырвала из-под него престол».
Так что нечего удивляться, если во время «Второго пришествия» никакого апокалипсиса не разразится и бог сам себя передразнит: «Публика аплодировала, когда он превращал воду в вино и умножал количество хлебов и рыб, ибо верила, что это трюки».
Беспощадная власть беспощадна здесь не по-детски: на параде солдатские сапоги укатывают ребенка в лепешку (лишь бы не нарушить порядка в строю!), а отец после скатает родную лепешку в рулон, сгорая от стыда перед согражданами за олуха-сына (миниатюра «Гусиный шаг»).
Конечно, если в головах этих людей торжествует лозунг «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», то и в чреслах, и в судьбах, и даже в попах у них все не по-людски, все многозначительно вычурно и «барочно», все на особицу:
«Поняв, что складки ануса у каждого так же неповторимы, как линии руки, он изобрел новую гадательную технику. Клиент, обнажив ягодицы, усаживался на ксерокс. Полученный таким образом отпечаток вписывался в зодиакальный круг. После чего следовало предсказание будущего — исключительно точное. По самым глубоким складкам он угадывал прошлое человека» («Аномантия»).
Не все так уж и безнадежно в этой вселенной по-Ходоровскому. Южная жизнерадостность позволяет ему и вивисекцию (настойчивая темка в подобного рода притчах!) воспринимать вполне эстетически, даже эстетски. А как красочно пересказывает Ходоровский то, что в реале жизни лишено слов, но не лишено, впрочем, голоса — сексуальный экстаз («Когти ангела»):
«Когда семя Вечного проникло в каждую мою клеточку, экстаз был таким бурным, что прошлое-настоящее-будущее убежало, как черная собака, оставив меня лежать белым яйцом в женском облике. Я избавилась от мира видимостей».
Автор завершает книгу миниатюр без оглавления (и сие есть подсказка нам читать все подряд — в смысле: как единое целое), — короче, завершает свою книгу «словами на неизвестном языке».
Мы же, закрывши ее, в качестве читательской благодарности можем пожелать, чтобы осуществилось его пожелание, надо бы думать, самому себе:
«Пусть смерть будет моей прихотью».