Месть

трагедия в трех частях с эпилогом
или старая классика на новый лад

Часть первая. Проклятье

Дом Федора Ригалёва стоял в маленьком приморском поселке, где жизнь была основательной и неспешной, как камни на берегу. Федор был крепким хозяином и никогда не сидел сложа руки. У него всегда было дело: пасека, свой сад, копчение рыбы. Раньше, когда теплоходы с туристами причаливали к их пристани, он сам продавал там свой товар.
Сейчас пристань развалилась, бетонные опоры пришли в негодность. Прогулочные суда теперь проплывали мимо, следуя к главной достопримечательности в этой местности – Скалистому острову. Это был даже не остров, а просто скала, торчащая из моря, неровный риф. Но туристам очень нравилось купаться в чистейшем море у этого рифа, забираться на него, фотографироваться.
Федору шел уже шестой десяток, но своего возраста он пока не ощущал, был крепок и деловит. Вот только отвернулась последние годы от него удача. То пчелы погибли, то деревья в саду вымерзли, то фундамент под домом весь пошел трещинами. Рука у Федора загноилась от простой царапины – так несколько месяцев не мог рыбой заниматься. Надежный оптовый покупатель, которому он не первый год продавал и мёд, и рыбу, внезапно разорился, стал банкротом и не расплатился с ним сполна.
Не был Федор особо суеверным, но чувствовал, что всё это не спроста. Легкий бриз наполнял грудь свежим морским воздухом, но в душе у него было пусто. Он понимал: жизнь его меняется не в лучшую сторону. Догадывался, откуда пошла эта черная полоса: проклятие деда Мирона, как зловещий туман, окутало Федора.
А началось всё с Германа, удачливого бизнесмена, родом из этих мест. Гере, как все его здесь называли, было чуть больше тридцати, но он уже был хозяином жизни. Приезжал из города на своей огромной иномарке, блестящей и ревущей, как зверь. А здесь решил построить себе не просто дом, а настоящую приморскую виллу. Для этого Гера захотел выкупить сразу шесть участков у берега. Цену предложил их хозяевам очень хорошую – не скупился. Один из этих участков достался Федору от матери. Он был ему не нужен: этот пригорок, чтобы его освоить, требовал уйму средств. Сразу тогда смекнул Федор: такой шанс упускать нельзя. И другие хозяева были рады предложению Геры. Но тому были нужны для своей виллы или все шесть участков вместе, или ни одного.
Заартачился из этих хозяев только дед Мирон.
– Тут жил, тут и помирать хочу, – говорил он.
Федору тогда нужны были деньги, знал он, как их можно толково в своё большое хозяйство вложить. Гера его как бы уполномочил договориться обо всём с владельцами остальных участков. Не требовал Гера от Федора как-то давить на них или запугивать, не любил он скандалов, привык жить легко и беззаботно. Это сам Федор грех себе на душу взял. Когда по-хорошему не удалось уломать деда Мирона, Федор прямо и жестко ему сказал, что нельзя идти поперек всех и не получится у него это. Разговаривали они у старой пристани, где ветер с моря свистел между гнилыми досками, а волны бились о камни.
– Ты против общества идешь, мешаешь всем и себе тоже, – говорил Федор. – Гера к нам с уважением. Цену дает хорошую, вдвое переплачивает! А ты один стоишь колом.
Молчал дед Мирон, только насупился.
– Говоришь, что помирать тут хочешь? – продолжал Федор. – Гляди! Может быть, и недолго тебе осталось. Не ровен час, сгорит ночью твоя халупа вместе с тобой. Дочка твоя потом за бесценок участок отдаст.
Дед Мирон глядел на Федора своими усталыми глазами. Потом слезы потекли по его щекам – не от жалости, а от горечи и бессилия. Знал он Федора. Хорошо знал, что тот слов на ветер не бросает: если сказано – то сделано.
Уже позже, когда подписал дед Мирон все бумаги, гневно посмотрел он на Федора, словно ожёг взглядом, и сказал:
– Будь ты проклят!
Слова эти прозвучали спокойно, но дрожь пробежала тогда по телу Федора. Понял он, отчетливо понял, что это проклятие отныне будет неотступно преследовать. Жизнь накажет его за стариковские слезы.
Дед Мирон уехал доживать свой век к дочери в город, а у Федора с тех пор не было удачи ни в одном деле. Казалось, сама судьба отвернулась от него, словно темная туча нависла и не хотела рассеиваться. Но он не сдавался. Хоть и казалось, что мир против него, Федор продолжал трудиться, старался держаться прежней жизни.
У Федора, давно уже вдовца, был единственный сын – Данька. Исполнилось ему двадцать три года. Жил он в городе. Закончил университет, стал инженером по электронике, работу себе нашел хорошую. Приезжал Данька к отцу на выходные. Всегда помогал по хозяйству, гостинцы привозил городские.
Красив был Данька – не просто красив, а писаный красавец, с особой, тонкой красотой. Был он такой стройный, что казалось, ветром сдует. Лицо правильное и живое, а глаза – синие, как бездонные озёра, в которых можно утонуть без следа. Волосы у него были каштановые, чуть волнистые, всегда небрежно уложены, словно ветер играл с ними. А улыбка такая обаятельная, что невольно сердце замирает. И голова у него была светлая – умница настоящий.
Гордостью для отца был Данька и светом в окне. Но появилась вдруг у Федора тревога. Как бы Данька не попался на глаза Гере!
Гера отстроил свою виллу и приезжал сюда на выходные. Купил диковинный иностранный катер, называл его «моя яхта». Построил док с лебедкой, чтобы спускать катер прямо в море. Катер был огромный, мотор мощный. Каждое воскресенье Гера носился на нем по морю с такой скоростью, что все в поселке таращили глаза, глядя ему вслед.
Приезжал Гера всегда с молодым парнем. Говорил:
– Это мой референт.
Обычно через несколько месяцев менялся у него «референт», но опять это был юный красавчик. Странный был человек Гера. Мужику за тридцать, а не женат. И никогда его в поселке не видели с бабой. Всегда приедет с молодым спутником, заночуют они на вилле, а на следующий день гоняют вместе на этом катере до Скалистого острова. Раньше ничего подобного не видано было, но теперь – свобода, как говорил сосед дядя Боря.
Гера был человек не злой, щедрый, веселый, но какой-то безалаберный. Высокого роста, крепкий, он выглядел всегда так, будто только что вернулся с шумной гулянки, где успел и выпить, и потанцевать. Растрепанные светлые волосы, широкие скулы, крепкий подбородок с легкой щетиной, веснушки на носу, озорство в ясных карих глазах и улыбка – широкая, словно он готов к новой затее.
Несколько раз Гера приехал к себе на виллу один. Тут у Федора и появилось какое-то непонятное опасение: не сманил бы он его Даньку себе в спутники. Данька тоже приезжал из города один.
Когда он еще учился в университете, то ездил с девчонкой из своего поселка – Танькой. Та тоже училась в городе – на медсестру. Федор даже смотрел на это с надеждой: вот поженятся и будут у меня внуки. Танька – хорошая девчонка, простая, добрая. И Данька вроде бы к ней тянулся. Но когда Федор осторожно завел разговор про планы сына, тот только улыбнулся.
– Мы с Таней просто друзья.
Отец покачал головой, но промолчал. Время шло, и между сыном и Танькой как будто что-то порвалось. Уже не приезжали вместе, не гуляли вечером у моря, как раньше. Федор смотрел на Даньку: хотелось ему, чтобы всё по-другому было. Но что сделаешь – сын сам решает…
Федор боялся – так всё и вышло! Сентябрь стоял теплый, солнечный. Данька приехал, как всегда, вечером в пятницу. В субботу с утра наколол дров, а потом пошел вниз к морю – искупаться. Дом Федора на горе находился, спуск к морю – крутой и извилистый. Ушел Данька – и нет его. Федор взял бинокль и стал смотреть вниз, к морю. Обзор хороший был от его дома, любил он иногда в бинокль смотреть на берег морской.
И что он увидел! Стоят возле старой пристани его Данька с Герой. Разговор ведут, Гера, похоже, хохочет, что-то рассказывает. А потом приобнял он Даньку и повёл куда-то. Не видно их стало Федору. Ну а когда через час помчался по морю катер Геры, еще раз навел Федор свой бинокль.
– Будь он неладен, змей! – выругался он, заметив Геру на борту вдвоем с Данькой.
Катер уходил всё дальше и дальше, а тревога в груди отца росла. Вечером Данька не вернулся домой. Ночевал у Геры, на той самой вилле. К отцу забежал в воскресенье лишь вещи забрать и проститься. Федор даже не нашел слов, чтобы что-то сказать или спросить. Да и как о таком можно говорить! Непривычно было Федору родного сына хулить. Но приличных слов, чтобы выразить свои чувства, он подобрать не мог.
Но это было еще не всё. Через неделю Данька с Герой из города уже вместе приехали – на Гериной огромной иномарке. Данька забежал на час, спросил у отца про здоровье и дела, занес сумку с продуктами, которые всегда привозил. Сказал, что заскочил ненадолго. А ночевал опять у Геры. Видать, вместе и уехали, больше сын к Федору в эти дни не зашел.
Злоба накатила на Федора, как волна с горы – не остановить. Вот для чего он сына растил – чтобы тот Гере на утехи пошел! Чтобы Гера наигрался с ним, как с другими своими юнцами. Сердце у Федора сжималось, а в голове всё крутилось:
– Да как же так? Словно Данька мой для Геры игрушка какая!
Но что можно было сделать? Сын взрослый, не ребенок уже. Поперек лавки его не положить и ремнем по заднице не отодрать. Понимал Федор: начни он ругать и совестить сына, тот может вообще перестать к отцу приезжать. Или будет забегать лишь на минуту. Чувствовал отец, что нельзя ему сейчас давить на Даньку, вслух произносить то, о чём он думает – об их связи с Герой. Внутри бушевала буря, руки дрожали от обиды и бессилия.
И тут привиделся Федору дед Мирон. Вот где его проклятье! Это оно может теперь с грязью смешать самое дорогое для него – сына единственного.
Решил Федор с мыслями собраться. Ведь он неглуп был, всякое в своей жизни повидал и умел в любой передряге правильный путь выбрать. Включил свой старенький радиоприемник, чтобы успокоиться. Он терпеть не мог эти новые радиостанции с их орущей музыкой. У него всегда приемник был на той волне, где музыка старая была – спокойная, такая, что душу греет. Но сегодня по его любимому радио какую-то оперу пустили. Стал Федор слушать, и словно наполнилась новой силой его душа, решимость какая-то появилась, уверенность. Уж очень оказались созвучны его мыслям слова из этой оперы.

Мало для них бесславия,
Чем душу мне язвили,
Но и дитя моё они
Позором теперь покрыли!
Рядом с моим бесчестием
Сияла одна святыня,
И вот всё гибнет, всё гибнет ныне!
Низвергнут светлый алтарь…

Да, настал час ужасного мщенья:
Гневом и злобой в душе всё пылает!
Кровью должен я смыть оскорбленье!
Нет пощады, не дрогнет рука.
Как гром небесный Господь посылает,
Как гром небесный Господь посылает,
Так мой удар враз настигнет тебя![1]

Федор успокоился. В душе больше не было огня обиды, а лишь холодная решимость. Он уже знал, что будет делать. Он отомстит. И месть его будет быстрой, беспощадной и окончательной. Все вокруг знали: Федор Ригалёв не из тех, кто слова на ветер бросает. Он за свои слова отвечает, и шутить с ним не стоит. Если что-то задумал, решил, то так и будет.
Даже понял Федор, как именно свершится его мщенье. Пойдет на дно Гера на своей яхте. Непременно и скоро! Федор стоял на крыльце, смотрел в сторону моря. Его сердце было наполнено теперь только этой злой и ядовитой мыслью – о мести.

Часть вторая. Мщенье

И вот настал для мести Федора подходящий момент. Уже начинался октябрь, но погода еще не испортилась, даже ночи пока оставались теплыми. Данька приехал, как обычно, в пятницу вечером, а в субботу с раннего утра помогал отцу рыбу коптить, потом сети сушить и чинить. Общие хлопоты по хозяйству сблизили отца с сыном. Федор с прежней любовью и гордостью смотрел на него.
В этот субботний день Федор знал, что сегодня приехал Гера, приехал один. В поселке его уже ждали: сразу к нему пошли делегаты, просили посодействовать обществу – мол, дорогу размыло, помочь бы ее починить. Гера с ними поговорил, пообещал, что всё решит – это для него не проблема, а потом налил мужикам коньяку и сам с ними выпил. Видать, хорошо набрался. Значит, спать будет без просыпу. А завтра, как всегда, заведет свой катер и поедет кататься до Скалистого острова.
Федор понял: завтра, в воскресенье, всё и решится. Утопит он Геру, будь тот неладен! Надо было только убрать подальше от дома Даньку. Федор быстро придумал, как это сделать.
Данька работу уже закончил, сидел во дворе и жмурился на солнце. Оно еще грело, но уже не обжигало, как летом. Федор подошел к нему с котомкой.
– Вот собрал для тетки Анны: мёд сотовый, прополис. Давно уже ей обещал – прибаливать стала старуха. Да всё передать не с кем. А самому ехать на автобусе – сил нет и времени…
Знал Федор, как сын к тетке Анне относится. Она была теткой покойной жены Федора – матери Даньки. Но когда Данька был еще дитём малым, тетка Анна часто приезжала помочь – посидеть с ним. Любил ее очень Данька.
– Сгонял бы ты, отвёз… заодно повидались бы… – продолжил Федор.
Данька сначала вроде как растерялся, замялся. Но потом улыбка озарила его лицо.
– Конечно, – ответил он, – сейчас соберусь и поеду.
Федор провожал сына, положил в котомку еще рыбы хорошей, вяленой. Просил аккуратно ехать, не торопиться. Данька вывел из сарая мотоцикл, готовился к дороге. Путь до другого поселка, где жила тетка Анна, был неблизким.
Наблюдал Федор, как Данька спустился до дороги со своим байком, там завёл его и укатил. Уже ночь началась, когда он получил от тетки Анны сообщение на телефон: «Спасибо, Федя». Значит, Данька добрался. Федор знал: сейчас старуха его угостит, будут долго разговаривать. Завтра, в воскресенье, сын будет допоздна спать на мягкой перине и уже не успеет вернуться сюда, поедет сразу к себе в город. Федор ухмыльнулся, теперь он точно знал: завтра Гера пойдет на дно!
У Федора был железный характер, в жизни он делал всякое: и хорошее, и плохое. Бандитом никогда не был, но недругу с ним лучше не связываться – жесткий был мужик, решительный, не раздумывал, действовал всегда без промедления.
Глубокой ночью, когда все вокруг спали, Федор тихо, как тень, вышел из дома. Шагал осторожно, будто боялся разбудить саму землю. Вокруг не было ни души, слабый свет луны освещал дорогу. Воздух был свежий, легкий ветерок шевелил листья, а вдали слышался плеск волн, да поскрипывали доски на старом причале. Подкрался он к вилле Геры, прислушался – тишина гробовая, значит, спит хозяин. Обошел дом кругом, заглянул в окна – темно, ни одного движения.
Док, где стоял катер, был заперт на замок, но Федор хорошо знал такие замки. За несколько минут вскрыл он его спокойно и аккуратно. Вошел в док, огляделся, плотно закрыл за собой дверь, включил фонарь, достал из заплечного мешка инструменты. Катер стоял на месте, блестел в тусклом свете фонаря, словно живой. Федор подошёл к нему, провёл рукой по гладкой поверхности корпуса – холодно и гладко, как у камня со дна морского.
Тишина стояла такая, что слышно, как сердце бьется. Федор не раз видел этот диковинный заграничный катер – таких во всей округе больше не было, только у Геры. Легкий, надежный, он мог развивать фантастическую скорость. Но вся корма у него держалась на четырех ребрах жесткости, и были эти ребра на особых креплениях. Хорошо была продумана конструкция: всё сидело как влитое, и корпус оставался изящным и легким. Вот только если эти крепления отлетят – конец катеру.
Федор не учился на инженера, но была в нем какая-то природная сметка. Всегда правильно умел оценить слабое место в любой конструкции. Он осторожно, тихонько приподнял катер лебедкой, а потом стал подпиливать эти крепления специальной пилой. Целый час пилил – почти бесшумно, но всё равно делал паузы и прислушивался, не идет ли кто. Вокруг по-прежнему была тишина. Делал он всё так, чтобы снаружи на корпусе ничего не было заметно. Когда закончил, то аккуратно опустил катер на место.
– Будет сидеть на воде, как ни в чём не бывало, – подумал Федор. – Но когда разовьет настоящую скорость – конец и катеру, и Гере. Туда им и дорога – на дно морское!
Федор вытер пот со лба, глубоко вздохнул. Потом он аккуратно подмёл пол, собрал все пылинки, сложил свой инструмент в заплечный мешок, вышел из дока, запер замок – будто и не заходил сюда никто. Быстро и тихо вернулся домой.
Хотя Федор не сомкнул глаз всю ночь, усталости в нём не было. Только злость играла, а вместе с ней – жажда мести. Рано утром ушел он на пасеку и весь день там работал. Если что – он далеко был и ничего не знает о том, что произошло в поселке.
Ульи на пасеке не только у Федора стояли, пчеловодов было много. Вскладчину был нанят постоянный сторож, он там и проживал. Федор к нему подошел, угостил рыбой, поговорил о жизни. Весь день он был на виду у сторожа. Тот теперь сможет подтвердить – никуда он с пасеки не отлучался.
Федор нисколько не переживал о том, что сделал. Его сердце было холодным, а разум – трезвым и расчетливым. Он знал, что справедливость требует расплаты, и считал, что поступил правильно. Мысли его были ясны и беспощадны, как ледяной ветер, что гуляет в зимнюю пору над морем. Он не испытывал ни жалости, ни страха. Гера был для него враг, заслуживший суровое наказание. Место обидчику – на дне морском, и ничто не сможет изменить этот приговор. Федор спокойно работал на пасеке, словно ничего не произошло.

Часть третья. Расплата

Данька совсем не выспался. В воскресенье, как только забрезжил рассвет, он обнял на прощанье тетку Анну, завел свой байк и тронулся в путь к родному поселку. Дорога была пустая, стояла тишина, только свежий утренний ветер шуршал в кронах деревьев и мотор ровно урчал, словно поддерживая приятные мысли. Первые лучи солнца осторожно пробивались сквозь листву.
Данька ехал, погруженный в свои мысли и улыбался, чувствуя волну свободы и радости. Гера, Герман, этот рубаха-парень с апломбом, всегда уверенный в себе, оказался человеком удивительно добрым, порядочным и с чистой душой. Он всегда готов помочь, быть рядом, когда нужно. В нём есть не только сила и надежность, но и нежность, деликатность, та редкая искра, что зажигает в сердце свет.
Данька давно знал про себя, что ему нравятся парни. Хорошо, что они остались друзьями с Таней. Та поняла, что он не испытывает к ней других чувств, кроме дружеских, и не обиделась. Но сейчас он по-настоящему полюбил, впервые в своей жизни почувствовал ту близость, которую долго искал. И их чувства взаимны! В городе они уже живут вдвоем с Герой в его квартире.
А сегодня у них особенный день! Сегодня они поклянутся друг другу в любви и верности и станут настоящей парой. Это их тайна, их собственный мир, где никто не может помешать им быть вместе. Данька знал, что специально для этого дня Гера приготовил бутылку коллекционного шампанского из самой провинции Шампань. Наверное, она жутко дорогая, но он любит всё делать щедро и с размахом.
Сегодня они вдвоем с Герой поплывут к Скалистому острову, и это станет для них символом начала пути, по которому они пойдут рука об руку. Гера сказал, что хоть камни с неба посыплются – ничто не сможет омрачить их сегодняшний день, отменить их планы. Данька улыбался, представляя, как они будут вдвоем сидеть на палубе, слушать плеск волн, пить шампанское и ощущать своё счастье.
Дорога петляла между деревьями, ветер играл с его волосами, а мысли о сегодняшнем дне согревали лучше любого солнца. Он не выспался, но наступал тот день, когда любовь соединит их и сделает сильнее. Они нашли друг друга – это главное. Данька ехал по знакомой дороге, его сердце пело ликующей песней, впервые он был по-настоящему любим и любил сам…

Вечер уже опустился на поселок, когда Федор возвращался с пасеки. Он очень устал, но чувство исполненного долга заряжало особой энергией и давало новые силы. Возле дома его поджидал сосед – дядя Боря.
– Здорово, Федор, – заговорил он, почесывая затылок. – А Данька еще не вернулся? Он мне помочь обещал – шифер подать на крышу.
Дядя Боря был значительно старше Федора. Он жил один и с хозяйством пока справлялся. Но иногда по-соседски просил помочь в чём-то, что ему было сложно сделать одному. Федор остановился и покачал головой.
– Нет его, – ответил он, – еще вчера уехал.
– Так ведь он обещал, – продолжал своё дядя Боря. – Там на полчаса работы всего. Подать шифер на крышу, мне одному не затащить. Он только подаст, а я после сам приколочу. Он мне сегодня днем сказал…
– Как сегодня? Когда? – Федор почувствовал, что сердце сжалось в груди.
– Так днем сегодня… он спускался к морю и сказал мне… вечером вернусь, и всё сделаем, – голос дяди Бори стал немного растерянным.
Федор быстро рванул к себе во двор. Возле сарая стоял грязный мотоцикл Даньки. Вернулся, значит! Еще днем вернулся, но зачем? Федор старался отогнать страшные мысли, но чувствовал, как дрожь бежит по всему телу. Не говоря больше ни слова, он кинулся по извилистой тропе вниз, к морю, не замечая, как пыль летит из-под ног. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь поселок.
На маленькой площадке, на повороте, стоял и спокойно курил трубку еще один сосед – Матвей. Он почему-то всегда лучше всех знал нехитрые новости их поселка: кто к кому приехал или пришел, что примечательного у кого произошло за день. Федор резко затормозил свой спуск.
– Матвей, Даньку моего не видел?
– Так не вернулись они пока. Почему-то нет еще… – ответил тот.
Федор не мог ничего толком понять:
– Кто не вернулись?
– Так старики сейчас ходили к Гере, – начал обстоятельно рассказывать Матвей, – значит, поклониться от общества. Гера вчера позвонил, с кем-то договорился. Сегодня уже щебень привезли, дорогу чинят. Они пошли поблагодарить, а их нет еще. Гера с Данькой твоим поехали на катере кататься, и почему-то нет их…
Федор почувствовал, как холод, словно ледяное одеяло, накрывает его с головой, проникая до самых костей.
– Не вернулся, значит, катер, – добавил Матвей, как будто последний гвоздь забил в крышку гроба.
Перед глазами Федора всплыл образ деда Мирона, полный мрака, злобы и пророчества беды. Потом стало темно, ноги подкосились, он начал оседать на землю. В меркнущем сознании пронеслась последняя мысль:
– Вот где старика проклятье!

Эпилог

Скользивший по морской глади катер вдруг издал глухой треск и разломился, словно невидимое подводное препятствие нанесло ему смертельный удар. Стоявший на палубе Гера, даже не успев осознать, что происходит, рефлекторно схватил рукой спасательный жилет и оказался за бортом. Вода взметнулась фонтаном, и через несколько мгновений мотор заглох. Отделившаяся от катера задняя часть погружалась в море. Лишенный кормы, остаток корпуса пронесся по инерции еще на сотню метров и замер, устремившись носом в небо. Гера быстро поплыл к нему. Перед самой катастрофой Даня зачем-то зашел в носовую каюту. Сейчас его не было видно на волнах.
Достигнув стоящего торчком корпуса, Гера оставил на воде свой жилет и поднырнул. Он ничего не смог разобрать под водой, только ободрал обо что-то руку. Отдышавшись, он сделал вторую попытку, тоже безрезультатную, сильно ударился при этом головой о качающийся корпус.
Дани по-прежнему не было видно. На гребнях волн Гера тяжело дышал и старался взять себя в руки. В кармане был телефон. Включив его как фонарик, Гера снова погрузился под воду и стал внимательно осматривать снизу обломок катера. Смартфон класса люкс оправдывал свою цену, работал под водой так же безупречно, как и на суше. Когда Гера наконец нашел дверь носовой каюты и смог протиснуться в неё, воздух в легких уже заканчивался. Но он был готов либо найти Даню, либо погибнуть вместе с ним.
Уже задыхаясь, он заметил впереди воздушный пузырь, который образовался внутри выступающего из воды носа катера. Вынырнув в этот пузырь и сделав наконец вдох, он увидел в свете своего фонарика Даню. Тот стоял на какой-то опоре по грудь в воде и был в ступоре, часто дышал и, видимо, ничего не соображал. Гера не стал ничего говорить, просто схватил его и повлек за собой вниз.
Когда они уже вынырнули на поверхность моря, пришлось несколько раз шлепнуть Даню по щекам, прежде чем тот пришел в себя. Он был цел и невредим, только дрожал и откашливался от воды. Наконец он смог произнести слова.
– Что это было, Гера?
– Не знаю… Риф? Торпеда? Скорее всего, катер у нас был хреновый… Ничего, новый купим, лучше прежнего! – Гера уже начал немного успокаиваться.
Потом он подобрал на волнах свой спасательный жилет и надел его на Даню. Их катер не успел доплыть до Скалистого острова около километра. Гера с Даней выросли на море, оба хорошо плавали, сильной волны не было, тем не менее этот километровый заплыв оказался для них долгим и тяжелым.
Но на душе у Геры было какое-то умиротворение. Он понимал, что впервые по-настоящему полюбил. Он устал менять парней, пытаясь найти своего единственного. И вот он действительно его нашел – человека, с которым хочется быть вместе навсегда. Не для того он его так долго искал, чтобы теперь потерять! Он был готов скорее отдать за него свою жизнь, чем потерять.
Когда они достигли скалы, Гера сначала подсадил Даню, а потом сам полез за ним на камни. Наконец они устроились в удобной и безопасной расщелине.
– Погода еще теплая, – сказал Гера, обнимая Даню. – Не замерзнем. Это главное.
Даня кивнул, прижимаясь к Гере, и почувствовал, как дрожь постепенно уходит. Море в начале октября было умеренно прохладным. Но за весь день сегодня на небе не было ни одного облачка. Камень, на котором они сейчас сидели, днем нагрелся солнцем и под вечер был теплым. Эта торчащая из моря вдали от берега скала показалась им обоим, едва избежавшим смерти, уютным гнездом.
– К ночи мужики нас начнут искать, – стал рассуждать Гера. – заведут свои моторки и в первую очередь поплывут до острова. Если даже не поплывут, то завтра утром здесь будут туристы. До конца навигации еще две недели. Один или два кораблика сюда завтра точно придут.
Даня прижался к Гере и сказал:
– Я люблю тебя! Спасибо тебе за всё!
Гера улыбнулся, его глаза блестели.
– И я тебя очень люблю. Навсегда!
Они оба понимали: любовь, которая вспыхнула между ними недавно, не была мимолетным увлечением или иллюзией. Она прошла сегодня суровую, жестокую проверку и вышла из нее несломленной, закаленной, словно сталь, выкованная в огне. Это чувство теперь не поддавалось сомнениям и страхам, оно стало настоящим, живым и крепким. И никакая буря, никакая глубина не смогут больше их разлучить.
Даня неожиданно сказал:
– Гера, ты говорил, что в воскресенье мы обязательно будем вдвоем на Скалистом острове. Хоть камни с неба посыплются – ничто не сможет нам помешать. А ведь ты оказался прав! Мы действительно здесь вдвоем!
Гера рассмеялся, его смех был легким, как будто из глубины души вырывался долгожданный вздох свободы. Губы Дани расплылись в широкой улыбке, и вскоре он тоже засмеялся, громче и искреннее, словно смех Геры стал для него сигналом, что можно отпустить усталость и страх.
Потом их смех стал нарастать, переходя в звонкий, искренний хохот, который захватил их целиком. Мокрые, уставшие, они смотрели друг на друга, и в их глазах играли искры счастья и облегчения. Смех, казалось, вырывал из них всё напряжение, всю тяжесть пережитого, он был как очищающий поток, смывающий страх и усталость. Они не могли остановиться, и каждый новый взрыв хохота становился всё громче и свободнее. Они смеялись, и в этом смехе звучала вся их сила – сила настоящей любви, которая прошла через шторм и вышла из него еще крепче. Пока над ними мерцали звезды, а море тихо шептало свои вечные сказки, они чувствовали, что эта любовь будет согревать их сердца даже в самые холодные ночи.

[1]Финал второго действия оперы Дж. Верди «Риголетто».