Дьявол, Юкко и Отинен

…А первым, кто побрил себе репу в «Бристоле», стал Фредди фон Хагенштрём. Явился он с босой башкой и черной повязкой на правом глазу после большого перерыва перед самой новой войной, робкий и новый… Но это была его победа.

В общем, наделал он шороху.

Был сперва Фредди препротивный надменный парень, говорил, будто он и впрямь сын барона и у него греческий профиль. Отчего сперва дразнили его Греком, ведь все греки, слыхать, нищие и ленивые, и греческим профилем может гордиться только такой урод, как этот баронский высерок.

Барон не барон, но деньжата у Фредди и впрямь водились, он сюда не бабло заколачивать приходил.

Сидел тогда Грек чаще всего в зеленом или «диком» зальчике, где на потолке подсвеченные картинки про то, как тюлени, медведи и лоси ебутся, и стойла набиты вдоль стен. Типа, все, кто здесь время проводят, — животные, но не звери. К зверям — это вам в черный зал, но там-то вовсе чума. А здесь, напротив, как бы рай земной для людей, ведь греха животные не имут, а яблоки кушают из них лишь самые тупые и мелкие.

Грек носил тогда, как все наши, усики и бачки, и волосы у него были цвета темного золота, а глаз ярко-зеленый, под цвет стен, так что его кто Котом, а кто и Дьяволом называл кроме Грека-то. (Глаза у дьявола, говорят, зеленые, если не в курсе вы).

Секс он тогда любил вроде самый простой, но так, чтобы сразу по несколько человек его трахало. То есть, шпилят его двое-трое, ну четверо, а остальные кружком стоят, ждут и качаются. Понятно: с одним-то скучняк ему трахаться, парни у нас простые, портовые, а он образованный, говорить ему с ними вроде б и не о чем.

Но с другой стороны, портовики — народ жилистый и надежный, крепко кого отодрать для них — дело и чести, и чистой совести, а напялить шведа, да еще и с титулом — это ж и внукам потом рассказывать! Вот почему при всей поганой надменной неразговорчивости проблем с партнерами у Дьявола не было, сам выбирал, и именно, чтобы хуй не меньше 18 см, а глаза — непременно зеленые.

И был у нас еще Юкко такой. Его все Бедняком или Золушкой называли. Мелкенький, худенький да и чернявый к тому ж (говорили, он с тундры дикарь, лопарь, а вовсе не финн). И явно куку, на сапогах очень повернутый. Сидит у стойки и чистит всем, и взглядом на отсос типа просится. Но не больно-то баловали его: кто сверху на фуражку харкнет, а кто и нассыт, пока он по голенищам щетками носится, — вот и весь секс Юкко бедному.

Где Юкко жил, чем в свободное от «Бристоля» время на жизнь зарабатывал, никто не знал. А после его и вовсе Супницей стали звать. Тогда ведь в каждом доме имелась фарфоровая или фаянсовая пузатая супница, сразу из кастрюли никто не наливал.

Так вот. Как-то Юкко сделал такой прикол, чтобы на себя внимание обратить. Нарисовал он гуашью еблю между портовыми — и классно, между прочим, нарисовал! И, пока краска сохла, голой задницей на рисунок прижопился. А иначе бы как на жопу изображенье одинокому мужику перевесть?

Ну, подсох Юкко и пошел в «Бристоль». И там в раздевалке, дурной, разделся. Мужики удивились: что он нас — голой жопой решил пугануть? Ну, посмеялись и окрестили художничка Супницей. Потому: ЧТО супница, ЧТО сахарница — это в том числе и задница. Со стола сразу в койку — самое нашенское, народное. А у Юкко рисунок вспотел, пока он до «Бристоля» шлепал, и отчасти на трусняк перешел, так что никто и не понял сперва, с чего у него такой пестренький жоппенплац. Подумали сперва: кто-то Юкко впаял, наконец, хорошего пенделя.

И стал с этих пор Юкко Супницей. Причем его природная супница была с кофейное блюдечко и такая же, сдается мне, девственная.

С этих всех дел Юкко и вовсе тронулся, влюбился в барона нашего! Это ж ему, как в облако втюриться! Правда, до времени Юкко таился. Да никто б тогда не поверил, что такой еще и влюбиться может посметь.

Жили они, как на разных планетах. Дьявол ни в чем себе не отказывал, а Юкко природа лишила всего, кроме таланта. Но талант — это искусство, а ебля — жизнь. А жизнь и искусство — штуки, друг дружке даже враждебные.

Тут-то вот и случись новая война с Иванами ! Барона тотчас забрали переводчиком в штаб, он знал русский немного, отец его при царе в Петербурге служил. Не скажу, что мы очень скучали без Дьявола: за тревогой военных тех месяцев как-то забыли о нем.

Что там стряслось затем, рассказывают по-разному.

Вот вам одна только версия.

*
Дело в том, что после войны с русскими Дьявол к нам не вернулся. Конечно, все тогда уже понимали: мирная передышка не будет долгой, большая война, где немцы с русскими схватятся, начнется вот-вот.

Поэтому-то и бросились наши в «Бристоле» во все тяжкие: жить, жить, каждый миг жить по полной, до хруста в суставах и искр в глазах!

Любились тогда все без разбора. Даже Золушка получил постоянного лавера. Им стал капрал Отинен, мужик по-своему примечательный. Волос на башке — рыжая проволока, коренаст, мускулист и глаза, между прочим, зеленые. Мощный такой мужичоночка. Из лесорубов был, говорят. И вот при всех таких статях, представьте, — хуйчик 11 см в стояке!

Ясное дело, капрал сильно на этой почве переживал и в «Бристоле» появлялся только, если вовсе припрет. Но и тогда бирюком сядет в углу и ждет, когда какой-нибудь пожалеет его за плечищи и грудь кучерявую.

Но тут, с помощью Юкко, обнаружил наш Отинен, что можно при всех не позориться: иные люди несчастливей его! Есть, есть еще отзывчивые сердца в Суоми, и вполне даже себе горячие.

Стал, короче, Отинен к Юкко домой заходить. И черт разберет раздолбаев этих лесных: не только справлял мужскую нужду, но и разрешал Золушке по-всяк резвиться с собой — вряд ли уж из любви, а только из благодарности. А Юкко был, как я говорил, поэтом щетки и гуталина, и до того у него с капралом уже доходило, что  Отинен начищенным только что сапогом, самым кончиком, проникал в Юкко сзади и с опаской (но и любопытством) наблюдал за этим ушлепищем. Следил, стараясь, как врач, только не навредить.

Не скажу, что мужики нашли друг друга, но уж точно снюхались.

Известное дело: стерпится — слюбится…

И вот, в самый такой важный для Юкко момент, когда носок капралова сапога зашершавел рантом на простате, когда она заломила сладко и Юкко выгнулся вычурно-уязвленно, Отинен возьми да и брякни:

— Я Фредди седни видал. На вокзале.

Юкко издал краткий стон. То ли: «С ума сойти!», то ли: «Да и хуй бы с ним…»

Отинен был от природы деликатный мужик, а с психами-то особенно. Деликатный, но честный (да лесорубы и все таковы). И поэтому он продолжил:

— Слышь, Юкко, с ним ведь вовсе беда стряслась! Прикинь: в рванье каком-то не нашем, в галошах на босу ногу, паршивый весь, проссанный…

Юкко содрогнулся. Отинен обрадовался: раз мужик кончил, можно теперь и о деле перетереть. И капрал осторожно потянул ногу из Юкковой задницы. Однако Юкко забился мошонкой о чисто метеный пол.

Не хочет! Ну ладно, говорить можно и в таком положении, и Отинен продолжил:

— Короче, прикинь: у него и глАза нету! Правого.

Юкко сидел на сапоге плотно и теперь неподвижно. Словно он выжидал.

— Мало, что глаза нет, еще и шифер посыпался. Не хочет возвращаться к людям, прикинь! Бомжом на вокзале дожить. Всё от позору…

— В чем позор? — спросил Юкко как-то уж очень сдержанно.

— Ну как! Был в плену у чекистов. Может, они ему там яйца отрезали? Хотя яйца вроде на месте, не говорил он про яйца-то…

Отинен замер, словно обессилев от непривычного потока слов из себя. И вновь робко шевельнул сапогом.

Юкко точно закаменел. Отинен потянул ногу на чистый воздух. Запахло говном, но это насрать: сапоги были старые, списанные, он для таких утех принес их и здесь оставлял. Уходя, Отинен переобувался. А Юкко — что он делал с оставленной-то обувкой? Тут воображение Отинена буксовало, да и было его не густо. Отинен вообще на свой счет не заносился, знал: он мужик простой, да и хуй подкачал, видишь вот…

— Измывались чекисты над ним, — докончил капрал рассказывать.

Наступила минута молчания. Отинен чувствовал, что она нехорошая.

Наконец, Юкко встал. Он подтерся, а раньше за ширму для этого уходил.

— Мне схавать всех его вшей? — тихо, корректно спросил.

Отинен пожал плечами:

— Ты ж дружить с ним хотел. Вроде как…

Капрал растерялся: он чувствовал — Юкко сейчас взорвется.

Он и взорвался:

— Пат-чему?! Я не барон, у меня нету ренты, я ветошка, блядь! Я всегда был только ветошкой, сука! У меня ничего, кроме твоего бота в заднице и твоего же опарыша в ротаке! И я счастлив! Пускай знает, скажи ему: я счастлив теперь, в отличие от него!

— Не ори, соседи услышат… — Отинен шарил глазами уличную обувку.

— Я для вас — чмо болотное! — Юкко, впрочем, не орал, а скорее, громко шипел, выгибаясь. — Я — нелюдь! А вы — люди! А я, блядь: насрали, а не вынесли!

— Да чё ты орешь, Золушка?! — прикрикнул капрал.

— Вот именно: ЗОЛУШКА! Я для вас Золушка и Бедняк! А вы все заебись, какие прекрасные со своими мизинчиками!

Отинен налился сизым и стал, пыхтя, стягивать «рабочие» сапоги.

— Вы — пиздец, все цари горы, — шипел Юкко, прыгая по комнате, как ошпаренный. — А я зола! Зола я!

Он чувствовал: хрупкая конструкция мира, так счастливо возникшая, сейчас дрожит и колеблется. И ведь он рушит ее своей истерикой. Зачем, почему, Юкко не понимал, но душа его находила сейчас жуткую отраду в этаком разрушении и предавалась мрачному ликованию.

Он схватил уличные сапоги Отинена и швырнул ему их в пупок.

Пискнув затем, Юкко ушел всей головой в свой кожаный затертый куртяк на крючке.

Отинен поскреб щеку и грудь.

— Падла ты! — заметил капрал раздумчиво. — Иваны его ломали…

Юкко плотней втиснулся в вонючую кожанку. Фуражка Отинена хлопнулась с вешалки, задев Юкко по уху.

— Не знал я, что ты такой! — Отинен восстал с дивана. — Придется ему у меня пожить.

Юкко не шевельнулся.

— «Вот пизда! — думал капрал, шагая по улице. — Если Фредди одного оставить — удавится. И этот удавится, если оставить… Заебали, блядь, а? ЗАЕБАЛИ!»

Отинен шагал к автобусной остановке. Ветер лепил к лицу мокрые листья вперемешку с первой снежной крупой.

Отинен был лесоруб, он-то уж знал, как непроста эта жизнь, как для всех опасна она.

О близкой новой войне Отинен не думал пока.

7.11.2012