Кораблик
Из сборника "Кукушка" (©1991)Бубенцы
Я в эту зиму заново рождён
для алого роскошного румянца –
и нежностью застенчивой сожжён,
учусь легко дышать, светло смеяться.
В сугробах долог скорый санный путь
– эх, расступись, да поминай, как сказку!
На лоб горячий мне морозца б чуть,
на обá глáза – чёрную повязку!
Не то ослепну: белого листа
простого наста необъятна плоскость...
Что, бубенцы, у вас на всех устах?
Обноски, ополоски, отголоски!
Другую песню напроказил день
– с цыганским солнцем низким,
полнокровным:
на выдохе не ломит пар костей,
но требует – поди, попробуй снова!
И в самом деле: что за баловство –
побрезговать весёлою забавой?
Лепи снежок, да в лоб – чтоб он, родной,
звенел всем колокольчикам на зависть!
Грошик
Опять я у весны на побегушках –
подёнщик, спешно нанятый за грошик
по скучным лицам заспанных прохожих
с утра разбрызгать пол-ведрá веснушек...
Пусть от меня шарахаются кошки
и брешут вслед бродячие собаки –
ужо я вам такие скорчу рожи,
что все ворóны сó смеху полягут!..
Я подмигну старательной девчýшке,
что на кустах расклеивает почки –
намаялась, небось, с утра до нóчи! –
и даром ей отсыплю горсть веснушек...
Махну рукой на птичий гомон глупый:
конечно, только вас и дожидались!
И усмехнусь, облизывая губы,
которые сто лет не целовались...
Подумаешь – и сам дивишься: что же,
пора бы и к хозяйке, спору нету! –
в надежде, что и ломаный мой грошик
окажется счастливою монеткой ...
Гусли
Передо мной – раскрытые дороги,
страницы непрочтённые земли.
А позади – обитые пороги,
и в окнах свет, и все сверчки в щели.
И я стою, как витязь на распутье,
не смея и не зная, как избрать
среди трёх зол – одно добро по сути,
все прочее – никчёмная игра...
Куда бежать из этого вертепа,
от свадьбы до крестин и похорон
пропитанного горькой солью с хлебом
и граем обезумевших ворон?
Сыграйте мне хоть что-нибудь на гуслях,
плесните ковш на каменку в парной –
я голову на плаху сам от грусти
сложу от этой песенки шальной.
Календарь
На земле – трава, на траве – коса.
На кустах – листва, на листве – роса.
Ветер нá-летит, тучи нá-несёт.
Дождик пó-кропит, а потом – прó-йдёт.
Солнышко опять станет в небесах.
Листья облетят, высохнет роса.
Лужи по утрам вымерзнут ледком.
Инеем кора тронется легко.
Птицы улетят, завершая круг.
Пусть себе глядят, как прекрасен юг.
Пусть летит крупой первый мелкий снег.
Жизнь сама собой заметает след.
Будущего нет, прошлое – не в счёт.
Время в тишине медленней течёт
– так, что ясно вдруг, что и жизнь – не дар,
не залог, не трюк; просто – календарь.
Отблески и блики
Отблески и блики на воде,
шорох камышей, сухой и грустный…
С удочкой на зорьке посидеть –
всё равно, что в сказку окунуться!
Ветер сдует рябь с воды волной
– а под ней, как в зеркале бездонном,
то мелькнёт с ухмылкой водяной,
то лягушка в крохотной короне.
То блеснут русалочьи глаза –
злые и холодные, как камни;
то скользнёт, как с ветки – стрекоза,
спинка с золотыми плавниками…
И под тихий плеск реки легко
наконец-то выудить с улыбкой
то, что в сердце пляшет поплавком
– и в глазах трепещет мелкой рыбкой.
Муравейник
В тишине монастырской, келейной,
на опушке соснового бора
между пнями лежит муравейник,
точно купол лесного собора.
День за днём по иголочке рыжей,
по чешуйке коры, по травинке
возводили сей храм муравьишки –
прихожане бесследной тропинки…
Что же, счастлив ваш Бог насекóмый,
не видавший от паствы обиды,
по замшелым старинным канонам
пьющий ладан безмолвной молитвы!
Зря от зависти жук-иноверец
истекает слюнóю и ядом –
разве мало в лесу разных дверец,
приоткрытых для каждого взгляда?
Кукушка
Точно медную полушку
сквозь дыру в кармане
обронив, кричит кукушка
поутру в тумане.
Но никто не отзовётся
эхом в чаще тёмной,
точно лес тайком смеётся,
не спеша на помощь.
То ли из чужого горя
выйдет чья-то радость,
то ли пусть себя позорит
– так, мол, ей и надо?
Только, ветер шустрый молча
рыщет в трáвах мятых –
то ли что найти ей хочет,
то ли – перепрятать?
Невдомёк ему, что поздно
за луной гоняться:
ночь прошла – и гасят звёзды
солнечные зайцы!
Из сборника "Ромашка" (©1992)
Наст
Так зимою холодно
на опушке лéса,
что деревья голые
ёжатся до треска.
Сколь метель ни мается,
сколь ни веет вьюга
– а не получается
выдавить ни звука!
Разве ветру стылому
только и раздолье:
точно сено – вилами,
снег трепать по пóлю.
…Но едва уляжется
наст в сугробов свитки,
лес опять покажется
праздничной открыткой.
Зима-охотница
Снéга белые страницы
– и, как многоточия,
вдалеке чернеют птицы,
точно стали в очередь.
Лес по пóяс сел в сугробах,
весь усыпан искрами –
словно жаль верхушек, чтобы
ткнуться в небо низкое…
А кругом – следы : пунктиром,
россыпью, цепочками –
будто белый свет стал тиром
с ночью-одиночкою!
И сквозь сизый стылый воздух
каждое движение –
на прицеле у мороза
хрупкими мишенями.
…Только солнце не таится,
у него всё сходится:
всё живое – дичь да птица,
а зима – охотница!
Эхо
Там, где веток частою гребёнкой
облака расчесывает лес,
солнце рыжим ласковым котенком
жмурится, мурлыкая в тепле.
А в траве густой, почти неслышно
собирая капельки росы,
ветерок бежит пугливой мышкой,
растопырив чуткие усы.
И дрожит, давясь тайком от смеха,
притаившись в ямке за кустом,
между мхами замершее эхо,
что в засаде ловит первый гром!
…Пусть листва шуршит нетерпеливо,
разве ей обещаны одной
радуги цветные переливы
после ливня в заводи лесной?
Поляна
Вокруг неё стоят кусты
и пней трухлявых обелиски
– как часовые, на посты
рассыпанные горсткой риса.
Через овраг и ручеёк
по мху к ней тянутся тропинки
– и точно выйдя на неё,
теряются посерединке.
Нет геометрии в лесý :
не заплутать бы здесь в трёх соснах,
что сами по себе растут
– без парадоксов и курьёзов.
…А потому оставь свои
предположенья за бурьяном
– и вслед за ветром повтори
все очертания поляны.
Ручеёк
Как ручеёк блестящей ниткою
петляет в лабиринте бора,
жизнь вдруг выходит не попыткою
– а продолженьем разговора.
И сквозь еловых лап сумятицу
и кружево осин с берёзой
само навстречу время катится
гудком протяжным паровоза.
Но выведав всю подноготную
лишайника и бурелома,
сродниться с нечистью болотною
трудней, чем с вечностью бездомной.
…И только взмах ресниц нечаянный
да долгий óтзвук эха в соснах
вернёт то смертное отчаянье,
зубами впившееся в дёсны.
Ромашка
Расскажи-ка ты, ромашка,
лепесток за лепестком,
что-нибудь о самом важном,
самом нужном и простом.
Кто обнимет, кто обманет,
кто оставит, кто найдёт,
кто ни спрашивать не станет,
ни другого не поймёт?
Кто держать и ждать не будет,
кто идёт по следу в след,
кто полюбит, кто забудет,
поцелует или нет?
Расскажи-ка мне, ромашка,
как выходит в жизни так:
что теряется однажды,
не сыскать уже никак?
Почему на этом свете
каждый ищет для себя
не ответы, а советы,
точно время торопя?
Расскажи-ка без утайки,
отчего и почему
все желают и играют,
а везёт лишь одному?
Если хочется поверить,
почему бы – не тебе?
Ты одна, по крайней мере,
все узнала на себе.
Из сборника "Кузнечик" (©1993)*
Тишина
Темнота крадётся чёрной кошкой
из-за занавески вдоль окна,
а по дому мышкой осторожной
ищет крошки звуков тишина.
Шорох перевёрнутой страницы
книжки, позабытой на столе,
или скрип протёртой половицы
для неё всех песенок милей.
Капельку за капелькою с крана
слизывает быстрым языком
и на мягких лапках по дивану
пробегает вслед за сквозняком...
И пускай на тумбочке у койки
тикают наручные часы:
с ними даже сны вдвойне спокойней,
словно рядом спят цепные псы.
Только тишине, живой и гладкой
верят приоткрытые глаза,
будто в самом деле всё в порядке
– и другого выдумать нельзя.
На просеке
По иглам сосновым, по шишкам,
по жёсткой шершавой траве
бежишь босиком, как мальчишка
– лишь ветер свистит в голове.
А небо распахнуто настежь
– и через него сквозняком
то сыплются звёзды на счастье,
то скачет луна пятаком...
Пусть лезут по коже мурашки
и кровь барабанит в висок,
но парусом рвётся рубашка
– и тянет пройтись колесом!
А сердце то жутко, то сладко
качает отвесом в груди:
тебе наступают на пятки
все тени, что ждут позади...
Но как ни петляет тропинка,
уже не собьёшься с пути:
лишь руки, как крылья, раскинь-ка
– того и гляди, полетишь!
И в спину дохнёт вдруг такое,
что ноги рванутся вперёд,
где в небо тянуться рукою
легко – кто тебе не даёт?
…А ночь выступает навстречу
и пристально смотрит в глаза,
и взгляд этот нечеловечий
ни с чем уже спутать нельзя.
Кузнечик
Когда застрекочет кузнечик
под плоским листом лопуха,
вдруг падает в обморок вечер,
споткнувшись во тьме впопыхах.
Вот лето уже вполовину
прошло потихоньку,
сложив
пурпурные гроздья малины
и жёлтые кисточки ржи.
Вести начинает кукушка
свой счёт уже каждому дню
– и глазу от зелени душно,
как будто без ветра – огню.
А кожа скрипит от загара
и лезет змеиным чулком,
как будто пора кокон старый
содрать – и лететь мотыльком!
Но точно раскрытую книгу,
листаешь босою ногой
траву, что спокойно и тихо
с тобой говорит о другом.
Сенокос
Позднего лета чудачество –
солнца прогорклое масло.
Небо отстирано начисто,
нé к чему глáзу придраться.
Брошенными погремушками
спелые жёлуди катятся.
Небо лежит над опушкою
мятой застиранной скатертью.
Ровною тусклою зеленью
взгляд уже сыт до изжоги.
Чудится или виднеется
– лучше руками не трогать!
Славное это язычество:
ветер просеять до донышка,
взвесить, измерить и вычистить
запахов зрелые зёрнышки.
Выловить рыбкой из омута
облако ликом невиданным
– точно из мира огромного
всё уже взято и выдано.
Весь сенокос и кузнечиков,
каждую птичку негромкую
ждать у костра поздним вечером
на посиделки с потёмками.
Звёзды выспрашивать зáполночь,
как им висится – не скучно ли?
И подбирать тихой сапою
к листьям немые созвучия.
Валежник
Время бешеной собакой
по пятам бежит по слéду,
то затеяв с тенью драку,
то шарахаясь от вéтра.
А поверх тропинки бледной
по верхушкам тёмных éлей
месяц катится последней
завалящей карамелькой…
Стылый ветер караваем
так и рвёт на ломти тучи,
крошки-звёзды рассыпáя
кучей, шаткой и падучей.
Так беги же белкой рыжей,
озорной и вороватой,
на ходý листая книжкой
весь валежник сыроватый!
Может быть, тогда минует
ночь тебя своей напáстью
– и в затылок поцелует,
отпустив из рук на счастье?
Вниз по реке
Вниз по реке на лодке утлой
плывёт июльская жара,
пока закат свечой задутой
не слепит завтра из вчера.
Сегодня здесь неощутимо:
пуская блики по воде,
оно всегда проходит мимо –
из никогда ещё в нигде.
И на пороге ночи стоя,
выглядывают светляки,
точно не зная, что такое
выходит плёсом из реки…
А может, чудищем былинным
ещё объявится теперь
Луны огрызок половинный,
как зачарованная дверь?
И пусть за ней ни тайн, ни кладов,
– а только тёмная вода,
ведь никогда спешить не надо
из ниоткуда в никуда.
Серенада кузнечика
Как покатится солнышко красное,
на закат собираясь улечься –
выйдет день самый долгий отпраздновать
лето вечером поздним на речку.
А навстречу ему, вслед за месяцем,
звёзды выбегут стадом овечьим –
и поскачет, как мячик по лестнице,
по траве лягушонок беспечный…
И пока рыбы в заводи плещутся,
комары до утрá с мотыльками
спорят – чтó им во тьме померещилось:
зверь, чужак или нечисть какая?
А кузнечик, пьянея от радости,
то затеет возню со сверчками,
то споёт от души серенаду им,
то спугнёт озорными прыжками…
Нету в небе пути, кроме Млечного –
и плывёт вниз по речке русалкой,
светлячков начиная жечь свечками,
лето в ночь на Ивана Купалу.
* шорт-лист конкурса им. С. Есенина
Из сборника "Кораблик" (©1994)**
На мосту
Стóя на мостý и глядя в вóду,
что играет рябью на ветрý,
будь покоен: всё, что происходит,
незаметно волны перетрут.
Но как пó лбу деревянной ложкой –
капелька холодного дождя:
кто-нибудь вот здесь не мог о том же
плакать после или до тебя?
Не грусти: вот вся твоя свобода –
плюнуть или в омут головой!
… Стóя на мостý и глядя в вóду,
будь доволен – тем, что ты живой.
А река течёт, и хлещет дождик;
тучка, глядя сверху вниз, дрожит –
и как по мостý спешит прохожий,
сóлнца луч по радуге бежит.
На Дворцовой
Куда ты, ангел, залетел?
Во что ты вляпался, бедняга?
На этой жуткой высоте
крыло беспомощнее флáга!
Покуда пыльной кисеёй
трепещут тучи над Невою,
земля внизу лежит змеёй
под каблуками у героя…
А ты глядишься в небесá
и только тянешь руки к свету –
как будто бы не знаешь сам,
что нет на жалобы ответа!
На то тебе и крест, и столп –
чтоб прочим было неповадно
парить поверх мятежных толп
и тень отбрасывать с досадой!
У Эрмитажа
У Эрмитажа, на ступеньках,
потёртых, треснутых и сбитых,
всё время россыпью, как деньги
на дне фонтана, спит на плитах.
И как по клавишам аккорды,
по слуху ветер подбирает
средь хлама, мусора и сора
то, что ещё блестит, играя…
А дождь по лужам хлещет звонко
и ручейков ведёт рулады,
по нóсу щёлкая легóнько
атлантов каменных громады.
Нет никаких причин для грýсти:
пройди ещё совсем немного:
здесь начинается искусство,
жизнь остаётся за порогом.
Гроза на Среднем (В.О.)
Тянет тучи на Васильевский остров,
точно мух на вонь отхожего места.
В ожидании грозы вязнет воздух –
липкий, грузный, как сопревшее тесто.
Делать нечего – придётся промокнуть,
безнадёжно дожидаясь трамвая.
От далёкого удара все стёкла
разом дрогнут, рокот бомб вспоминая.
И покатится по всем переулкам,
обгоняя первых капель досаду,
то ли буги учащённого пульса,
то ли шорох позабытого танго.
Закипая, в пузырях тонут лужи;
ветер хлюпает, в зонты тычась носом.
Из подъезда смотрит кот, как снаружи
мокрой мышью пробегает автобус.
И в глазах его, к погоде привычных,
отражаются лишь тени да окна.
Он глядит на нас, прохожих и мокрых,
как глазеют в зоопарке на хищных.
Кораблик
(песенка)
Плыви, плыви, кораблик,
как в небе облака,
где месяц тонкой саблей
свисает с потолка.
Плыви над тёмным лесом,
над быстрою рекой;
плыви смелей, как песня –
легко и далеко...
Плыви над старой мызой,
в хлеву над лошадьми,
у церкви над карнизом,
над спящими детьми.
Плыви туда, где морю
обратно хода нет,
где ждёт чудесный город,
качаясь на волне...
Плыви себе по свету,
пока не подхватил,
как бабочку на вертел,
тебя высокий шпиль!
Плыви себе беспечно,
вдогонку за судьбой -
чтоб вслед смотрела вечность
с закушенной губой.
Мосты
< Аничков >
Невеликая честь быть отлитым из бронзы,
чтоб измазанным стать голубиным помётом!
Над лимонной Невой леденеющий воздух
прошибает гранит до холодного пóта.
Как же мёрзнуть должны обнажённые парни,
что коней приучают к узде бесседéльной!
…Так дрожит первый луч, с лихорадочным жаром
темноту раздевая в горячке постельной.
А река всё течёт, мост лежит диадемой,
как на полке музейной, под небом открытым.
Кони ржут, тянут жилы герои – а время
каждый день наделяет их новой попыткой.
< Калинкин >
Там, где купол башенки гранитной
над зелёным кустиком парит –
солнце мягким, точно масло, слитком
рано утром нежится внутри.
И ему в тягучей полудрёме
под цепей старинных перезвон
чудится, что ветер неуёмный
мачтами скрипит со всех сторон…
Но шуршит, как парус над Фонтанкой,
на деревьях новая листва,
и стоит на месте мост – а склянки
пробивает утренний трамвай!
< Банковский >
Есть фонари – да нет цены им;
игра теней не стоит свеч –
и дремлют грифоны цепные,
которым нечего стеречь.
Пускай туман своим кадилом
полнóчи машет напролёт –
у них ещё достанет силы
расправить крылья над землёй!
Ведь каждый – и замóк, и ключик;
а что провисла цепь на треть –
так, может быть, оно и лучше:
терпеть приятней, чем потеть!
Месяц мой март
Каждый по-своему сходит с ума –
пусть! мне чужого – не надо…
Просто верните мне месяц мой март
в серых тисках Ленинграда.
Разве не хватит уже учинять
пытки морозом жестоким?
Тёплое сердце ничем не пронять,
кроме как дальней дорóгой!
Будет вам кошек бессонный кошмар,
будут вам нежные взгляды…
Только отдайте мне месяц мой март
в алых бинтах Петрограда!
Чтобы застывшие губы согреть,
чтобы глаза растревожить –
хочешь ли фениксом новым сгореть?
Мне – утерпеть невозможно!
…Город останется; лéта пожар
осень зальет и забудет.
Что же, запомните месяц мой март
в жёлтых песках Петербурга…
Сладкая парочка
Внутри кафе вопят детишки,
несут мороженое мамы.
Снаружи столики под вишней
– и воробей в оконной раме.
Вертлявый юноша, скучая,
по стулу задницей елозит
и в недопитой чашке чая
лениво ложечкою возит.
Напротив ёрзает локтями
старик седой и моложавый,
в костюме мятом, полотняном
и полосатом, как пижама.
Он шепчет ласково и нежно,
и улыбается бесстыдно,
и в узловатых пальцах держит
цветок, купюрою обвитый...
Он говорит ему такое,
что стыдно знать и мерзко слушать,
что топчет в грязь мечты с тоскою
– и докраснá сжигает душу.
Катькин садик
Под сенью клёнов и сирени
стоят скамеечки рядком,
где день-деньской идут сраженья
над черно-белою доской.
Тюльпаны, розы и фиалки
на клумбах дремлют до утра,
пока в вечерней перепалке
другая тянется игра.
На шабаш в сумерках лиловых
хоть в снегопад, хоть под дождём
лихая нечисть жертвы новой,
уже облизываясь, ждёт.
Здесь губят весело и быстро,
ломая веткой каждый день
надежды с чувствами, как кисти,
лишь распускается сирень…
Мне кажется, что это слишком,
когда нахальною гурьбой
ещё вчерашние мальчишки
выходят торговать собой.
Я не ханжа, и я не смею
судить, кто прав, кто виноват
– но если б жили мы честнее,
то опустел бы Катькин сад.
Не остави
Букет подснежников последних
несу к Святой Екатерине ***,
как глупый синенький билетик
надежды той, что не покинет.
Сегодня никакой не праздник:
ни мессы нет, ни литургии –
а просто небо стало ясным
и даже краски дня – другие…
И я иду просить прощенья
за всё, что сделал и – что буду,
у Той Единственной средь женщин,
что молит Бога за Иуду.
Проси Его за всех нас грешных,
земных, здоровых и болящих,
счастливых или безутешных,
живых ещё и настоящих.
И не остави нас, недужных
и прóклятых, и одержимых,
– ведь у Тебя же нет ненужных,
как бывших нет среди любимых.
** Первых семь стихотворений были отобраны на конкурс "Виват, Петербург!"
*** Костёл на Невском
Из сборника "Кувшин" (©1995)
Уроки
Раньше я думал, что педагоги – боги:
всё они знают лучше и точно скажут,
как много надо и как нельзя немного,
что хорошо, что плохо, а что неважно.
Я был готов учиться всему, что можно –
только давайте, сразу и без намёков:
проще всего сказать – разобраться сложно,
выйти к доске трудней, чем слинять с урока.
Но оказалось – много ума не надо,
силы на всё не хватит, а толку мало…
Боги сошли на землю и встали рядом,
прямо как люди, даже смешно и жалко.
Ладно, пойду я дальше искать ответы,
не на оценку, просто – на всякий случай…
Я ничего не знаю на этом свете,
а если что – то жизнь до конца научит.
Барон Мюнхгаузен
... А всё-таки он дóжил до седин
и полного собранья приключений!
И наконец, остался лишь один
– всего один-единственный, последний
никем ещё не совершённый подвиг...
Барон велит подать себе коня
чуть свет – и слуги мечутся в исподнем,
вполголоса хозяина кляня.
За суетой сквозь дрёму рыжий кот
следит с досадою и укоризной,
подставив первым лучикам живот
– и пыль мерцает, в воздухе повиснув.
Жена кричит: что, выжил из ума?
Куда ты, старый? Хватит уж, ей-Богу!
Он машет шляпой, ногу в стремена
– и прочь летит просёлочной дорогой.
Пред ним стоит прямой саксонский лес,
ячмень златой блестит в баварском поле,
лежат луга Вестфалии в росе –
и Рейн течёт, и в уши бьёт бемолем.
2.
Уже который год, как нет вестей,
и домочадцы зарастают ленью.
И если ждут кого – то лишь гостей,
давно уже не дни считая – деньги.
Раз в год жена вскрывает кабинет
узорчатым ключом, и на пороге
напоминает, что нельзя шуметь,
курить, сорить, руками вещи трогать.
Проходят гости внутрь по одному,
заранее уже благоговея.
Таблички объясняют, что к чему.
По полочкам разложены трофеи.
Дневник лежит раскрытый на столе;
в чернильнице паук сидит в засаде...
Ах, бедный Карл! Пройдёт лишь пара лет –
и о тебе начнут слагать баллады!
А за окном лес вырублен вокруг,
ячмень златой засыпан по сусекам,
на скошенном лугу кричит пастух –
и Рейн течёт, куда и тёк от века.
Листопад
Тень вéтра шатается в мокром окне,
как кошка по крыше.
Вот осень и рядом, всё ближе ко мне
– не выгнать, не выжить.
Пустой этот вечер с бокалом в руке
и всхлипом гитары.
Мне так повезло – в тишине и вине
найти себе пару.
Я больше не буду никем никогда –
и плакать не стану.
Что было, что будет – давай не гадай,
поспишь на диване.
Пусть сердце часáми стучит по груди
и бьётся наружу
– мой век позади, а зима впереди,
и жить как-то нужно.
Кто это сказал, не припомнится мне:
«печать листопада»…
Ты просто ответь – или «да», или «нет»,
точнее – не надо.
Развивая Гомера
Ахиллесу вовек не догнать черепаху,
потому что одной геометрии мало,
чтобы время измерить: где хвост, где собака –
и ахейское войско собрать на причалах.
Но когда парусами над морем Эгейским
небеса начинают грозиться устало,
от беды отвертеться никто не надейся:
будь ты царь, будь бродяга – пиши, все пропало!
Что причина войны, коли время приспело
для потешной погибели, кровь леденящей –
и то тело Патрокла, то Гектора тело
волокут по земле, точно плуг работящий!
А едва канут в Лету Афины и Троя,
и богов олимпийских забвеньем обидят –
не троянским конем, не великим героем,
а любовью мальчишки история выйдет.
Кто оплачет ошибку Приамова сына,
кто замолвит словцо про скитанья Улисса...
Нынче дорого стоило гостеприимство,
и одна лишь Елена ни в чем не повинна.
Кувшин
Тебя носили на руках,
когда бывал ты пóлон:
то – обнимая за бока,
а то и – взяв за горло.
Тебе всего пришлось хлебнуть:
воды, винá и мáсла –
но ты, до капли всё вернув,
в долгу не оставался.
Ты всё прошёл: траву в росе,
чуланы и сараи,
подвал, прилавок и музей –
от края и до края!
Шутило время над тобой,
швыряя, как песчинку –
отбитой ручки дав урок
и трещинок морщины…
А ты и рад с судьбой играть,
на черепки готовый –
как будто пальцы гончара
тебя разгладят снова!
Из сборника "Капелька" (©1996)
Капелька
Пока росинкой на листé,
едва заметной и невзрачной,
лежать приходится тебе –
куда спешить слезой прозрачной?
Как только солнечным лучом
тебя жара легóнько тронет,
ты догадаешься, о чём
шуршит трава на каждом склоне….
И пробуя прямую речь,
как неожиданное эхо,
теперь уже пора бы стечь
– и кануть в лужицу со смехом.
Но и в последний самый миг
взгляни назад вполоборота:
сейчас в тебя глядится мир –
и за тобой ныряет в воду.
Корзинка
Корзинка, полная лисичек –
шедевр особого искусства:
пускай простого неприлично,
но – вызывающего чувства!
Немножко нужно человеку:
чуток сноровки и удачи,
да зоркий глаз – чтоб видеть сверху,
что листья, мох и трáвы прячут!
Чутьё бессильно без терпенья,
как любопытство – без улыбки:
кто мелких радостей не ценит,
тем и досаднее ошибки…
А ворох листьев земляничных
и горстка ягод – дело вкуса:
корзинка, полная лисичек,
и без приправ – предмет искусства!
Под лупой
В звенящей писком комариным
полупрозрачной тишине
всё предугаданное – зримо
и узнаваемо вполне.
Как стебелёк травы под детским
увеличительным стеклом,
всё окружающее сердцу
зашевелиться помогло!
И, ненагляднее свиданья
в глухом предчувствии разлук,
всё будущее так случайно,
как горлом вырвавшийся звук...
Но чтоб не рушить равновесье,
дышать вполголоса учась,
всё настоящее чудесней
всего лишь тем, что есть сейчас.
Ясным днём
Сквозь длинную и тонкую соломинку,
зажатую, как ключик в кулаке,
темнеет небо синее огромное
– и ясный день висит на волоске.
И словно через скважину замочную,
нетрудно разглядеть в кромешной мгле
крупинки звёзд, что тают утром –
в точности,
как искры в остывающей золе...
Так вот откуда каждый вечер заново
их ветер раздувает в вышине,
колодезной бадейкой деревянною
черпнув настойку лунную на дне!
...Но заглянув одним глазком за краешек,
зачем другим ты щуришься на свет –
неужто вправду высмотреть стараешься
сиянье звёзд в росинках на траве?
Сосна
Прислонись к стволу сосны,
запрокинув голову
– точно рыба с глубины,
где темно и холодно.
Посмотри на самый верх,
где чересполосицей,
точно тени по траве,
облака проносятся…
И по лесенке ветвей,
что раскрыты зонтиком,
взгляд скользнёт, как муравей:
вдоль ствола – охотником!
…И тогда увидишь сам,
что же ловишь мушкою:
то ли солнце в небесах,
то ли ствол с верхушкою?
Прикосновение
На мостках дощатых сидя,
свесив ноги в воду,
неужели ты не видишь
тень за небосводом?
Над волной шуршит осока,
шелестят стрекозы…
Ветер бьёт в лицо, с наскоку
слизывая слёзы.
Облака плывут над лесом,
как по речке – блики;
муравей упрямо лезет
по раскрытой книге…
И как звёзды из колодца
ясным днем погожим,
зайчиков пускает солнце
сквозь листву по коже.
…Отчего же вдруг забилось
сердце, как в припадке
– будто кто дохнул в затылок
и схватил за пятки?
Ручей
Переходя босиком вброд
через ручей, что течёт сквозь
лес – оглянись, обернись: вот
ты и нашёл Рубикон свой!
Хочешь – попробуй шагнуть за
край, что отрезал себе сам:
то ли со сцены – в пустой зал,
то ли воришкой – в чужой сад…
Через плечо посмотри на
лист, что скользит по ручью вниз:
разве достанет он дó дна
тенью, что лезет во все сны?
Воду ладонью сгреби в горсть,
словно собрался её грызть
– только не пей, а в лицо брось
россыпь холодных, как лёд, брызг!
…Слышишь, как ветер во весь дух
звонкого эха понёс весть –
может, тогда и поймёшь вдруг
то, для чего ты живёшь здесь?
Паутина
Когда паутины нить,
усыпанная росой,
без ветра сама звенит
– то это всего лишь сон.
Но только такие сны
расскажут тебе о том,
за чем смотрит глаз луны
– и с кем улететь легко!
Пока паутины мост
блестит сам собой во тьме,
по капельке блики звёзд
срываются снизу вверх…
Не тронь серебристых струн
и шёпоту их – не верь:
тебя заманить в игру
не смогут они теперь!
Смотри же во все глаза,
пока есть, на что глядеть:
и ветру есть что сказать,
и небу – чего хотеть…
Откуда приходит дождь,
куда держит время путь,
что волны вгоняет в дрожь
– за-помни и по-за-будь!
Заклятье
Слова имеют силу – знаешь? –
и перед этой силой страстной
пасует время, не стесняясь,
и рвётся с привязи пространство.
Нет справедливости на свете,
но всё имеет – слышишь? – эхо,
и то, что брошено на ветер,
однажды ляжет решкой кверху.
Всё существует в самом деле;
одни случайности и чúсла
имеют – видишь? – только цели,
и никакого больше смысла.
И ты своё по праву место
в тех странных играх занимаешь,
где правила, пусть неизвестны,
но неизменны –
понимаешь?
(Все стихотворения опубликованы до 1997 года)
На смерть И. Бродского
...Обгоняя вести о кончине,
ты ещё успеешь тёплым ветром
пробежать, покуда есть причина,
по местам знакомым напоследок.
В деревеньке северной по úзбам
пошататься, скрипнув половицей;
потоптаться в нише под карнизом
с голубями в северной столице;
потрепаться с флагом полинялым
над чухонской мелкою речушкой;
помолчать в соборе над хоралом,
тем, что не пришлось, увы, дослушать;
заглянуть в канал с кормы гондолы,
постоять на площади Победы –
и в окошко ленинградской школы
постучать насквозь промёрзшей веткой.
