Господин Детектив

Господин Детектив
(Почти сценарий)
 
Глава 1 
Паровоз дал гудок, и вся цепь вагонов, дрогнув светящимися боками-окнами, медленно пошла от перрона в ночь. На черно-зеркальной платформе в мороси остался один человек. Разглядеть его лица мы пока не можем. На нем длинный плащ и ухарски модная шляпа, от влаги чуть подобвисшая.
К человеку подходит высокий парень в кожаной куртке и кожаном кепи с кокардой. Сверкающий, он кажется самим воплощеньем дождя. Мужчины сдержанно кивают друг другу, парень подхватывает небольшой чемодан гостя, и оба спускаются к серебристо-черному паккарду,
И если вы спросите, к чему такая таинственность, я отвечу: автор никогда не писал дюдиков и отчаянно боится поэтому поскользнуться на неведомом жанре. К тому же и сам он знает из всей этой истории пока только одно: время действия — 15 августа 1941 года, 22 часа 12 минут, место действия — южная оконечность Финляндской республики, обстоятельство образа действия — расследование возможного преступления в замке баронессы фон Золлендонк, богатой и молодой вдовы.
Дальше — роскошный салон авто с въевшимся запахом дамских духов, мягкая радиомузыка, размытые каплями на стекле наплывы встречных огней. Румяное усатенькое лицо шофера (ага, вон и герб на кокарде!); острый подбородок пассажира на заднем сиденье и его ротик-щель, из которого так и ждешь, что вылезет что-нибудь неприятное. Теперь самое время и улыбнуться, потому что пассажира зовут Вилли, но фамилия его Курволайнен.
Что ж, фамилия эта дика только для русского уха, на финский вкус она вполне себе ничего. Впрочем, русским сейчас не до смеха: выпуск новостей прерывается победным лаем фюрера и раскатистым, дрессированным «у-а-а!». Парень переводит приемник на джаз. В отношении пассажира такое самоуправство невежливо, но пассажир равнодушно молчит.
Парня зовут Ленарт, он шофер госпожи баронессы, и Вилли Курволайнен, следователь, не понравился ему с первого взгляда. Всей спиной и плечами изобразил он ему инстинктивный отлуп.
Лицо Курволайнена заученно бесстрастно. Допросить он успеет, всё он успеет, и вообще на всё наплевать пока…
Впереди возникают три готических освещенных окна. Они, словно островерхие фонари, на разной высоте подвешены среди черных веток в темном, промозглом воздухе.
Приехали.
 
22 часа 28 минут. Полутемный и мрачный холл, звуки голосов странно в нем искажаются, частью утопая в ковре, частью возносясь к гордым, как крылья, сводам.
Мажордом седоват, бородат, осанист, в ослепительно черном смокинге; сладкое лицо, резкая улыбка.
— Госпожа баронесса примет вас завтра, господин следователь. Позвольте показать вашу комнату, — легкий поклон, скорее, плечами, чем головой.
— Как обращаться мне  к вам?
— Мажордом Каменсааль. Вольдемар Каменсааль. К вашим услугам.
Они поднимаются все втроем по пологой, однако высокой лестнице — мажордом впереди, Ленарт с чемоданом позади. Зачем-то Вилли думает: он бреет задницу, безупречнейший этот Каменсааль.
Они идут по длинному коридору мимо вереницы доспехов. Мелковат был народец лет пятьсот назад: все какие-то мальчики.
Вилли почему-то кажется: его ведут в камеру.
— Могу ли я сегодня поговорить с вами хотя бы, господин Каменсааль?
— Логичнее было бы сделать это завтра, после беседы с госпожой баронессой, господин следователь.
«Господин», «госпожа», «логичнее»! Господи, залетел!..
Вилли оглядывается на Ленарта:
— Ну да — и с вами тоже потом…
Совсем смешался следак… Видит на кокарде в подробностях герб. Это ж башня! А подумалось сперва, что елда…
Спохватившись, Курволайнен снимает, наконец, сверхмодную свою шляпу.
 
23 часа 43 минуты. Курволайнен лежит в хрустящей постели. Удивительное дело: после сплошной готики — столько китайщины! Слишком роскошное помещение, слишком пестрое для него. И это зеркало во всю стену — зачем? Дамский какой-то будуар или бордель дорогущий, а не комната для гостей в приличном доме…
После душа Вилли принюхивается к себе. Привычный запах лавандового одеколона кажется теперь дешевым. Скромный, но солидный костюм, носки надо каждый день здесь, конечно, менять.
Плебей…
Почему ему так тревожно, черт подери, в этой заставленной ширмами, завешанной шторами комнате?.. Словно в шелковый лабиринт запихнули.
Запихнули и подсматривают.
Эти письма… «Готовится преступление, готовится преступление… Умоляю!» Три письма, одно отчаяннее другого, после —  и приглашение. Самое умное было б приехать инкогнито. Почему же настояла — официально? Чтобы боялись? Ей угрожает кто-то в замке? Или вовне? Ничего толком не написала; эх, женщина!
Может, ее убьют этой ночью. Или уже убили.
И этот Ленарт-говнюк: тотчас спинку выгнул, будто уже вогнали ему. Вилли раздумчиво бредет рукой к своему… Оставить след на баронской роскоши. Заметят, конечно. Сын одинокой мотальщицы, сколько трудов стоило образование получить. А хорошо, что нету отца, женщины спокойней относятся… Ленарт, говнюк…
Гнусноватый следак. Но талантливый.
 
16 августа. 1 час 27 минут. Вилли Курволайнен пребывает в той странной, всем нам знакомой области, где может случиться все и где бродят вперемешку живые и мертвые. И мертвые с годами — все активней. В рассеянной как бы пыли кофейного цвета (вечные дворовые сумерки?) проловы кожанЫ детства отливают вороненой сталью доспехов, что торчат сейчас за стеной вереницей торжественных пленников. Пустые, пустые внутри. За стеной — за спиной: «Слышь, стой, говорю!» Вилли почти бежит, липкое, заплеванное парнями лицо, и свои сопли до подбородка. Нагнал, мотнул за плечо на себя. Он глядит снизу вверх, в лицо Маркку, главного парня у них во дворе. Ведь это ты, ты, Маркку, им растрепал! Сволочь чернявая…
Ты. Ты. Ты.
Маркку (рассказы «Ты не поверишь!..», «Салям, Финляндия!») смотрит со странной хищной жалостью, дышит. Проводит лапой по лицу Вилли: «Не я им вякнул, Вилли, не думал даж… Хуй проссышь, откуда прочухали…»
И они опять поднимаются на чердак. Они снова одни. Вилли встает коленками на газетку. Глядит снизу на лицо Маркку. Лица нет, подбородок ходит, запрокинутый. Глаз не видать…
А надо бы!
Маркку со стонами, мелко дрожа, кончает. Вилли остается на коленях, задумчиво бродит чужым хером себе по губам. Он знает: Маркку так любит, опять весь дрожит. Глаза Маркку закрыты. Хихикнув, из-за стояка выходят Мика и Аки, близнецы. Потом Руди и Томас. Потом полицейсержант Коссинен. Этот откуда здесь?.. Он явится в жизнь Вилли лишь два месяца спустя, когда Маркку за поножовщину посадят. Тогда всех ребят с их двора тягали в полицию. Коссинен такой мощный мужик, именно бык, и сразу Вилли выделил: «Что тебе в них? Ты для них все равно не пацан. Пойми!»
Высокие сапоги, козырек, портупея Коссинена, добрый подбородок, с ямочкой, светлая, легкая челочка. «Вы переезжайте с матерью. Не надо вам здесь больше жить».
Сверкают латы, шлемы, и под каждым когда-то было лицо…
 
11.00. Курволайнен чувствует, как предательски сразу мокреют ладони:
— Госпожа баронесса?
— Просе: мадам. Я рад! — мелкая порывистая брюнеточка, руку жмет, как писали в старинных романах, «энергически». Гостиная темновата от гобелена на потолке и мореного дуба стен, и непроглядного дождя в окнах.
Жестом — в кресла у камина. Пламя дергается и шипит. Сыро, сыро здесь, — сыро!
— Стюпайте, — мажордому. Тот резко (дерзко?) вдруг лыбится; впрочем, уходит.
— Мадам, вот ваши письма. Они тревожные, но понять ничего мы не смогли. Вам угрожают, не так ли? — Курволайнен достает папку.
Мадам смотрит на папку искоса, с отвращеньем, как на змею.
— Вам угрожают здесь? Или?..
— Мнье угрожяют всюдю, мсьё!
Черт, психопатка?..
— Ради формальности некоторые уточнения, мадам. Элона фон Золлендонк, урожденная Марсен, 1919 года рождения.
— Ви слишком добри, мсьё!
— Мадам, мы стараемся! Замуж за покойника… за господина барона вы вышли в марте 1939 года?
— Теперь это грюстно, мсьё!
Полная идиотка!
— И мсьё… э-э господин барон ушел от нас 6 января этого, одна тысяча девятьсот сорок первого, года?
Вздох — естественно, глубокий:
— Ми познакомились в варьете Gallon, ЭрИк биль такой нимательни… Ах, мсьё, это била любофь!
Конечно, закатила глаза. Кстати, «ЭрИку» тогда было за шестьдесят.
Курволайнен опускает глаза, сдержанно деликатничая.
Что же за дура за такая за окаянная!.. Или просто француженка?..
— Ну так вы в полицию зачем обратились, мадам? Да еще с такими ужасными письмами! Мы думали, на вас покушенье готовится.
Глубинный взгляд некромантки:
— Ви мнье не верить? — безутешно трагически.
А мажордом этот — явно ее любовник.
Встрепенулась:
— Покюшень?! Куда покюшень?!..
Вот именно: «куда»! У таких всегда только «куда», даже не важно, «кто».
— Мадам, на мне еще четыре дела, одно убийство, одно групповое изнасилованье, я всё бросил…
— Я понимай, ви сердИться…
Разговор глухого с немым.
Или боится сказать?
ЕСЛИ НЕ СУМАСАШЕДШАЯ.
— Угроза возникла недавно?
Кивок мелкий, испуганный.
Не играет, похоже…
— Источник угрозы, по вашему мнению, в доме находится? Или вовне? Кто-то вам пишет, звонит?
— Он украль! — Пугается, шепчет. — Он украль шкатюлька, из будуар.
— Шкатулка ценная?
— Жапонуаз, une belle chose, красиви…
Курволайнен облизывает губы:
— А в ней что было?
— Бумажки, папье, докюман…
— Какие документы?
— Письма ЭрИк, ко мнье и к другим лисам.
— В них было что-то опасное, что может нанести вам вред?
— Ах, я не всё читаль!..
— А кто именно мог это сделать? Ведь, как я понимаю, никто посторонний в замок проникнуть не мог? Или все-таки мог?
— Откуда я зналь?! — беспомощно.
— Ну, хорошо. Кто мог зайти в будуар из домочадцев… из слуг?
— Слюжанки… и Вольдемар.
Ну, естественно: «Вольдемар»!
— Они взять не могли? Слуги всегда интересуются делами своих господ. Это для них типа кино…
— Кино? Это наш обший жизнь!
— И вот, когда пропала шкатулка, вы почувствовали угрозу себе?
— О, я шюствоваль ее всегда!
— И до замужества?
Надувает губки, глазки потуплены, пальцы текут по резным подлокотникам.
Полный облом.
— Мадам, мне придется опросить слуг. Хорошо?
Улыбка лучезарная, детская благодарность в глазах, мелкие кивочки, частые.
Глупенькая уличная девчонка.
Является Вольдемар:
— Завтрак подан, мадам.
Лицо каменное.
 
15.00. Уже час, как дождь кончился. Курволайнен выходит в парк — прогуляться, продышаться, собраться с мыслями. Допрос служанок не дал ожидаемых результатов, хотя именно на женщин всегда такая надежда… Похоже, они, хоть и презирают свою случайную госпожу, ничего о ней не знают. Шкатулка исчезла — и все. Но вряд ли кто-то кроме мажордома мог прочитать письма, барон явно писал Элоне ио-французски. Ленарт вырос здесь, он деревенский, зачем ему то, что он не поймет…
Солнце, виляя меж туч, пролезло лучами на огромный круг газона, и трава зазеленела свежо, по-весеннему. Вилли всей грудью вдохнул колючий от лесных запахов воздух. Счастливцы, кто всю жизнь здесь живут!
Остатки ночного сна встали в памяти: бурые кирпичные стены его детства, глухие бетонные ограды складов, горький и темноватый от угольной пыли воздух, даже снег всегда сероватый какой-то там, жеваный.
Вилли идет по аллее сосен, что опоясали газон, капли с игл постукивают по шляпе: «Думай! Думай же!» Он купил шляпу в модном магазине, купил для визита в замок, чтобы не выглядеть совсем мужланом. То есть он мужиком бы никак и не выглядел с этой своей худобой, «будто глист тебя грызет», как мама говаривала. «Крысенок» — это парни во дворе. Потом, благодаря Коссинену, съехали в пригород: домик и огород. Стало потише, но скука, скука! Всю его юность над Вилли висела скука — серой пеленой вечного сентября. Вспомнился Коссинен. Говорил: «Худышка!» Коссинену Вилли нравился, потому что так долго был телом щуплый мальчишка.
Коссинен был внимательный, честный мужик, помогал. Но Вилли тоже ведь не зевал — отличник. 
Черт, о чем это я, спохватился Курволайнен. Думай же, думай, думай же, черт побери!
Вот и зеркало в его комнате неспроста…
 
15.12. На повороте за соснами Вилли видит двухэтажную с башенками конюшню. В широких ее воротцах — очевидно конюх, плотный немолодой мужик в синем комбинезоне и резиновых забрызганным сапогах. Спелые губищи словно зажали под курносом пегий клок сена. Глаза до того бесцветны, что кажутся издали бельмами.
Вряд ли он частый гость в Элонином будуаре…
Вилли идет к нему, дотрагивается до шляпы и представляется.
Да, он конюх, хотя был и кучером у барона. Звать Арвид, фамилия Туусика, живет при конюшне.
Запах пота, навоза, одинокого (очевидно) мужчины кружит Курволайнену голову.
— Можем подняться ко мне, — разрешает конюх, словно что-то смекнув.
Они поднимаются в… Нет, это не каморка, хоть и маленькая, с косым потолком. Скорее, светелка: стрельчатое окно во всю стену, с частыми переборами. Очень чисто и скудно: кровать под деревенским лоскутным одеялом, столик с клеенкой и резное, крытое лысым красным бархатом кресло, видно, за дряхлостью отставленное из барских покоев.
Кровать проседает под конюхом, Вилли размещается в кресле. Курволайнену делается сразу нехорошо под взглядом этих бесцветных глаз, пристальных, но ничего не выражающих вроде бы. Словно две медузы к лицу Вилли прилипли. Ну же, скатывайтесь!..
— Разнюхали что-нибудь? — спрашивает конюх и сипит, свистит потрохом. Вилли понимает: он так смеется.
— Я только вчера приехал, — Вилли не хочет, но почему-то (кажется ему) оправдывается.
У Курволайнена ощущение, что конюху все про него известно. ВСЁ, понимаете?..
Внизу тихо ржет лошадь.
— Мадам… баронесса — катается верхом?
— Никуда она не катается, никак.
— Но лошадки есть?
— А куда им деваться? Они от века здесь были… Мой дед еще отца барона, который помер, возил, кучером был. Потом эти долбанные банки консервные на колесах, вонючки эти, явились… Но барон, который помер, каждое утро — на коняжку. То на Звездочку, то на Сапфира. Уважал…
— Однако барыне они ни к чему, вроде бы?
— Что к чему, что ни к чему — не приезжим судить! — отрезал вдруг гневно Арвид. — Чего еще знать хотите?
Сказать ли ему про письма? Наверно, сказать: слуги уж точно знают, зачем следователь пожаловал. Черт, что-то мешает сосредоточиться… Этот запах его, честный запах животного.
— Вы насчет писем, что ли, приехали? — опережает следака Арвид.
— Вам известно уже?!
— Да всем всё известно здесь, кучей живем, тайн друг от дружки не держим почти. А вот которые посторонние…
— Вообще-то я не по своей воле сюда приехал.
— Ясное дело: не по своей! — согласился Арвид и поскреб промежность. Ишь, захрустел откровенно, скотина…
Курволайнен почувствовал, что сильно-сильно вдруг покраснел.
— Хорошо… Что вы сами думаете про эти письма, про причину их? Барыне угрожает, по вашему мнению, что-нибудь?
— Их, чертовок, не разберешь! Угрожает — не угрожает… Дуры они, между нами, мужчинами…
Он с насмешкой глядит Вилли туда, куда пулю шлют — в самую переносицу.
На мгновенье Вилли опускает голову.
— Вы всю жизнь в замке, как я понимаю, и знавали барона покойного. Что за человек он был, что за отношения с барыней?
— Любил — дурак был!
— А она?
— А ей-то что, плохо, что ли? И сейчас ходит к нему.
— То есть?!
— Видали направо от замка часовенку? Под ней склеп… Он там под стеклянным колпаком, как живой, лежит.
— Мумия?!
— Может. и вумия, откуда мне знать, когда мы конюхи? Вроде не по-людски — как вы все ж таки полагаете? Человек помер, а его потрошат, как курицу, да в мундир, что тебе к королю. А хочет он, жмур-то, чтобы как к королю?
— «Но знает, как «вумию» делают!..»
— Может, ему хочется вообще в земелюшке раствориться, разойтись по цветкам, по травкам, может, ему жучком теперь охота побыть! — Арвид явно расходился: посмертная участь барина волновала его.
— Значит, любила, раз и сейчас ходит.
— Любила! Любит! — конюх опять забулькал утробой. — Теперь чего ж не любить?..
— А что о дворецком вы думаете?
— Гнида.
— Ленарт?
— Гнида.
— Служанки Анна и Марта Тилланен?
— Бабы.
— Кухарка Лени Вассикайнен?
— Баба.
— Не любите вы людей!
— Че их любить: не коняжки.
— Ладно, тогда на гнидах подробнее остановимся. Мне лично тоже мажордом не понравился. Деланный он какой-то…
— А шоферюга лучше, думаете?
— Кажется, не притворяется. Естественнее.
— Ну-ну!..
— Расскажите о них обоих.
— Боюсь, говном закидаю: по-другому у меня про них не получится.
— Это — и самое ценное!.. 
 
16. 24. Курволайнен выходит из широких воротец конюшни. Тучи рассеялись, небо девственно чисто, башни замка оранжево-сизой, со шпилями, сказкой горят в низких уже лучах, свинцовая чешуя на высокой кровле светится влажным матовым серебром. От замка по дорожке к Вилли шлепает Ленарт.
Они медленно идут навстречу друг другу, и в каждом их шаге, чувствуют оба, — судьба…
 
Глава 2
— Господин следователь, вас просят пожаловать к обеду.
Они медленно идут к замку, словно наслаждаясь розово-блеклым вечером, молча. Редкие капли с сосновых игл постукивают о шляпу Вилли, и красноватые уши Ленарта кажется, чутко ловят каждый такой звук. Словно юноша ждет чего-то. Черт его знает, что парень думает, но Вилли чувствует глупую неловкость при виде этого человека.
— Красивый замок, — говорит Курволайнен, чтобы что-то сказать.
— Наверно. Я с детства здесь.
— С детства водите машину?
— Вы же только что от него! Неужто он вам не сказал: сперва я был младшим конюхом, с тридцать пятого.
— Вам было…
— Пятнадцать.
— Как удобно, что вы точно помните даты. Потом барон дал вам выучиться на шофера?
— У нас такое в заводе здесь: поменьше посторонних.
— А до того кто же был шофером у барона?
— Не помню. Кто-то, наверно, был.
— Ну да, ну да… Вам трудно, должно быть: мадам так плохо говорит по-фински…
— Мы говорим по-французски.
— В школе выучили?
Ленарт опять пожимает плечами:
— Зачем притворяетесь? Знаете ведь: я был с бароном за границей.
— И мажордом — тоже?
— Вы ведь и это знаете: нет!
То-то и оно, милый мой мальчик Ленарт!..
И Вилли не удерживается, чтоб не съязвить:
— Барон доверял вам, стало быть, больше?
Вместо ответа Ленарт распахивает входную дверь перед Курволайненом.
Похоже, хрен чего выжмешь из этого паренька.
— Вам скучно здесь? — Вилли снимает шляпу. — Или вы тоже чего-нибудь опасаетесь?
— Я опасаюсь глупых вопросов, господин следователь.
 
18. 23. Вилли идет по коридору мимо череды пустых доспехов, мимо одинаково темных дверей. Толкает одну, входит.
Комната с канареечными обоями и непристойными индийскими миниатюрами на стенах. Огромное зеркало.
Курволайнен подходит к нему. В зеркале, как в окне — его «китайская» комната, блекло тает закат на кровати. Вилли осматривает раму зеркала, проводит по ней рукой, словно снимая пальцами пыль. Петли! Петли, как на двери.
Курволайнен рассматривает раму, потом слегка на нее нажимает. Зеркало вместе с рамой мягко уходит в его комнату.
В коридоре слышны шаги.
Вилли мигом перемахивает к себе и, захлопнув обманку-зеркало, бросается как бы в безмятежности на постель.
Прислушивается.
Тишина?..
Вилли достает из внутреннего кармана пиджака записную книжку с карандашиком внутри переплета. Красивая такая книжечка, где-то даже почти крокодил — тоже купил вместе со шляпой, чтобы выглядеть посолидней.
Записывает кое-что. Потом, словно спохватившись, встает, снимает пиджак, ботинки, ложится и сквозь ресницы смотрит на зеркало. На краю его рамы красный отблеск заката блекнет, сливаясь с сумерками.
В коридоре слышны шаги, мягкие, осторожные. Кто-то крадется? Что-то звякает. Шаги удаляются.
Курволайнен встает с постели, осторожно выглядывает из двери. Коридор пуст. Вилли выскакивает и пристально смотрит по сторонам. Замечает краешек записки из-под вороненого забрала.
Выхватывает его точным жестом хирурга, мгновенно проглядывает. Качает головой, усмехается.
Какая поганая у него улыбка! Кривая ползущая щель, словно сейчас и вся стена осядет.
Возвращается к себе. Плюхнулся на постель, подпрыгнул на ней, будто он на волне.
Ложится ничком. Включает радио. Вперемешку — знойно страдающие танго Карлоса Гарделя и военные сводки из России, к осени их окончательно раздолбают, этих Иванов. Наверное, надо радоваться…
Радоваться… радоваться…
радоваться…
Тоненько засипел.
Это храп у него такой?..
Можно лишь усмехнуться.
Вилли лежит тихо-тихо, тело пистоля мокро от пота. Над ним, вперемешку с Гарделем, дыхание… Ага, ага… смотри, смотри… Едва слышен шорох страниц. Скрипнула половица.
Ушел…
Курволайнен опять на ногах, поворачивает ключ в двери, потом осматривает раму зеркала, водит по ней рукой нежно, точно по женщине. Среди резьбы-завитков находит что-то, гладит еще нежнее это вот найденное и улыбается.
Потом ложится, делает приемник потише. В комнате совсем-совсем мутные сумерки, через час станет вовсе темно. Как день укоротился уже!..
Русские оставили какой-то свой загадочный «Гомель».
Карлос Гардель ехидно-страстно поет о счастье. Там пахнет кофе и шоколадом, и смуглые мучачос нудно рвут струны под кружевными балкончиками.
Вилли и впрямь задремывает.
Блазится ему хрень какая-то: будто он прикован к решетке и совершенно голый, а Коссинен, развалившись на стуле, кончиком сапога дрочит ему яйца, катает их и подкидывает, причем кожа сапога тепла, прямо живая. Между ними и это было, конечно, но сейчас Вилли хочется во сне рассмеяться над невинностью таких детских шалостей…
 
23. 31. Курволайнен возвращается к себе после ужина, открывает окно. Закуривает. Ночная свежесть заставляет его быстро закрыть окно. Раздевшись, он подходит к окну еще раз и видит то, чего ждал: огонек карманного фонаря бредет по парку. Такая почти неприметная бледно-желтая точка. Он бы ее, может, и не заметил, если б не эта записка…
 
17 августа, 11. 27. Готическая столовая, высокие кружевные спинки стульев. Неверное, смущенное облаками солнышко в стрельчатых окнах. За столом Элона и напротив нее Курволайнен, мажордом прислуживает.
Вилли:
— Мадам, боюсь, мне не удастся найти вашу шкатулку.
— Ви уверен?
— Подозревать можно абсолютно всех, мадам.
— И менья?
— Увы, мадам. Не далее, как вчера…
Курволайнен многозначительно замолкает.
— Вольдемар, стюпайте. Я ухаживать за мсьё сама.
Коротко поклонившись, мажордом скрывается в густых, как джунгли, тканых портьерах.
Элона:
— Итак, вшера?..
— Кто-то подкинул мне вот эту записку.
— Шитайте!
— «Сегодня около полуночи посмотрите в окно. Вы увидите».
— Увидеть — штё? Или кто?
— Вероятно, вас, мадам.
— ?!
— Один из слуг — не могу пока назвать вам его — сообщил мне, будто ночами вы посещаете склеп своего супруга.
— Как?!..
— И сегодня ночью я наблюдал, что кто-то гулял в этом самом направлении с карманным фонариком.
— Ах!..
— Итак?..
— Кошмар! Нет, это биль тошно не я, я запираюсь каждий нош у себя. Я же писаль вам об этом!
— Значит, в склеп вы не ходите? Но мумия — это-то правда?
— Ах, он сам захотель так!
— Но кто же там мог гулять ночью с фонариком, под дождем? Ведь ночью опять сеяло.
— Сеяль?!
— Дождик, короче, был.
— Ви меня совсем запугаль!
С кофе покончено. Вилли отодвигает чашку широким жестом (надеется он) аристократа:
— Давайте, мадам, рассуждать. Письма к вам барона могут заинтересовать только того, кто может их прочесть, кто знает французский. Ленарт знает, он сам мне сказал. Знает ли по-французски и Вольдемар? Пардон — мажордом?
— Какие-то лишь слёва. Шитать он не может.
— Уже хорошо!
— Но там были не только письма.
— ?!
— Завешань. Оно било по-фински.
Господи, что за гаденькая улыбка на рожице этого Вилли!
— Мажордом, кажется, служит в замке давно?
— Он говориль, он здесь родись.
— Так-так, так-так…
— Я говориль вам: ми все здесь — одна семья.
Вилли поворачивается к приемнику, включает рассеянно. Спохватившись:
— Позволите?..
Элона машинально кивает.
Льется бархатно отважный, умоляющий, угрожающий, великодушно обольстительный голос К. Гарделя.
 
12. 50. Черное днище авто. Ленарт в комбезе, лежа под ним, подтягивает болты.
Чьи-то шаги, ноги и голос Вилли:
— Ленарт, дорогой, не могли бы вы уделить мне минуточку?
Ленарт, многозначительно усмехнувшись:
— Говорите! Каждый делает свое дело.
— Резонно! Скажите, в каких отношениях мадам с мажордомом? Сами понимаете: для дела интересуюсь…
— Я в замок редко хожу, к шумам только в моторе прислушиваюсь.
— А они — красивая пара!
Ленарт, усмехнувшись:
— Может быть!
— И что она на ночь всегда запирается, вы тоже не в курсе?
Ленарт молча подтягивает болты, морщась словно бы от усилий.
Голос Вилли:
— А почему вы не сказали мне, что до вас у барона шоферил Вольдемар?
— Это важно?
— Важным в нашем деле может оказаться любое. Сдается мне, Ленарт, вы очень даже себе на уме. А, Ленарт?
Ленарт холодно, не оставляя работы:
— Моя фамилия Виллямяя, господин следователь.
— Из вас, я гляжу, ничего и не выжмешь, господин Виллямяя!
— А это ваше дело — клубок распутывать!
Молчание. Ленарт смотрит, наконец, на ноги Вилли. Пустота. Потом крадутся чьи-то чужие ноги.
 
13. 12. Залитая чуть желтым солнцем августа буфетная. Мажордом сосредоточенно перетирает череду хрустальных бокалов. Выражение его резкого и неприятного лица немножко взыскующее. Тихо лепечет радио: «В Берлине полагают, что Москва будет взята не позже второй половины сентября этого года». На этих словах в комнату входит Вилли.
Вилли:
— Ого! Война, похоже, идет к концу. Хорошо ли это будет для нас?
Мажордом, не поворачиваясь:
— Уж, наверное, лучше, чем если бы победили Иваны.
— А мне русских даже и жалко! Все-таки хотели счастья бедным. А ведь мы с вами, господин Каменсааль, из бедных — ведь так, кажется?
— Нельзя быть всем счастливыми.
— Ну да, ну да… Знаете, я брожу здесь по замку, как в сказке, но мне порой так, черт подери, охота напялить мой тертый кожан и забуриться в какой-нибудь погребок портовый…
— У вас очень оригинальный вкус, господин следователь.
Вилли, задумчиво:
— Как волка ни корми…
Мажордом, насмешливо, но продолжая работать:
— Вы пришли о чем-то меня спросить, не так ли, господин следователь?
— Да и просто поболтать… Вы ведь с детских лет в замке?
— Наша семья в течение нескольких поколений была связана с баронами фон Золлендонк. Моя бабка и две мои тетки работали здесь служанками, один из дядьев — повар был отменнейший.
— Дядьев?
— Прошу прощения: дядей. Я, знаете ли, человек тоже простой, как вы изволите выражаться, до шестнадцати лет жил на хуторе. Там с утра до ночи все вкалывали в поте лица, книжек вовсе не читали.
— Но потом вы попали в замок?
— Да, тетка мне помогла устроиться. Дома я работал на тракторе, и мне легко было освоить авто. Впрочем, вам, кажется, об этом уже рассказывали: я был здесь шофером сперва.
— И ваши первые впечатления — каковы они были?
— Богатые господа привыкли ни в чем себе не отказывать.
— Это же самое на плохом финском мне выдала сегодня за завтраком ваша барыня! Впрочем, какая она барыня, если уж разобраться? Дочка конюха, и думаю, там очень рано начались те еще приключения…
Мажордом, холодно:
— Позвольте мне не отвечать на ваши предположения.
Вилли, гаденько лыбясь, разводит руками:
— Ну, по долгу службы все же еще один неприятный вопрос: барону мадам изменяла?
— Попробовала бы она! У него нрав-то бешеный был. У нас на хуторе про таких говорили: с горящими яйцами, прошу уж простить за грубость.
— Да господи! Я не неженка… А почему он так поздно женился?
— Повторяю: богатые господа привыкли ни в чем себе не отказывать.
— И все-таки ведь женился!
— Он хотел наследника. Со всеми родственниками успел перессориться и не желал делать им подарка своим уходом.
— Он болел?
— Да.
— Одна из служанок поведала мне под большим секретом, что господин барон не только дамами увлекался…
— В третий раз приходится говорить, господин следователь…
— …что богатые люди привыкли ни в чем себе не отказывать! А кстати, вот Ленарт — он такой красавчик, между нами. И?..
— Как прикажете понимать ваши намеки, господин следователь? И отойдите, пожалуйста, я должен составить все это в буфет.
— Просто подумалось: брал его с собой за границу. Вот ведь вас же не брал…
— Я не завидую.
— И опять — что за профессия у меня, дьявол, черт! — нетактичный вопрос: Ленарт и мадам — они-то как?..
Мажордом, с тихой яростью:
— Имеет смысл спросить их об этом самих, господин следователь!
— Ну, я не хотел вас обидеть, господин Каменсааль! А кстати, чисто по быту: я где-то посеял ключ от своей комнаты. Существует ли дубликат?
— Во всех гостевых комнатах одинаковый замок. Ключ вам выдам незамедлительно.
— О, мерси! Но почему один-то на всех? Замок, я имею в виду?
— Прибирать так удобнее.
— А в спальне мадам — та же картина? В смысле: с замком в двери? А то она — вы же знаете — на ночь-то запирается и, может, сама не знает, что это бессмысленно…
—У мадам свой замок. Вот вам ваш новый ключ.
— Ага, ага, мерси! Видите, в этой люксовой обстановке даже я заговорил по-французски… И все же сдается мне: Ленарт был тоже его любовником…
— Что значит «тоже»?!
— Ну, кроме мадам, разумеется… Что ж, дождемся полной луны, как говорят лапландцы.
— Не понял?..
— Ночь сегодня будет ясная, и полнолуние как раз… Вы полнолуния не боитесь? Нет?.. Серьезно?.. И хорошо спите? А я и сплю плохо, и вообще опасаюсь. Знаете, у следаков такие бывают фобии — не приведи господь!
Вилли развинченной походкой идет к двери, вдруг останавливается:
— Мне вообще кажется, сегодня ночью в этом доме может произойти что-то ужасное…
Лицо Курволайнена становится жестким, требовательным.
 
Глава 3
14. 20. Вороненый шлем на старинном доспехе. Чья-то рука быстро сует в забрало клочок бумаги.
14. 22. Другая рука выхватывает этот клочок.
 
23. 05. Вилли вроде как подшофе возвращается в свою комнату. В коридоре, словно в рассеянности, дергает ручку соседней двери. Она открывается, в окне стоит спелая луна, комната пуста.
Курволайнен идет к себе. В его комнате пока темно, слышны звуки возни. Потом включается радио, от ламп приемника исходит мягкий таинственный свет, слишком слабый, чтобы толком что-нибудь рассмотреть, но все же мы видим постель, на ней под одеялом кто-то лежит. По радио передают страшные сводки с фронтов вперемешку с легкой приятной музыкой. В окно приходит луна, пока краешком.
В широком незашторенном окне среди черноты парка мы видим светящуюся точку, она приближается и исчезает.
Карлос Гардель снова поет о счастье, на коленях умоляя несбыточную мечту. Затем озабоченный голос диктора: «Наш получасовой выпуск новостей. Рейсхминистр фон Риббентроп заявил в Берлине, что после победы над Советами Европа, наконец, сможет построить социальный порядок, свободный от власти еврейского капитала и основанный на началах социальной справедливости и нетленных духовных ценностей западной цивилизации. На восточном фронте…»
Вдруг раздается дикий, ужасный крик.
Вилли мигом вылетает из комнаты: на постели была «кукла» из одеял. Он защелкивает замок, то же мгновенно делает и с соседней дверью. Несется к лестнице. В дверь за его спиной барабанят.
Курволайнен слетает по лестнице, сжимая в руках револьвер.
На пороге спальни стоит, прислонившись к косяку, Элона.
— Мадам, вы ранены?!
— Там!.. — Элона слабо машет, словно отмахивается от спальни, и сползает вниз. Вилли хватает ее за руку:
— Черт!..
Заглядывает в спальню. Огромный стенной шкаф распахнут. На виду в нем старинная японская шкатулка. У дверцы шкафа распласталось на ковре громоздкое тело конюха, из-под него натекает кровь.
Спокойный и тихий голос:
— Ни с места.
Вилли оглядывается. В дверях стоит мажордом, держа его на мушке.
Мажордом:
— Пистолет быстро, бросил!
Вилли делает растерянную гримасу и… нажимает на курок.
Грохочет выстрел, слишком громкий. Каменсааль падает как-то на сторону.
Щеку Вилли заливает кровь, он азартно вытирается рукавом.
Вилли:
— Ленарт!
Молчание.
Вилли:
— Лена-арт! Все кончено!..
Идет к двери. За ней лежит Ленарт.
Курволайнен бросается к нему, хватает за руку, в которой все еще пистолет. Кричит:
— Дьявол! Черт!.. Видит бог: не хотел! Эй, кто-нибудь! Вызовите полицию…
 
24 августа, 22. 19. Уютная гостиная средней руки. У камина сидят в креслах Вилли и Коссинен — представительный мужчина средних лет, оба в домашних халатах.
Вилли:
— Черт, как рано наступила осень! За этими русскими бомбежками мы лета так и не видели… Не идет у меня из башки последнее дело, Тинну. Столько звону, столько дыму от него! Ушли все четверо, а мы только и знаем из завещания: Ленарт в очереди на наследство стоял вторым, при условии, что Элона не родит барону законного наследника, не выйдет вторично замуж или умрет. Но остальное…
— Остальное все очень даже по-человечески. Я этого Арвида, конюха, очень даже знавал, и близко, по младости. Бык! Не удивлюсь, что у него и с Элоной крутилось, бабы таких за версту чуют не хуже нас.
— Что же ты мне не сказал?!
— Откуда я знал, что этот Арвид — тот самый Арвид, пока ты мне фамилию не назвал?! Кто ж из наших не знавал лет пятнадцать назад Арвида Туусика! Тогда он работал на ипподроме, но его выперли за какие-то махинации. Ох, он был курва! Ни баб, ни мужиков не пропускал и вообще малость на голову двинутый. Тоже какая-то травма у него приключилась еще на той войне, в молодости, он в полнолуние просил себя запирать. То есть конкретно зверем становится.
— А я подумал: мажордом был ее любовником.
— Думаю, без этого тоже не обошлось.
— Но письма?! Я же говорил тебе: в шкатулке были все записки с угрозами, она их собирала, видно. На всякий случай, как улики. И экспертиза показала, что это почерк Каменсааля.
— Вот видишь, в какое змеиное гнездо ты попал! Ее дерут оба, сами они между собой тоже любовники — это Я тебе говорю! Ленарта стопроцентно «сделал» в свое время Арвид. Чтоб лошадник этот да свое упустил!.. Там вот что, видно, произошло. Барон положил глаз на Ленарта, Арвид ему подогнал его, а Ленарт и нос задрал. Потом барон умер, а эта Элона сдуру-то и покажи завещание барона одному из своих любовников, что Ленарт де-факто тоже наследник. Но барон всю эту компанию преотлично знал, Арвида с мажордомом, в завещании сразу оговорил: если что против Ленарта будет или он, Ленарт, помрет, все отходит государству, понимаешь? Так-то бы по уму, если бы она вышла замуж за Ленарта — два наследника соединились бы, и все добро — их! Да на это она и рассчитывала, в конце концов, а эти прочухали.
— Я так подозреваю, у нее с мажордомом (а то и с конюхом) еще при бароне завязалось…
— Похоже, только зачем она инсценировала кражу завещания, если его копия у адвоката, и угробь они Ленарта, все равно наследство уплыло бы?
— Они ведь стали щемить ее, угрожать ей, конюх и мажордом.
— Все так! Убрать Ленарта они не могли, иначе бы всего лишились, а вот бабенка… Хе, бабенку-то покойник как раз и не защитил в завещании! Видать, знал цену ей… Включи-ка приемник погромче, Вильчик, скоро будет моя любимая передача.
— Любимая-нелюбимая! Мы же в клуб сегодня намылились?
— Успеем! Там до двенадцати делать нечего. Включи-включи: у меня от этого «креольского соловья»* слеза в глазу всегда и стояк в штанах по полной. Так жалко, что он погиб…
— Всех жалко, Тинну, даже Элону эту, а тем более Ленарта… Я-то сразу понял, что парень не при делах. Элона подкапывалась под конюха и мажордома, вообще мечтала, наверно, чтобы они друг дружку порезали. Собственно, так и вышло: порезали-постреляли друг дружку все, и я, дурак, поспособоствовал!.. Н-да, мажордом… да ты слушаешь ли, Тинну?! Мажордом, короче, решил использовать психа конюха, устранить Элону…
—…А сам — забуриться с наследничком, в конце-то концов!
— Ну, это последнее — только твоя догадка. Было, думаю, так: шофер и мажордом окучивали барона, оба его любовники. Барон выбрал молоденького, но между соперниками черная кошка, естественно, пробежала. Почему Ленарт и стал мне помогать, записку подбросил.
— И ловко ты ответил ему: «Ленарт, я знаю все». Почему мажордом, прочитав, психанул и впустил маньяка с фонариком в самое полнолуние, она запереться не успела, бедняжечка. Но как ты догадался, что первую записку тебе Ленарт подложил?
— Ты знаешь, Тинну, даже не интуиция. Я просто его хотел! Он был такой зимбонбон, и внутренне перпуганный…
— Шалава ты!..
Голос диктора: «Дамы и господа! Последние двадцать минут этих суток мы проведем с вами в самом изысканном обществе — в обществе «креольского соловья», незабвенного Карлоса Гарделя».
Звучит голос Гарделя, непреклонно-молитвенно-страстный.
Вилли встает, выходит и возвращается в кожаной куртке и сапогах. Прислонясь к косяку двери, смотрит на Коссинена, тот — на него. На щеке Вилли белеет крестиком пластырь.
В глазах обоих растерянный, нарастающий свет желания.
 
* «Креольским соловьем» называют короля аргентинского танго Карлоса Гарделя (1890 — 1935), погибшего во время очередного турне по Латинской Америке.
 
 
17.02.2013