Улитка

         Репейник

 
Привязалась, как репейник,
песенка без слов;
давит горло, как ошейник – 
и звенит назло!
 
Никуда теперь не деться – 
пусть себе растёт,
слово зá слово на сердце
скалывая лёд.
 
То прикинется мечтою,
то дурацким сном –
я как будто сам с собою
больше не знаком... 
 
Как не слушать, если уши 
– те же лопухи,
если ветром тянет дýшу,
словно пух с руки?
 
Рассказать кому – потеха:
«мне б твою беду!..»
Забирайте – мне не к спеху;
                       я ещё найду.

        Руки
 
Я по земле иду ногами, 
а там обычно – лужи, грязь.
Бывает, вдруг споткнусь
о камень – 
и встану, тихо матерясь.
 
Дождём умоюсь – да и ладно,
мороз прихватит – подрожу…
А почему выходит складно,
не знаю сам – и не скажу.
 
Я просто пачкаю бумагу,
перевожу карандаши – 
и рад тому среди каракуль,
что получилось от души.
 
И мне смешно, когда без спроса,
будто навязчивый совет,
на все дурацкие вопросы
выходит сам собой ответ.
 
Но толку спорить с дураками,
что честь и совесть позабыл…
Не трогать грязными руками?
Да я, вообще-то, их помыл!

             Фига
 
Меня легко читать, как книгу –  
словарь забытых детских снов.
Я не ношу в кармане фигу,
 выпрыгивая из штанов.
 
Мне просто лишнего не надо,
чужого счастья и креста -
лишь смех до слёз да горе в радость,
 всё остальное – суета.
 
И пусть однажды выйдет боком,
чем с крыши вниз и в стену лбом!
Я под дождём люблю быть мокрым,
 и за добро платить теплом.
 
Уж лучше прямиком по грязи,
 чем по кровú и головам...
А вам не пофигу ли разве?
Тогда держите: это – вам!

           Вприпрыжку
 
Жизнь истрепала меня, как книжку – 
и, зачитав до дыр,
точно под мышкой несёт вприпрыжку
сдать – и к чертям забыть.
 
Но не по мне пропадать от скуки,
мыкаясь по углам –
где никогда не доходят руки,
чтобы прибраться там.
 
Лучше сгореть со стыда от славы – 
бросьте меня в огонь!
Разве слова не имеют права
выбрать конец другой?
 
Я был бы только рад и счастлив,
если на всей земле
станет кому-то, пускай отчасти,
чуточку потеплей.

       Другое дело
 
Я думаю, что в целом свете
почти что нету никого,
кто бы себя ребёнком встретив,
смог посмотреть в глаза его.
 
Кто просто смог бы показаться
и без смущенья и стыда
себе по-взрослому признаться,
что стал не тем, каким мечтал.
 
Себя-то точно не обманешь
и нипочём не проведёшь:
гляди, малыш, каким ты станешь – 
когда немного подрастёшь!
 
Как будто в школе на оценку
стишок читая у доски,
деваться некуда со сцены – 
и негде спрятаться-таки…
 
Но, может, не в ошибках дело – 
а в том, как вскользь и не спеша,
пока росло и крепло тело,
в нём изменилась и душа?

           Живой
 
В жаркий день на пляже у залива
лучше одному, хотя есть с кем,
вяленой, но все-таки счастливой,
рыбиной валяться на песке.
 
И опять попасться на горячем,
от удара вздрогнув головой,
провожая взглядом яркий мячик
и заслышав детское: «Жив-ой…»
 
Русый загорелый голый чёртик
спросит, заигравшись на жаре:
«Дяденька, а вы когда умрёте?» 
– точно очень хочет посмотреть.
 
И прикрывшись нехотя рукою,
глядя в любопытные глаза,
хочется сказать ему такое,
что потом простить себе нельзя.

       Мороженое
 
Купил мороженое я 
ещё вчера –
и как положено, таясь,
его сожрал.
 
Ведь я же взрослый 
человек,
а не малец, 
и не по росту
языком играться мне…
 
Лежу, лижу, 
закрыв глаза,
входя во вкус –
и сам себя
на этот раз
почти боюсь.
 
А ну как жизнь 
моя была
дурацким сном –
и не прошла, 
как та зима, 
что за окном? 
 
И снова в школу
мне пора
вставать с утра, 
а мамин голос
и будильник, 
как вчера…
 
И, точно мальчик,
я, зажмурившись, молю:
не надо дальше, 
дай мне тех, 
кого люблю!
 
Но в горле комом 
то ли горечь, 
то ли крик – 
и тот же холод, 
что снаружи, 
что внутри.

          Пальто
 
Мне эта жизнь не по размеру,
как будто что-то в ней не то –
примерно так, как в классе первом
 на вырост сшили мне пальто.
 
Как будто крылья за плечами
и до коленей – рукава...
Все понимали и молчали,
 а я – терпел едва-едва.
 
Я не заметил сам, как вырос
и из себя, и из него –
но куцее пальто на вырост
 носил упрямее всего.
 
Пусть надо мной уже смеялись:
не мал рукав по локоток? –
 но как под детским одеялом,
я в нём летал, не чуя ног!
 
Жаль, что не выросли мы вместе –
пришлось его однажды снять.
…Мир оказался слишком тесен
– и для него, и для меня.

        Нелепые сны
 
Зачем только снятся мне сны, 
в которых всё просто и ясно – 
и нет ни беды, ни вины, 
а жизнь, точно праздник, прекрасна? 
 
Как будто бы в них неспроста
мир больше, чем есть, настоящий –
хоть в нём есть своя суета
и несправедливость изящней?
 
Но если мне память не врёт 
(в чём я до конца не уверен), 
то каждый из снов наперёд
всю жизнь наяву перемерит. 
 
Проснуться – как будто пропасть, 
и с тяжестью быта похмельной
тянуть свою лямку с утра
с одною единственной целью:
 
дожить до себя самого, 
того, что во сне верит в чудо –
жалея лишь, что ничего
от грёз наяву не разбудит.

       Письмо
 
Я сам себе пишу письмо -
и в зеркало гляжу, 
а там знакомый облик мой
кривляется, как шут. 
 
Он хулиганит, как в окне
мальчишка озорной -
и кажется невольно мне, 
что он и будет мной. 
 
Он пишет всё наоборот, 
привысунув язык, 
как будто дразнит или врёт, 
как сызмальства привык. 
 
Он корчит рожи без конца
и путает слова, 
его и моего лица
не разобрав едва. 
 
А я пишу карандашом
- и верю лишь в одно:
что в нём себя со всей душой
увижу сквозь окно.

      Парад планет

         (песенка)
 
Каждый живёт на своей планете,
молится небесам:
можно разочек на этом свете
жизнь себе сделаю сам?
 
Каждому нужно не так уж много:
меньше, чем целый мир – 
жизни не хватит на все дороги, 
чтобы пройти по ним.
 
Сколько удачей судьба не бáлуй,
толку-то – с гулькин клюв:
ведь всё равно всего будет мало,
хоть разотри и сплюнь.
 
Раза бы три, может быть, хватило,
чтобы оставить след,
словно падучей звездой, от силы
скрасив парад планет.
 
Но, слава Богу, никто не властен
жребий переиграть – 
детство своё и любовь, и счастье
по одному собрав.
 
            Улитка

Мне ничего никто не обещал –
ни счастья, ни богатства, ни удачи.
Я радость нахожу в простых вещах,
 и не надеюсь, не боюсь, не плачу.

Я ничего у жизни не просил,
а от судьбы никак не ждал подвоха.
Как мог, любил, пока хватало сил,
 и всё сносил без лишнего упрёка.

По мне, так всё равно, чего хотеть –
а разница лишь в том, как добиваться...
А я пишу на фиговом листе,
 и не ношу на голом сердце панцирь.

Ведь всех нас ждёт одно, как ни крути –
что в гору лезь, что опускайся в яму.
Осталось лишь, не сбив себя с пути,
 ползти вперёд улиткою упрямой. 

           Прогулка
 
Только на тебе весь мир и держится:
на одной уверенности в том,
что однажды выйдет по небрежности
из тоски и нежности потом.
 
Как прогулка по большом городу,
всё тебя стремится сбить с пути,
прямо шаг за шагом по которому
одному тебе дано пройти.
 
Через все дорожки с тротуарами,
перекрёстки, лужи или снег,
мимо фонарей, оград и зарослей – 
выбирай, куда тебе видней!
 
Где там в одиночку вдоль забора и
с тонкой длинной палочкой в руке,
перемигиваясь с светофорами,
детство пробегает налегке?
 
Но не бойся: скоро всё закончится,
как маршрут трамвая кольцевой – 
ведь билет счастливый одиночества
каждому судьба подарит свой.

     Промокашка
 
Заболтался я на свете,
затерялся невзначай – 
и никто мне не ответит,
где теперь и что сейчас.
 
А куда деваться дальше –
больно надо наперёд
тупо тыкать в небо пальцем
или ждать, пока пройдёт!
 
Знать, судьба моя такая: 
не успех и не уют –
а идти, куда послали,
или брать, чего дают.
 
И не страшно, что неважно,
где и как без лишних слов
промокашкою бумажной
век трепать меня готов.
 
Ведь слезами или пóтом
не испачкаешь души –
лучше грешным быть, 
чем подлым,
и изгоем, чем чужим.

         Часы
 
Каждую секунду на планете
кто-нибудь рождается на свет,
кто-то – между жизнью или смертью, 
а кого-то больше просто нет.
 
Стрелочки бегут по циферблату,
отмеряя каждому своё: 
счастье, горе, скуку или радость –
как кому попало повезёт.
 
Будто всем на этом свете белом
жизнь бесценным даром не дана,
для чего – кому какое дело, 
если смерть обещана одна?
 
То ли нас неимоверно много, 
то ли тесно стало на Земле, 
чтобы всех любить, подобно Богу,
и, как человеку – пожалеть.

        Холодок
 
Шаг за шагом, день за днём
растворяешься во всём. 
Привыкаешь ко всему, 
и к себе, как к самомý.
 
Собираешь по кускам, 
что сумел и отыскал, 
а когда не повезло – 
лезешь нá рожон назло. 
 
Выбираешься на свет, 
ищешь то, чего здесь нет. 
Повторяешь про себя
то, что вслух не говорят. 
 
Так и учишься, как врать, 
ждать и сам с собой играть, 
будто сверху всё видней, 
хоть и падать вниз больней... 
 
Вот и вылез из норы, 
вот и вышел царь горы, 
а в затылке – холодок:
сам себя сберечь не смог.

        Прятки
 
Режет небо самолëтик 
ровно пополам:
тут одна лишь тучка ходит, 
солнце киснет там. 
 
Ветер тихо раздувает
тонкий рваный след... 
Я так больше не играю
в этот белый свет. 
 
Этот шёпот или ропот 
слышать не хочу:
это мир сорвался в пропасть,
а не я - лечу!
 
От греха глаза закрою, 
руки разведу -
в холуи или в герои
я не подойду. 
 
И пускай не всë в порядке
с веком и судьбой, 
я играть не стану в прятки
даже сам с собой.

         Шрам
 
Давай-ка сразу без обиды, 
обмана и обиняков:
чего трепаться, жизнью битым, 
как быть собою нелегко?
 
Несложно быть простым и добрым, 
не притворяться и не врать – 
на самом деле, так удобней, 
и это вовсе не игра. 
 
Не надо зря жалеть и злиться, 
и глупо ревновать меня – 
ведь проще некуда влюбиться, 
чем самого себя понять. 
 
Я не красивый и не умный, 
а просто-напросто – живой, 
и что досталось на векý мне – 
как шрам от раны ножевой. 
 
А он немножко портит кожу
не хуже рожиц и морщин,
и не мешает, как серёжка,
быть одному среди мужчин.
 
У каждого – своя дорога, 
и путь, и опыт, и судьба…
Ты не спеши: ещё немного – 
и всё пройдёт, как боль в зубах.

        Камертон
 
Я постепенно превращаюсь
в поспешный штрих и беглый звук,
как бы заранее прощая,
что происходит наяву.
 
Как сладко, больно и приятно
давать попробовать себя, 
всего от пальцев и до пяток, 
струной дрожащей теребя!
 
И, слизывая капли пота,
ловить наощупь всхлип и стон
всем телом, точно ровной нотой
поющий гулко камертон.
 
А всё, что раньше приключилось,
случилось словно не со мной – 
и ничему не научило,
лишь было стыдно и смешно.

          Чайник
 
На кухне с шумом закипает чайник,
а я готовлю завтрак на двоих – 
и нехотя задумавшись, случайно
вдруг режу себе палец до крови́.
 
И отмахнувшись зло от занавески, 
роняю капли в ряд на бутерброд – 
и слизываю с пальца кровь, по-детски
от боли морщась, сунув себе в рот.
 
Ты сразу тащищь пластырь и зелёнку – 
без слова, как положено врачу – 
заклеиваешь ранку, как ребёнку,
и мне целуешь руку… Я молчу.
 
Как будто впрямь боюсь проговориться, 
залившись, точно чайник со свистком,
что можно снова невзначай влюбиться
в того, с кем ты давным-давно знаком.

          Пятки
 
Наверное, со мной не всё в порядке –
но и нарочно выдумать нельзя
то, как меня твои заводят пятки,
колени, локти, пальцы и глаза.
 
Ты можешь снова наголо побриться,
махнув рукой небрежно: «отрастёт!»,
не глядя, как меняет время лица
и пузиком становится живот.
 
Пожалуйста, не будь со мной так ласков,
как будто с хрупкой вазою в руках – 
меня и так твой пыл вгоняет в краску 
и сердце от щекотки жмёт не в такт.
 
Ты любишь поцелуи и объятья,
ронять в подмышки нежные слова́ – 
не замечая даже, что мне хватит
тебя касаться краешком едва.

         Признание
 
Слушай, я не знаю, что ответить.
Мне с тобою просто хорошо.
Я готов всю жизнь до самой смерти
счастлив быть, что я тебя нашёл.
 
И пускай похвастаться мне нечем:
за свои уж сорок с лишним лет 
не любил я никого из женщин
и мужчин, наверно, тоже – нет.
 
Да, меня всегда любили парни.
Я старался честным быть в ответ. 
А теперь, наверное, стал старым
– и никто не глянет мне вослед.
 
Только ты – совсем другое дело.
Я не знаю, как это сказать.
Я тебя хочу не только телом,
даже если в душу лезть нельзя.
 
Я не виноват, что был красивым,
рыжим и смешным, других дразня…
Если хочешь – будь со мной счастливым.
Если можешь – то прости меня.

(2019)