Ты и я

Глава 1

Провал жил во мне, словно орган. Я чувствовал, как он
пульсирует в унисон с моим сердцем, поддерживая во мне
жизнь, даже когда я этого не хотел.
Поздно ночью этот провал извивался, обвивая мои лёгкие и
сжимая всё внутри. Я просыпался, вцепившись в грудь,
отчаянно пытаясь нащупать эту тварь, что жила и корчилась
во мне. Обвивает ли она моё сердце? Устроилась ли в
животе? Скользит ли вниз по ноге? Вьётся ли по руке?
Если бы я мог найти её, может, я бы вырезал эту
пульсирующую массу, что всё портила.
Но если бы я вырезал свой провал, осталось бы от меня хоть
что-то?
Я был человеком, рождённым для одиночества. Может, моей
первой ошибкой было то, что я пытался жить своей жизнью.
Может, лучше было бы остаться лишь воспоминанием —
проклятьем, отгрызенным куском, никчёмным мужиком,
сбежавшим от своей женщины и ребёнка.
Что можно сказать о человеке, жизнь которого была бы
лучше, если бы он вообще в ней не участвовал?
Движение передо мной замерло. Пробка из застрявших
машин тянулась от красного светофора и упиралась в шоссе.
Я застрял где-то на съезде. Лишь немногим удавалось
протиснуться через перекрёсток, когда загорался зелёный.
Мне нужно было только добраться до пересечения. Один
поворот направо — и я бы выбрался из этого кошмара.
Часы на приборной панели отсчитали ещё минуту. Машины
впереди не двигались уже три минуты.
Кто-то сзади просигналил. Конечно, мы все тут собрались,
чтобы позлить того, кто застрял семнадцатью машинами
дальше, с задом, торчащим в потоке. Я бросил взгляд в
зеркало заднего вида, опершись локтем на окно грузовика.
Сигналь дальше, приятель. Это ускоряет светофоры.
Прошла ещё одна минута. Чёрт. Тренировка началась пять
минут назад. Эммет не знал, что я приеду, так что он не
расстроится, если я не появлюсь.
На самом деле, он будет в ярости, когда я всё-таки приеду.
Я не мог сделать ничего правильного для своего сына. Всё
вызывало у него одну и ту же реакцию: угрюмый взгляд,
мрачный косой взгляд, захлопнутая дверь. Он не хотел
говорить. Не хотел ужинать со мной. И уж точно не хотел
проводить вместе больше времени, чем необходимо. У нас
были только случайные контакты — те, которые происходят,
когда делишь с кем-то четыре стены и крышу, и ничего
больше.
В этом он пошёл в свою мать.
Больше всего Эммет не хотел, чтобы его мать умерла.
Честно? Он, наверное, предпочёл бы, чтобы умер я.
Он также не хотел переезжать на другой конец города, но
нам повезло найти там тесный и старый таунхаус — на краю
Ласт-Уотерс, еще и в пределах школьного округа. У нас
осталось не так много денег после того, как все долги были
выплачены.
В соседней полосе образовался просвет благодаря
водителю, уткнувшемуся в телефон. Я рванул свой грузовик в
эту брешь, небрежно махнув рукой в знак благодарности, и
проскочил через три полосы движения. На заправку, мимо
«Макдоналдса». Я проехал мимо первого съезда, как будто
это сделало бы моё нарушение менее заметным. Я же не
выбрал самый прямой путь, офицер.
Конечно, копов поблизости не было. Дорожное движение в
районе Далласа порождало аварии быстрее, чем кролики
появлялись на свет, и у полиции было чем заняться, кроме
как следить за перекрёстками и ловить тех, кто срезает путь
через парковки.
Никто меня не заметил, а если и заметил, то никому не было
дела. Мне даже не посигналили.
Если бы можно было подвести итог моей жизни, то,
наверное, он был бы таким: «Никому нет дела до тебя, Люк».
Если бы я исчез с лица земли прямо сейчас, единственным
доказательством моей пропажи было бы сообщение от сына
через пару дней с требованием объяснить, почему я до сих
пор не купил молока.
Передо мной возвышалось здание старшей школы Ласт-
Уотерс. Сама школа была огромной — один раскинувшийся
кампус обслуживал наш город и поселения вокруг него.
Школа была построена в классическом техасском стиле из
красного кирпича (и его было много) и спустя пятьдесят лет
больше всего напоминала тюрьму.
Футбольный стадион был гордостью школы и затмевал
всё в нашем пригороде. Это было сделано намеренно и
закреплено постановлением мэрии: ничто не должно быть
построено выше верхней трибуны стадиона Ласт-Уотерс.
Это постановление было обещанием остальному Техасу: наш
город — футбольный город, и наша школа будет выпускать
великих игроков.
(прим. переводчика – речь идет об американском футболе)
Стадион был построен в форме чаши: сторона хозяев
уходила ввысь на четыре этажа, а скромная сторона для
гостей — всего на два. Архитектурно это был настоящий
техасский вызов. А ещё это было решение округа после
осознания того, что можно удвоить доход, если увеличить
число мест на стороне хозяев. Это было мудрое решение. На
каждой игре все места были заняты. За последние два года
я ни разу не смог купить билет, чтобы увидеть, как мой сын
участвует в домашних играх, будь то в основной команде или
команде юниоров. Как и другие неудачливые родители, не
спланировавшие заранее, я торчал на парковке, слушая
диктора. Если уж совсем приспичило — а мне приспичило, —
я мог ошиваться у ворот в зоне тачдауна и пытаться
разглядеть что-то сквозь кусты, которые высадил округ,
чтобы закрыть обзор.
В 17:17 во вторник футбольная тренировка была в самом
разгаре. С парковки слышался рёв тренеров, свистки и
глухие удары мячей.
На этот раз ворота в зоне тачдауна были открыты. Неужели я
мог просто войти? Не для того, чтобы посмотреть тренировку
великой команды Ласт-Уотерс Родео Райдерс?
В Техасе было несколько старших школ, которые были
известны как фабрики национальной футбольной лиги, и наш
маленький городок изо всех сил старался попасть в этот
список.
Если выехать на час из Далласа-Форт-Уорта, вы наткнётесь
на плоскую полосу техасской прерии, где группа усталых
путников, путешествовавших на запад, остановилась на
берегу нашей реки, решив дальше не идти. Поселение,
которое они основали, называется Ласт-Уотерс —
незамысловатое название, данное из-за того, что западная
тропа, по которой они шли, пересекала последний изгиб реки
на краю их поселения.
Пыльное скопление домов,
построенных ими, теснилось вокруг торгового поста и этого
речного изгиба. Оно было последней точкой на карте для
переселенцев, отправлявшихся на запад за своими мечтами
и всеми теми давнишними обещаниями, которые им когда-
то дали.
Наша городская площадь — настоящий антиквариат Дикого
Запада — с торговыми постами, коновязями и зданиями с
фальшивыми фасадами.
Все это поддерживалось комитетами по сохранению истории.
Город красивый, как с открытки. На западе, за рекой, протекающей
через Старый город, раскинулась бесконечная прерия и бескрайнее небо.
Ласт-Уотерс был расположен достаточно близко к Далласу,
чтобы считаться пригородом — если сильно растянуть это
понятие, — и достаточно далеко от города, чтобы те, кто
любит такие выражения, называли его «настоящим
Техасом». Настоящий Техас, конечно, был мифом. Я родился
и вырос здесь. Вырос в Сан-Антонио, учился в колледже в
Лаббоке, а жизнь свою прожил под Далласом. Ласт-Уотерс
был таким же техасским, как и все места, где я жил. У нас в
черте города было три органические фермы и зарядные
станции для электромобилей у продуктового магазина. В
магазине я мог выбрать коровье, соевое, миндальное, козье
или овсяное молоко. Наши школы и районы были
разнообразными. Настоящий Техас — это живи и дай жить
другим. Открывай двери для незнакомцев. Будь вежлив: «да,
мэм» и «нет, мэм». И болей за Родео Райдерс.
Это не то место, куда бы занесло такого странного парня, как
я. На самом деле, это было полной противоположностью
тому, что я представлял себе в юности, будучи панк-
подростком, который думал, что знает всё. Я насмехался над
такими местами, смеялся над их благопристойностью.
Фальшь, фальшь, фальшь, думал я. Меня бы и мёртвым не
затащили в такое место. А потом я делал ещё одну затяжку
из бонга, забывал про очередное домашнее задание, а мои
учителя и родители качали головой и говорили о
растраченном потенциале и загубленных талантах.
К двадцати двум годам дым травки наконец-то
выветрился. Реальность схватила меня за яйца за три
недели до дня рождения, в последнем семестре колледжа. Я
еле тянул пятый год обучения с успеваемостью ниже
среднего, меняя специальности — искусство, история
искусств, философия. Я не знал, чего хочу, кроме того, что не
хочу ни того, ни этого, ни вон того.
Моя тогдашняя девушка, Райли, сказала те самые два слова,
которые навсегда меняют жизнь любого мужчины: «Я
беременна».
Мы с Райли были неподходящей парой для того, чтобы стать
родителями. Нам не стоило быть вместе, а уж тем более так
безрассудно смешивать наши ДНК.
Ни один из нас не блистал дальновидностью.
Когда мы познакомились, я не был самым счастливым
человеком из-за того, что уже второй раз пытался учиться на
искусствоведа. Я сбежал с занятий на панк-рок-концерт за
пределами кампуса и пробрался в бар — мне ещё не
исполнился 21 — и тусовался в тени, стеснительный и, как
всегда, стараясь держаться особняком. Я спрятал косяк в
ладони, пытаясь сделать это незаметно, хотя в этом не было
нужды. В том месте все курили.
В середине первого сета ко мне подкралась самая красивая
девушка, которую я когда-либо видел. У неё было серьёзное,
суровое выражение лица, такое строгое, что я подумал, будто
она агент ФБР, ЦРУ или кто-то покруче, чем местный коп,
который поймал меня за проникновение в бар с фальшивым
удостоверением. Моя паранойя увеличивалась с каждой
секундой, пока она на меня смотрела.
«Можно затянуться?» — спросила она, и один уголок её губ
приподнялся в улыбке.
Я пропал. Отдал ей остаток косяка и попытался подобрать
челюсть с пола.
Райли училась в аспирантуре по математике, писала
диссертацию о сверхсингулярных простых числах, пытаясь
решить нерешаемые уравнения. Она сказала, что ей
нравится, как шахматный узор на моей кепке складывается в
простое число чёрно-белых линий. Я сказал, что мне
нравится, как она покрасила нижнюю часть своих светлых
волос в фиолетовый. Её чёлка была ровно подстрижена, в
ретро-стиле, задолго до того, как это стало модным. Она
была сама по себе, жила по своим правилам. Я был
очарован. Час спустя мы уже целовались в туалете.
Той ночью я пошёл к ней домой и, по сути, больше не
покидал её постель. Год спустя, после сотен ночей,
проведённых за курением, сексом, разговорами о
философии и критикой современного мира, Райли сказала,
что беременна.
У меня было четыре месяца, чтобы взять себя в руки. Я мог
закончить колледж, если бы не валял дурака. Раньше я
планировал сачковать и умолять родителей оплатить ещё
семестр-другой, но теперь это был не вариант. После всех
моих метаний единственной доступной специальностью
остался профиль «общие исследования».
Днём я сидел в студенческом центре, просматривал
вакансии и тренировался проходить собеседования. Состриг
крашеные чёрные волосы, дал им отрасти. Вынул кольцо из
губы и серёжки.
В итоге нашёлся кто-то, готовый меня нанять. Работа была
начального уровня, недалеко от Далласа, в семи часах езды
от нашего колледжа. В день, когда мне предложили работу, я
сделал Райли предложение. Мы поженились в суде в среду.
Райли была на восьмом месяце, когда мы загрузили всё
наше имущество в хэтчбек, который я купил накануне.
Женщина, продававшая машину, отдала мне старое
автокресло бесплатно, увидев нас с Райли, когда мы пришли
платить наличными за её развалюху. Каждые час я
останавливался, чтобы долить воду в радиатор.
Мы осели в Ласт-Уотерс. Этот город выбрала Райли. Она
сказала, что там хорошие школы и сильные STEM-
программы.
Мне название показалось поэтичным и
мечтательным. Нам обоим нравилось, что дома там были
дешевыми.
Ребёнок — это мощный пинок по совести мужчины. Я
готовился: мастерил кроватку, красил детскую, читал книги о
младенцах, начал работать с девяти до пяти, но ничто не
подготовило меня к моменту, когда я впервые взял на руки
своего сына, Эммета.
В тот момент мужчина принимает мгновенное решение: ты
держишь вечность в своих руках и смотришь в длинный
чёрный ствол оставшихся дней. Выбирай сейчас: станешь ли
ты мужиком или сбежишь? Пути назад нет.
Я баюкал Эммета и плакал от радости, мне впервые
казалось, что моя жизнь обретает что-то по-настоящему
особенное.
Как же я ошибался.
Но Эммету я был предан. Мне очень нравилось быть его
отцом. Когда он был маленьким, я смешил его кучей
дурацких акцентов и голосами выдуманных персонажей. Я
был русским или немцем, пока мы плескались в ванной,
австралийцем, когда он чистил зубы. Уложив его в кровать, я
брал книгу и читал, смешивая все голоса, какие только мог
изобразить.
Я изображал героев мультфильмов, которые мы смотрели по
субботам, лёжа на диване и поедая блинчики с шоколадной
крошкой. После мультиков мы рисовали за кухонным
столом, разложив раскраски, бумагу и карандаши. Я
обклеивал свой офис рисунками Эммета, а его кровать —
своими набросками для него.
Проблемы с Райли начались рано и жёстко. Когда мы уехали
из Лаббока, она была полна решимости закончить докторскую.
Два года она совмещала уравнения и
доказательства с младенческими капризами Эммета. Я,
приходя с работы, сразу брал его на себя, а она уходила в
кабинет, закрывая и запирая дверь. Мы быстро отдалились.
На тренировке Эммета по футболу было много людей.
Трибуны заполнили родители, наблюдавшие за командой.
Некоторые принесли холодильники и одеяла, будто
устраивали пикник. Младшие братья и сёстры носились по
ступенькам стадиона. Я стоял у ворот за конечной зоной. Не
был уверен, моё ли это место. Нет, я знал, что мне там не
место.
Я осматривал поле, выискивая глазами майку с номером 99.
Мы с Эмметом выбрали этот номер вместе, когда он
перешёл из детской секции в младшую футбольную группу.
Он раскрашивал свою книжку с Далласскими Ковбоями, а я
пытался запечатлеть на скетчпаде изгиб его улыбки, Эммету
тогда было пять лет.
— Какой номер выбрать, пап?
— Бери 99.
Каждый раз, когда он спрашивал почему, я придумывал
новый ответ. Потому что можно тусить, как в 1999-м. Потому
что девятка — самый крутой номер, и их целых две! Ему было
пять, и таблица умножения ещё была загадкой. Потому что я
люблю тебя девять на девять. Знаешь, сколько это? Он уже
смеялся, качал головой, глядя на меня, будто я был достоин
всей любви в его глазах. Это бесконечность, приятель. Это
навсегда.
Почему он оставил 99? Между пятью и семнадцатью прошло
много лет. Он мог сменить номер в любой момент. Я всегда
ждал, что он это сделает.
Вот он. Я нашёл сына у боковой линии — он работал с одним
из тренеров. Дышал тяжело, шлем снят, спутанные светлые
волосы, мокрые от пота, падали на глаза. Как всегда,
хмурился, но слушал тренера. Слушал внимательно. Кивал. Я
видел, как его губы произнесли: «Да, тренер», — прежде чем
он надел шлем и побежал к товарищам по команде.
Мои знания о футболе ограничивались обрывками, которые
я впитал через игры Эммета. Футбол был для меня загадкой.
Спорт никогда не был моим. В детстве я плакал, когда меня
выбирали в команду по кикболу. Другие мальчишки таскали
в школу бейсбольные перчатки и футбольные мячи. Я нёс
цветные карандаши. Искусство было моей жизнью, и я
вырос тоскующим, задумчивым парнем, который уносился в
облака мазков красок Моне и вихрей Ван Гога.
В Техасе есть традиция — отдавать сыновей в футбол с трёх-
четырёх лет. Футбол — это старая добрая техасская религия,
а огни пятничных вечеров — наши храмы. Когда Эммету
было четыре, я не думал, что он станет звездой. Дети в этом
возрасте просто очаровательны: бегают кругами в
футбольной мини-форме и в шлемах, из-за которых ничего не
видно. Игра — это беготня, тренеры подбрасывают мяч снизу
в кучу-малу детей. Большинство там ради апельсиновых
долек и мороженого после матча.
Райли научила Эммета ловить и бросать мяч. Гениальный
математик и бунтарка поп-культуры, она была настоящей
техасской девчонкой. Выросла с косичками, болея за
братьев, которые громили соперников под огнями стадиона
Керрвилля. Она разбиралась в футболе так же хорошо, как
понимала алгебраические уравнения.
Если бросить мне футбольный мяч, он угодит мне прямо в
лицо. Я понятия не имею, как его ловить. Как держать.
Однажды я попробовал бросить — мяч ударился о забор и
улетел в соседский двор, крутясь, как летающая тарелка.
Признаюсь, я испытал краткий приступ страха, когда
тренеры малышей начали говорить, что у Эммета «большой
потенциал». Что они знают, думал я. Ему шесть. Какой
потенциал в футболе в шесть лет?
Но потом Эммета забрали из команды первоклассников Lil’
Riders и перевели в команду округа, участвующую в
отборочном турнире.
В четвёртом классе его пригласили на общештатный сбор
для средней школы Техаса.
К восьмому классу Эммет стал лучшим лайнбекером штата.
В первом классе старшей школы он был основным игроком
в младшей команде и получил приглашение на тренировки
старшей, чтобы «подготовиться к переходу».
Райли всегда была рядом. Она украсила джерси его номером
и написала блестками его имя на спине. Футбол был их
миром, куда меня никогда не приглашали, их особой связью,
связью матери и сына.
Это не так уж ранило, пока Эммет всё ещё смотрел со мной
мультики на диване или рисовал за кухонным столом. У нас
было наше время, он всё ещё был моим маленьким другом.
Но Эммет вырос, как все дети. Рисование сменилось
домашкой, мультики — субботними играми, а жизнь
заполнилась тренировками после школы. Вдруг времени не
осталось ни на что, кроме футбола.
А значит, в жизни сына не осталось времени для меня.
Я пытался учиться. Однажды попросил Райли объяснить мне
футбол. Я представлял, как мы уютно устроимся на диване,
как когда-то в её комнате в общаге. Она бы рассказывала
про дауны, ярды, игру на проход или бег. Я отчаянно хотел,
чтобы меня пустили в их секретный мир.
«Не могу поверить, что ты этого не знаешь», — вот и всё, что
сказала Райли. — «Ты же из Техаса, разве нет?»
Презрение в её голосе заставило меня съёжиться. Я больше
не пытался.
Жизнь была далека от идеала, но она была. Между мной и
Райли зияли глубокие трещины. То, что нас когда-то
притягивало, со временем стало отталкивать. Я считал её
холодной, бесчувственной, отстранённой. Я чах в пустыне,
лишённой тепла. Она думала, что я слишком эмоционален и
не знаю, кто я.
Адреналин и раздражение сменились усталостью, а
усталость — избеганием и отступлением. Мы отдалялись. Её
недовольство горчило, становилось ядовитым.
Разрасталось, как раковая опухоль. Мы были как кометы,
кружащие вокруг сына, которые старались не пересекаться.
Не видеть друг друга, не говорить, даже не смотреть друг на
друга в нашем доме.
«Разберёмся позже», — твердил я себе. После сезона, после
учебного года. Эммет ещё ребёнок. Разберёмся со всем
позже.
Эммету исполнилось десять, потом двенадцать, потом
четырнадцать. Пубертат натянул и оборвал последние нити
нашей хрупкой связи. Эммет уклонялся от моих утренних
поцелуев в макушку, захлопывал дверь ванной перед моим
носом, когда я пытался разрядить обстановку своим
корявым австралийским акцентом, пока он чистил зубы. Не
только я его раздражал. Он ссорился с Райли по любому
поводу: из-за домашки, тренировок, бардака в его комнате,
из-за того, что ему надо чаще мыться, стирать одежду,
приносить посуду из спальни, перестать тайком пить колу по
вечерам.
Если я вмешивался, либо один, либо оба обрушивали свой гнев на меня.
Иногда я нарочно принимал удар на себя. Райли и Эммет
могли орать друг на друга, пока стены не дрожали, двери не
хлопали, а глаза не краснели и вены не вздувались. Когда
мы с Райли ссорились, это были одиночные, режущие фразы
и горькое, кипящее молчание. Я мог взять её слова и
похоронить их, засунуть туда, где они больше не звучали. Я
мог вытерпеть и закатывания глаз Эммета — думал я — и его
«Боже, пап, хватит», и хлопки его двери. Это просто
подростковый возраст. Просто трудные времена. Мы это
переживём.
Жизнь была.
А потом её не стало.
Она должна была быть здесь, но её не было. Только я.
Оставшийся родитель. Последний выбор. Я не тот, кого хотел
Эммет, но теперь я всё, что у него есть.
И это плохая новость для него, потому что, глядя на его
тренировку, я понимал, что ничего не знаю о футболе. Я
только знал, что Эммет — лайнбекер, и знал, что в этом году
он в старшей команде.
Последнее я узнал, выудив из мусорного ведра порванное
письмо, адресованное Райли. Оно было от Ассоциации
поддержки
«Ласт Уотерс Родео Райдерс» — Райли
поздравляли с успехами Эммета и приветствовали её в кругу
мам старшей команды.
«Мамы старшей футбольной команды — это поддержка нашей
программы, — говорилось
в письме. — Мы клей, который связывает этих мальчиков и
проводит их через школьные годы игры в футбол. Наша
любовь и забота помогают этим молодым людям найти свой
путь в будущем. И вы нам нужны».
Видимо, никто не сообщил ассоциации, что Райли больше не
может быть с ними.
Я мог бы отправить письмо по электронной почте. Мог бы
нацарапать короткую записку или даже распечатать
некролог Райли и засунуть его в конверт. Мне не обязательно
было являться лично, чтобы сообщить, что Райли умерла и
не будет одной из мам, которые заботятся о мальчиках.
Если уйти сейчас, Эммет даже не узнает, что я заезжал. Я мог
бы схватить пиццу по дороге домой, оставить её на столе. Он
бы не заметил, и моё появление не стало бы ещё одной
угрюмой, горькой обидой — одной из тысяч смертельных ран,
которые я нанёс своему сыну за последний год.
— Привет.
Голос раздался сзади. Тёплый, дружелюбный. Скорее всего,
не охранник, который собирается меня выгнать. И всё же я
здесь чужой. Может, удастся выскользнуть с простым «эй»,
пока я пробираюсь к своему грузовику.
Не вышло. Парень позади меня загородил путь.
— Вы выглядите знакомо. Вы… отец Эммета Хейла? — он
наклонил голову, разглядывая меня.
Смотреть было особо не на что. Мне сорок, и я выгляжу на
свой возраст. Гусиные лапки у глаз, серебро в волосах.
Единственное, что у меня было, — это худощавое тело,
жилистое, без малейших усилий. Телосложение бегуна, хотя
бегать я не любил. Я не толстел, но и мышцы не накачивал.
Этот парень явно проводил время в спортзале. Он был
крепче сложен, имел классическую мужскую фигуру —
широкие плечи, сужающиеся к тонкой талии, никакого
живота. На нём были брюки от костюма и футболка
Ассоциации поддержки «Родео Райдерс». Волосы мягкие,
зачёсаны назад, даже в конце дня уложены идеально, будто
для этого не требовалось никаких усилий.
Я же обычно выглядел так, будто вылез из могилы. Уныние
тяжёлым грузом оседало на коже.
Он выглядел так, словно питался счастьем. Казался моим
ровесником, может, чуть старше. Не по внешности — по
манере держаться. В нём была уверенность, которую я
искал всю жизнь. Основательность.
Я покачал головой, не в знак отрицания, а чтобы встряхнуть
заросший паутиной мозг.
— Вы знаете моего сына?
Он улыбнулся, и его лицо словно осветилось изнутри.
— Эммет — ваш сын! Я так и подумал. Вы с ним похожи.
— Большинство считает, что он похож на мать, — слова
вырвались, прежде чем я успел их остановить. Я отвёл
взгляд, щурясь на заходящее солнце. — Поэтому я здесь. Вы
отправили письмо к нам домой… — я махнул рукой на его
футболку, на мультяшного ковбоя, закидывающего лассо на
футбольный мяч в жёлтых воротах. — Буду благодарен, если
вы уберёте маму Эммета из вашего списка рассылки. Она
умерла.
Я мог бы сказать это мягче, но спустя год я был выжат
досуха и не тратил силы на любезности. Они из меня
выветрились.
Его глаза расширились. Реакция была спокойнее, чем у
большинства, на кого я вываливал эту новость. Никаких
техасских всплесков скорби, никакого хватания за руку,
никакого «господи помилуй» или «мне так, так жаль».
— Конечно. Я разберусь с этим сегодня вечером, — деловито
ответил он. — Простите, что письмо вообще отправили. Это
было для набора мам, верно? — он поморщился. — Простите.
— Спасибо, — выдавил я с натянутой вежливой улыбкой.
Дело сделано. Пора уходить.
Я нахмурился.
— Но откуда вы знаете моего сына?
Эммет не был общительным — он унаследовал двойную
порцию интроверсии от меня и матери, — а по информации,
которую я получил от помощника тренера по почте, его
перевели в старшую команду только во время футбольного
лагеря.
— Эммет и мой сын — друзья, — ответил он, не показав,
что мой вопрос его задел. — Этим летом он часто бывал у
нас дома. Они с Боуэном бесконечно отрабатывали
упражнения на заднем дворе. Я чуть не нарисовал разметку
на газоне для них, — ещё одна улыбка, будто они ему ничего
не стоили.
Узнавать о своём ребёнке то, о чём ты даже не
подозревал, — это как удар под дых. Я чувствовал себя
опустошённым, будто на конкурсе орфографии провалил
простейшее слово. Перепутал their и there перед полным
стадионом.
— А, — только и выдавил я.
— Боуэн хотел, чтобы Эммета точно взяли в старшую
команду в этом году.
Знал ли он, что это второй раз, когда Эммета вызвали в
старшую команду? Первый продлился всего полтора дня.
Эммету шестнадцать — на той неделе ему только
исполнилось шестнадцать, — и попасть в старшую команду
было его единственной мечтой. Его вызвали в первый день
футбольного лагеря. Райли отвезла его на этот стадион. И не
забрала.
Я крутанул ключи, хлопнул ими по ладони.
— А кто ваш сын? — пытаюсь вспомнить друзей Эммета, но
не могу припомнить это имя.
Сплошная ложь. Я не мог назвать ни одного друга Эммета. У
него же должны быть друзья, верно? Единственное, что я
знал точно, — я никогда в жизни не видел этого человека.
— Боуэн Ларсен, — он указал на центр поля. — Номер 16.
Ох. Тот самый Боуэн. Мой взгляд упал на маленькую цифру
16, вышитую блестящей нитью на его груди, прямо над
сердцем. Тот самый 16. Парень, о котором написали с
полдюжины статей в местной газете. Будущая звезда
футбола.
— Простите, я не узнал…
Он улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.
— Я Лендон. Лендон Ларсен, отец Боуэна.
— Люк Хейл. И теперь моя очередь извиняться. Я не знал,
что мой сын был у вас дома этим летом. — Это точно
родительский провал. Разве я не должен был знать, где мой
ребёнок? Я думал, он как обычно в своей комнате. Я судил о
его обитании в доме по тарелкам, что скапливались в
раковине, и по убывающему молоку в холодильнике.
Лендон отмахнулся от моих извинений.
— Эммет был замечательным. Настоящий джентльмен.
Я фыркнул.
— Ну, я правда ни разу не слышал, чтобы он говорил…
— Это больше похоже на моего сына, — я улыбнулся, вопреки
моей жизни, вопреки себе.
— Пап! — раздался крик.
Когда ребёнок кричит «папа», каждый, кто сам отец,
оборачивается на звук. Это рефлекс. Конечно, Эммет не звал
меня так уже годы. Теперь я слышал «папа» только в конце
его раздражённых выпадов.
Молока нет, папа.
Не спрашивай, папа. Просто оставь меня в покое, папа.
Боуэн Ларсен, выдающийся квотербек, местный герой,
который в прошлом сезоне возглавил Last Waters Rodeo
Riders после того, как основной квотербек вывихнул колено,
трусцой пересёк зону тачдауна, направляясь к нам. Сцена
выглядела до нелепого киношной: солнечные лучи падали на
стадион за его спиной, золотистое сияние растекалось по
трибунам, пока команда отрабатывала упражнения. Свистки
тренеров, их хлопки.
Шипы бутс по газону, мячи,
врезающиеся в грудь игроков. Боуэн улыбался — лёгкой
полуулыбкой, похожей на улыбку его отца.
Боуэн возвышался над нами обоими. Мы с Лендоном были
примерно одного роста, около шести футов, но мне пришлось
задрать голову, чтобы встретиться взглядом с Боуэном. Его
длинные кудрявые волосы были стянуты в узел на макушке.
Пропитанная потом бандана была завязана вокруг лба под
его растрёпанной шевелюрой.
Боуэн кинул связку ключей Лендону.
— Держи, пап.
— Спасибо, малыш. Я твой должник.
— Да ладно, без проблем. Ты взял?
— Взял. Всё по списку. Всё на переднем сиденье твоей
машины. Даже прихватил ещё Monster и тех ужасно кислых
мармеладных червячков.
— Круто, — ещё одна широкая улыбка Боуэна для отца. Его
взгляд скользнул ко мне.
— Боуэн, это Люк Хейл, — сказал Лендон. — Отец Эммета.
В глазах Боуэна вспыхнуло узнавание, смешанное с чем-то
ещё. Он помедлил, прежде чем заговорить.
— Рад познакомиться, мистер Хейл. Я рад, что Эммет в
старшей команде в этом году. Он здорово работал, заслужил
это место.
Он и в прошлом году здорово работал, но у него это отняли…
— Твой отец сказал, что вы с Эмметом тренировались
летом?
— Ага, точно. Он реально набрал массу. Включил режим
зверя, что нам и надо — нужна серьёзная мощь на его
позиции.
— Лайнбекер. Средний лайнбекер,— я был уверен в этом
лишь на шестьдесят процентов.
Боуэн улыбнулся.
— Вы всё-таки знаете. Эммет не был уверен. Но да, он точно
тот, кто нужен команде в этом году.
Я понятия не имел, что сказать Боуэну, этой местной
футбольной легенде, другу Эммета, который, похоже, знал
достаточно, чтобы понимать, что я ни черта не смыслю ни в
футболе, ни в своём сыне. Ну, Эм, по крайней мере, ты с кем-
то общаешься.
— Ларсен! — рёв донёсся с центра поля, заполнил трибуны,
прокатился по стадиону. Тренер Пирс вскинул руки в жесте
«что за чёрт», его лицо пылало яростью.
— Ты что творишь? Назад на тренировку!
— Пора бежать. Спасибо, пап! — Боуэн умчался, мелькнув
джерси и потом.
Номер 99 рванул к Боуэну, и они вместе потрусили к боковой
линии. Эммет сорвал шлем, хмуро глядя в сторону. Боуэн
взъерошил ему волосы, прежде чем метнуться к центру поля,
где тренер Пирс ждал, будто готовый лопнуть от злости, если
Боуэн заставит его ждать ещё пять секунд.
Эммет угрюмо смотрел на зону тачдауна. Даже с пятидесяти
ярдов я чувствовал его презрение, словно удар по рёбрам.
Уходи. Я поднял руку. Хотел махнуть ему.
Эммет натянул шлем обратно. Он не повернулся ко мне.
Каково было бы это, если бы у нас с Эмметом была такая же
лёгкая дружба, как у Боуэна с Лендоном? Если бы мы могли
улыбаться друг другу — или хотя бы просто быть рядом — без
океана отчаяния между нами? Существует ли мир, где мы с
ним больше, чем чужие друг другу люди? Или я потерял сына
навсегда?
Что между нами осталось? Помнит ли он наше обычное
субботнее утро с блинами и мультиками? Или между нами
осталось только отчуждение?
Поле расплылось перед глазами. Я опустил взгляд, стараясь
не расклеиться перед Лендоном, который явно был куда
лучшим отцом для своего сына. Что он сделал, чтобы быть
так близко с Боуэном? Наверное, был рядом. На каждой игре,
каждой тренировке. Чёрт, он же из родительского комитета,
да? У него даже футболка есть с номером сына, вышитым
блестящими нитками над сердцем.
— Эммет сейчас в одном из этих подростковых
перепадов настроения, да?
Я смотрел на газон, зелень между ботинками. Я не
плакал годами, и, чёрт возьми, не собирался расклеиться
здесь, на тренировке Эммета. Он бы мне этого не простил. Я
кивнул.
— Моя жена, Райли… Она занималась с ним всем этим. Я в
спорте полный ноль. Не знал, с какого конца бросать мяч,
или за какой конец держать бейсбольную биту.
Лендон тихо рассмеялся.
— Ну, у мяча два одинаковых конца, и он летит, куда его
направишь. А с битой я тебе не помогу. Если нас закинуть на
бейсбольное поле, мы будем как слепые, которые ведут
слепых.
Я подавил всхлип. Почему он такой добрый ко мне?
— Что это было, с тобой и Боуэном?
— Мы выручаем друг друга. У Боуэна шестой урок
свободный, а я завален встречами. Сегодня утром мы
поменялись машинами, чтобы он заменил масло в моей. Ему
нужны были книги для английского и всякое разное, но
времени у него не было. Я всё забрал для него перед
тренировкой.
Лёгкое отцовство. Лёгкая любовь. Если бы я попросил
Эммета помочь мне с заменой масла в грузовике, он бы
закатил глаза и буркнул что-то вроде: «С этим тоже не
можешь справиться, да, пап?»
— У вас с ним хорошие отношения, — сказал я.
— Ну, мы над этим работаем, — Лендон засунул руки в
карманы брюк. Он стоял так близко, что я чувствовал тепло
его плеча. — Это непросто. Подростки никогда не бывают
простыми, но мы оба стараемся. Отцы тоже бывают
разными, — добавил он, сохраняя лёгкий тон. — Не только те,
кто любит спорт.
Я провёл языком по зубам, безуспешно пытаясь скрыть
дрожь в подбородке.
— Я не знаю, что делать, — признание было мучительным,
слова раздирали горло.
— Никто из нас не знает. Быть родителем — как вести
машину без тормозов. Сжимаешь руль, держишься изо всех
сил и молишься, чтобы не разбиться слишком сильно.
Мой желудок сжался. Если Лендон не будет осторожнее,
я, кажется, испорчу его дорогущие оксфорды с перфорацией.
— Почему бы тебе не стать волонтёром? — голос Лендона
был мягким.
Я коротко хохотнул. Я бы точно всё испортил, как испортил
всё остальное.
— Я бы не знал, что делать. — Это не судейство.
Не нужно быть спортивным
комментатором или тренером. Волонтёрство — это способ
стать ближе к своему ребёнку. Я провожу больше времени с
Боуэном благодаря работе с командой и бустерами.
Он кивнул в сторону стола позади нас, который был украшен
воздушными шарами в бордово-бело-жёлтых цветах школы.
На баннере красовалась надпись «Ассоциация поддержки
Last Waters Rodeo Riders». За столом работали три мамы, на
каждой — футболка, как у Лендона, с номером сына,
вышитым над сердцем. У одной волосы были перевязаны
лентами, у другой — козырёк с блестящими бордовыми
стразами и надписью «Last Waters» спереди.
— Сегодня вечером у нас набор в бустеры, — сказал Лендон.
Письмо. Вот почему я вообще здесь.
— Я думал, это только для мам.
— В основном волонтёрят мамы. Но бывают и папы, вроде
меня, — он улыбнулся, чуть наклонив голову. Его дружелюбие
было неудержимым. И доброта. Больше, чем я заслуживал. —
Если хочешь стать волонтёром, я могу устроить тебя на
хорошие места. Я знаю вице-президента бустеров.
— Серьёзно? — я прикинул, которая из мам за столом могла
быть вице-президентом.
Ставил на ту, с блестящим козырьком.
Лендон пожал плечами, будто одновременно гордился и
смущался.
— Ты на него смотришь.
Мои брови поползли вверх.
— Как я сказал, волонтёрство позволяет мне проводить
больше времени с Боуэном. Мне это нравится, — он пожал
плечами, одновременно прищуриваясь и улыбаясь. —
Попробуешь? Если не понравится, больше не придёшь. Но
если понравится…
Разве не этого я хотел? Больше времени с Эмметом, шанс,
хотя бы крошечный, снова сблизиться с ним? Перекинуть
мост через пропасть между нами, чтобы, может быть, снова
стать ему отцом? Тем, кому Эммет доверяет, кого, возможно,
любит, а не просто быть человеком, на которого он
обрушивает горечь и презрение.
Я был в ужасе. Если не пытаться, никогда не пытаться, то я
не провалюсь сильнее, чем уже провалился. А что, если я
протяну руку, но Эммет не захочет ответить тем же? Или хуже
— оттолкнёт меня?
Что, если я отдам всё своё сердце, а мой сын растопчет его
своими бутсами?
Проще было оставаться вне поля зрения сына и его гнева.
Проще, но бессмысленно. Я был несчастен. Более несчастен,
чем год назад, а тогда я думал, что хуже уже некуда.
Это не та жизнь, которую я хотел для себя или для Эммета. И
не то, чего я хотел для Райли, но жизнь Райли оборвалась.
Теперь остались только мы с Эмметом, и нам нужно
принимать решения. Пытаться спасти то, что нам досталось,
или… угаснуть, наверное. Если я ничего не сделаю, через пару
лет мы с Эмметом будем друг для друга лишь именами в
конце устаревшей переписки.
Один шанс. Один крошечный шанс. Это всё, чего я хотел.
— Хорошо. Записывай меня. Я в деле.
— Отлично! — Лендон просиял. — Думаю, тебе понравится.
Правда.
— Тебе придётся мне помогать. Я вообще ничего в этом не
смыслю.
— Я объясню, куда направлять острый конец мяча и за какую
команду болеть, — Лендон подмигнул. — Обещаю, тебе не о
чем беспокоиться…
— Лендон! — появилась та самая дама с блестящим
козырьком. — Кого это ты нашёл?
Она повернулась ко мне с ослепительной техасской улыбкой.
Всё в ней было по-техасски: большие голубые глаза, пышные
светлые волосы, яркая энергия, бьющая через край. И
большая грудь, обтянутая футболкой бустеров, заправленной
в крошечные шорты, длинные загорелые ноги в изящных
сандалиях. Номер её сына, 35, был вышит над сердцем.
— Энни Дойл, это Люк Хейл. Отец Эммета, — Лендон
повернулся так, чтобы мы с Энни стояли лицом друг к другу.
— Люк, это Энни, мама Джейсона. Джейсон — наш стартовый
раннинбэк, они с Боуэном играют вместе уже три года. Энни
— наш президент.
Я оценил тонкие подсказки Лендона. Раннинбэк. Три года с
Боуэном. Значит, Джейсон на год старше Эммета, выпускник.
Я протянул руку Энни.
— Приятно познакомиться, миссис Дойл.
— Мисс, — поправила она, не пропустив ни секунды. Если она
и знала обо мне что-то или узнала моё имя, виду не подала.
— И удовольствие целиком моё, Люк. Так Лендон уговорил
тебя присоединиться к нашей маленькой группе?
Маленькая группа. Ага, конечно. Это были родители-
активисты, суперродители. Хорошие родители. Мне нечего
было делать в их компании.
— Уговорил, — я бросил неуверенную улыбку Лендону.
— Замечательно! — Энни обняла меня за плечи и повела к
столу. — Давай запишем тебя, чтобы ты смог участвовать в
мероприятиях на этой неделе.
После этого Энни стала деловитой. Форм для простого
волонтёрства оказалось больше, чем я ожидал, и на миг
меня охватила паника. Я явно влез не в своё дело, и Эммету
это точно не понравится. Я только разозлю его.
Но, опуская планшет, я невольно взглянул на Лендона и
Боуэна, которые после тренировки снова были вместе. Боуэн
рассказывал отцу историю, и, хоть я не слышал слов, язык
тела был понятен.
Боуэн выкладывался полностью,
разыгрывая сценку для отца: притворялся, что ловит мяч,
блокирует, а потом взмывает в воздух, чтобы перехватить
мяч. Лендон запрокинул голову и рассмеялся — так громко и
радостно, что смех разнёсся через всё поле.
Боже, как я хотел этого, как тосковал по таким отношениям с
сыном.
Моим сыном. Я обшарил поле взглядом, пока не нашёл
номер 99, который яростно закидывал бутсы и бутылку воды
в сумку. Злость так и исходила от него. Он стоял ко мне
спиной, но я видел сдержанную ярость в напряжённых
линиях его плеч.
Эммет резко дёрнул молнию на сумке, схватил ручку и,
опустив голову, тяжело вздохнул. Я нацарапал свою подпись
на бланке и вернул его Энни. Она была поглощена
разговором с другой парой родителей и лишь помахала мне
со словами:
— Мы позвоним!
Мне этого хватило. Нужно было идти к сыну.
Лендон и Боуэн куда-то делись, но Эммет, как неприятный
запах, всё ещё торчал в зоне тачдауна. Наплечники висели
на одном плече, всё ещё в футболке, с которой капал пот.
— Боуэн сказал, раз ты здесь, ты меня домой отвезёшь, —
буркнул он, уставившись на свои сандалии.
Это Боуэн обычно возил Эммета с тренировок? Я знал, что
он «берёт попутку» каждый день. Я стал возвращаться с
работы позже, чтобы не пересекаться с Эмметом. Так было
проще для нас обоих: он уже сидел в своей комнате за
закрытой дверью, жуя пиццу или хот-покеты, когда я
приходил.
— Конечно. Мы же едем в одно место, — я попытался
улыбнуться. Вышло скорее как гримаса.
Эммет пялился на газон, будто мечтая, чтобы земля под ним
разверзлась.
Мы молча дошли до моего пикапа. Эммет швырнул
наплечники, джерси и сумку в кузов, плюхнулся на переднее
сиденье и уткнулся в телефон, даже не пристегнувшись. От
него волнами исходило «не трынди».
Я вёл машину молча.
Он бросил сумку и наплечники на ковёр в гостиной, скинул
сандалии и пошаркал в кухню. Я задержался в прачечной.
Почему так тяжело быть с сыном в одной комнате?
К чёрту. Пора ужинать, мы оба голодны. В морозилке была
курица — бог знает, сколько ей лет, — а в кладовке —
консервированные овощи. Я мог приготовить что-то для нас
двоих, и мы хотя бы пожуём друг с другом. О разговорах я не
мечтал.
— Где молоко, пап?
Как всегда, «пап» — как шип, как жало в конце фразы. Я сел
на кухонный островок.
— Я купил галлон два дня назад.
— Ага, два дня, — Эммет зыркнул.
Двух дней ему хватило, чтобы прикончить галлон молока.
— Извини.
— Мне нужно для протеинового коктейля, пап, — ты
облажался, пап.
— Я же сказал, прости.
Эммет только фыркнул, стоя ко мне спиной и откручивая
крышку своего огромного кувшина с протеином. Если есть
какой-то минимальный стандарт отцовства, может, запас
протеина для сына хоть немного добавляет мне очков. У
него стояло шесть таких кувшинов в ряд на задней
столешнице рядом с коробками хлопьев.
— Зачем ты был на тренировке?
Я вытащил курицу, лихорадочно соображая, как ответить,
чтобы не разозлить его ещё больше. Что он возненавидит
сильнее: если скажу, что хотел его увидеть, или если узнает, 
что я записался волонтёром?
У меня была
тридцатисекундная передышка, пока он взбивал свой
протеин — с водой (бедный обделённый ребёнок), и я начал
размораживать куриные грудки. Он пил коктейль прямо из
блендера, между огромными глотками зыркая на половицы
слева от меня.
— Я записался волонтёром, — наконец сказал я.
Тишина. Я возился с разделочной доской, выравнивая края,
чтобы она стояла параллельно столешнице.
— Зачем?
— Потому что хочу. Хочу видеть твои игры. — А билеты на
этот стадион в нашем городе не купишь, поверь, я пытался. —
Хочу быть частью твоей жизни…
Эммет развернулся, с грохотом швырнув блендер на
столешницу и оттолкнув кувшин с протеином к стене. Его
движения были яростными: он дёрнул ящик, схватил ложку,
выдернул банку с арахисовым маслом и сорвал крышку.
Зачерпнул ложку и уставился на масло, будто оно было
виновато во всех бедах мира.
— Раньше тебе было плевать. С чего вдруг теперь
заботишься?
— Эммет…
Он засунул ложку с маслом в рот и вылетел из кухни.
Теперь уже мне хотелось что-нибудь швырнуть. Запустить
разделочной доской в стену, разбросать ножи по полу.
Хотелось догнать Эммета и сказать, что он ошибается, что
мне не плевать, мне всегда было не плевать. Хотелось, чтобы
он посмотрел на меня, по-настоящему посмотрел. Чтобы
сказал «пап» так, чтобы это не звучало как «я тебя
ненавижу».
Вместо этого я вцепился в край раковины и уставился на
куриные грудки, плавающие в тёплой воде.
— Райли, — выдохнул я. — Как ты могла так с нами
поступить?

***
Эммет, как всегда, торчал в своей комнате. Я жарил
курицу в тишине кухни, только мои всхлипы да шипение
масла на сковороде. Что-то нарастало, что-то надвигалось.
Неумолимость этого давила, как грозовая туча на горизонте.
Накорми Эммета. Съезди в магазин.
Я оставил тарелку с куриной грудкой и разогретыми в
микроволновке зелёными бобами на столе и написал
Эммету, только сев в пикап: «Ужин на столе. Скоро вернусь».
В магазине взял ещё галлон молока, ещё упаковку яиц. Ещё
арахисового масла. Энергетические батончики тоже —
каждую неделю подсовывал их в сумку Эммета, а по
воскресеньям выгребал пустые обёртки. Порошок для
гаторада — дешевле, чем покупать бутылки. Он всё равно
уплетал его, как конфеты. А это, по сути, и был сахар.
Я не сорвался, пока не вернулся в пикап. Почему именно в ту
ночь, после всех этих ночей, я не знал. Были сотни таких, как
эта, когда Эммет злился и дулся, не желая быть рядом, и как
минимум сотня ночей, когда я забывал пополнить запасы
молока.
Не слова, испорченный ужин или отсутствие молока стали
причиной срыва — но почему-то именно сегодня я сорвался.
Слёзы, которые я не пролил за год и три недели, жгли
закрытые веки. Я вцепился в руль, прижимая к себе галлон
молока, стиснул зубы и заорал. Лбом ударился о кожу руля.
Хотелось уехать. Исчезнуть. Поменяться местами с Райли.
Телефон завибрировал в кармане брюк. Как дурак, я первым
делом подумал, что это Эммет. Наши сообщения —
односторонняя лента: я пишу, а в ответ — тишина. «Ужин на
столе» — и получаю пустую тарелку в раковине. «Убери в
комнате» — и мне приносят дюжину грязных тарелок.
Стираю — и на лестнице появляется корзина с вонючим
бельём.
Он не писал мне месяцами. Я листал, листал, листал чат,
чтобы найти хоть одно ок.
Нет, это был не мой сын. Скорее всего, спам. Последние три
сообщения были спамом. Но я всё равно схватил телефон,
как спасательный круг.
Я уставился на сообщения от Лендона, уголки губ дрогнули в
полуулыбке. Супер-Папаша, мать его. Да уж, встречу с этим
чуваком не забудешь.
— Эй, Люк, это Лендон. Мы сегодня пересеклись на
тренировке.
Я хмыкнул, выдавив короткий смешок. Будто я мог забыть
этого Супер-Папашу.
— Хотел сказать тебе про волонтёрство. Всё готово! Ты в
деле! Я взял на себя смелость записать тебя со мной на эту
неделю. Если что-то зайдёт или, наоборот, выбесит —
разберёмся, поменяем. Просто хочу, чтобы ты попробовал,
понял, что к чему. И подумал, что тебе будет комфортнее с
другим отцом рядом.
Перевод: я знаю, что ты ни черта не шаришь в футболе, и
кинуть тебя к мамашам из группы поддержки — это как
оставить младенца на растерзание стае волков.
— Короче, решено! Я закажу тебе футболку, будет готова.
Наше первое дело — в этот четверг, командный ужин.
Сможешь быть в школе к 4:30? Если нет — без проблем,
приезжай, когда сможешь. Напиши, я встречу тебя у
спортзала.
Я накосячил с ответом:
— Смогу к 4:30.
— Круто! Думаю, тебе зайдёт командный ужин. Всё по-
простому, просто кормим пацанов. Как дома, только без
бардака:)
Я снова хохотнул. Звучит норм.
— Если что, пиши, есть ли вопросы. А так — до четверга!
— Ок. Увидимся в четверг.
— Рад был познакомиться, Люк.
Я засунул телефон обратно в штаны и сжал руль так, что
костяшки побелели.
Откинул голову на подголовник.
Вдохнул. Выдохнул.
Если не пошевелюсь, молоко для Эммета скиснет.
Утренние мультики по субботам. Блины, улыбки, дурацкие
акценты. Рисунки за кухонным столом в одинаковых
пижамах.
Чёрт возьми, я хочу вернуть своего сына!
Я рванул рычаг в режим Drive и направил тачку домой.

Полный текст романа в файлах для скачивания.