Одесса

Квартиру показывали две женщины, Катя и Света, запыхавшиеся маклерши лет пятидесяти. 

- Вы думаете, мы вашу оплату за услугу на двоих делим? Хаха. Если бы. Нас тут много. Ой, ладно. Сюда заворачиваем, видите, дворик какой уютный, и море близко, и до центра можно за полчаса пешком дойти. Сталинка! 

Навстречу мне чинно, под ручку шла не очень молодая глубоко одесская интеллигентная пара, Шаферманы, я их шапочно знал. Мы поздоровались. На наших с Шаферманом головах отсутствовали котелки, но в этой сцене они очень бы не помешали. 

Не дай бог они будут нашими соседями через стенку, подумал я с тревогой. 

- Поднимайтесь, третий этаж. 

Маклерши шумно вздыхали на каждой ступеньке и возмущались, что нет лифта. 

Лестницу мыла уборщица раз в неделю, соседи аккуратно скидывались по пятьдесят гривен. Подъезд у нас был довольно культурный, без алкашей. 

Алкашом оказался хозяин моей квартиры. 

- Виктор, вы не могли бы мне выдать и за следующий месяц тоже? -Спрашивал он, бывало, осипшим голосом. Бизнес не идет, видите, какие дела. 

- Могли бы. Вот. 

- А за два можно?

- Но Геннадий, а вдруг я столько не проживу? Вы ж не будете отдавать наследникам остаток?

- Да ну что вы, перестаньте. Уж скорее я. 

Через соответствующее количество месяцев Геннадий приходил, скромно усаживался на кухонный уголок и зажигал сигарету. Дым, смешанный с перегаром и гастритом, давал оригинальный пролетарский букет. Рабочим Геннадий, впрочем, не был. Я гордился, что  состою его главным после рухнувшего бизнеса источником дохода. 

- Развожусь я, Виктор. Ну да, погуливаю. Вы думаете, она нет? Тоже. Двое детей. Бизнес не идет. А можно, я у вас тут буду жить во второй комнате? Полцены скину! Вы же один живете?

Один? Я, неверное, странно посмотрел на Геннадия. Он примолк и закурил еще одну. Что ж ты задымляешь собственную жилплощадь, мудило, подумал я про себя. Вернее, про него. Балкон же у тебя есть...

До войны оставалось года два, Геннадия не заберут из-за детей и болезней. Он свалит в Норвегию. 

А сейчас он все курил, рассказывал про жену, про любовницу, не будешь же выгонять хозяина из его собственной хаты. 

Вернулись мальчики. 

У Вовки футболка в очень тесную обтяжку, практически вторая кожа, не достает до пупа, в ухе висит длинная серьга в узорах, ноги слегка заплетаются из-за клёшей и громадных черных кроссовок. Кроссовки я дорого купил ему в приличном магазине на Екатерининской улице. Потом кто-то сказал, что точно такие есть на седьмом километре в четыре раза дешевле, но, во-первых, было уже поздно пить антидепрессанты, а во-вторых важен был сам факт приобретения вот именно в приличном магазине. Брюки Вовка сам выбрал в женском отделе, ему хотелось с блестками, он набрал там их штук десять, и нас не пустили с таким количеством в примерочную. Меряли долго, в два этапа, плюс минет, мне, там, за занавесочкой. 

Вовка свалит через Паланку в первые недели войны, когда еще можно будет просто перебежать к молдавским пограничникам. Я уеду позже и уже не с ним. 

Любил ли я Вовку? Ну, во-первых, он действительно шикарно сосал. Цыганочка с выходом. Правда, не только у меня. А во-вторых - любил, наверное. Быстрый, как хорь, он умел быть сразу везде, и в постели, и на кухне. Суп солится, котлетки жарятся, стол вытерт - и назад в спальню: ой, да я потом кончу, щас, надо котлеты перевернуть. 

Как не любить такого? И красивый. Красота Вовкина не женская и не мужская, а где-то посередине, на таких оглядываются на улице. Кто плюет, кто цокает языком, кто завидует. Кто-то и мне. 

С нами жил Вовкин любовник, Юрик, Юрец. 

Юрец происходил из села, даже не из под Одессы, а из какой-то вообще глухомани. Наклонности Юрец имел садистские. Вовку он бил гораздо чаще, чем имел, садо-мазо было у них отдельным от секса жанром. Одевался Юрец просто, никакой одежды я ему не покупал, еще чего. С деньгами у него было напряжно, ибо ни на одной работе он не задерживался больше пары месяцев. Все кончалось по стандартному сценарию: он находил очередное место повара или там помощника повара, держался какое-то время, а потом неизменно срывался в запой и переставал ходить на работу. Иногда он туда приходил во время запоя, но ситуацию этот визит, скорее, ухудшал: Юрец вел себя безобразно, требовал зарплату за прошлый месяц, забирался на стол прямо при посетителях, выкрикивая политические лозунги. 

С каждым разом оставалось все меньше заведений, которые не узнавали его в лицо. Устроиться ему теперь удавалось лишь в какой-то свежий, еще не раскрученный шалман, где и платили скромнее. Разумеется, о собственном жилье при таком нерегулярном доходе речь не шла. 

Юрец бил Вовку руками, ногами и ремнем, заставлял лизать унитаз, больно связывал ему руки, ноги и так далее. Я не понимал, как можно любить такого придурка, но Вовка любил. Выл, но любил. Скорее всего, это была никакая не любовь в традиционном понимании нормального человека, а закрывание каких-то Вовкиных душевных дыр и ран. Что ж поделаешь, раз я их ему не закрывал своей нормальной любовью и заботой, да и что вообще в наше время можно назвать нормальным, когда, куда не кинь, всё сплошные дыры и раны. 

Юрию я сказал, что он может с нами жить до первой белочки, так что пусть он их себе там пожалуйста ловит в других местах. И он держался, надо отдать ему должное - в запойные дни куда-то честно пропадал. Да и, вообще, ночевал он у нас далеко не каждый день. 

Фигуру Юрец имел приземистую, пах здоровым мужским потом, мысли имел короткие и простые, формулировал на суржике. 

Через три года он погибнет на войне. 

В момент заселения я эту парочку Геннадию, разумеется, не показал - официально  двухкомнатная квартира предназначалась для меня одного, мужчины средних лет, спокойного, интеллигентного, трудится в банке по юридической части. 

- А, так вы не один живете. Эх. Ну лады тогда. Пошел я. 

- Да это родственник с другом из области приехали на лето. Пусть, думаю, поживут, я им одну комнату уступил. Вы ж не против?

- Да нет. Чо против-то. Живите. А, может, это, пива хотите? Мы щас ребят пошлем и?

Юрец заметно оживился. 

- Сорри, сейчас не очень кстати. У меня работа, дело закрывать надо, писанины - до ночи. Сорри. 

Шаферманы, как оказалось, проживали за стенкой моей комнаты. Состояла стенка из одного слоя гипсокартона, может, и двух, но тонких. Я слышал не только, как у них звонил телефон, но и все, что они туда говорили. Мало того, я слышал и то, что им отвечали. В прихожей эффект был тот же, и только спальня мальчиков отличалась маломальской звуконепроницаемостью. Я требовал лишь одного - чтобы они закрывали свою дверь. 

В первую же ночь после дружного заселения меня разбудили громкие Вовкины стоны. Вовка висел в открытых дверях, цепко держась за старые медные ручки, а Юрец сзади драл его на весу. Внезапно ему пришла в голову короткая одиночная мысль - повторить эксперимент в дверях на лестницу, на бис, и, если бы не я, конечности бы у них не дрогнули. Судя по воспоминаниям современников, знаменитый американский актер Джеймс Дин обожал подобные экзерсисы на глазах у соседей (в Вовкиной позиции). 

- О боже. Дети, марш на свою жилплощадь, и дверь закройте, соседи же проснутся и ментов вызовут. 

Юрец смотрел на меня со страшной злобой, но ударил, почему-то, Вовку. 

- Вовик, ты окей? Или у меня поспишь? Тебе, вообще-то, завтра на пары. 

- У нас информатика отменилась, мне на одиннадцать, все ок, встану. 

- Пойдешь сейчас к нему - учти, я ща с сайта другого кого-нибудь выебу. Или бабу. Ты знаешь, мне пох. 

- Юрочка нет! Ты не сделаешь так со мной!

А за окном каштаны резвились, как большие животные, широко шевеля увесистыми ветвями; скоро, уже скоро покажутся цветы, и двор заполнит этот непередаваемый запах - каштаны ведь есть и в Киеве, но пахнут уже не так. Одна ветка с раздутыми от одесского счастья почками так и норовила влезть в нашу форточку. 

Кто здесь настоящий мазохист, так это я, -не отпускала меня мысль. 

Минут через сорок мысль отпустила, когда Вовка тихо пробрался ко мне в комнату и осторожно улегся рядом. Я, конечно, не спал, я знал, что он придет. 

- Вовик, зачем тебе это чудовище? Он же тебе еще и изменяет. 

Я медленно целовал его хрупкие ключицы. 

- Не знаю, Вить. Он мне про своих баб рассказывает, меня аж переворачивает всего от ревности. А вдруг женится, а? Я-то ему детей не рожу! Я в среду одну видел, они с ней на привозе в помидорах копались. Толстожопая такая. Сука. На выходных к цыганке съезжу, порчу на нее наведу. 

- О господи. Ты рехнулся, что ли. Она-то в чем виновата? Мда. Видно, за это он тебя и лупит, что ты не баба. 

Шаферманы плыли по Канатной улице плотным катамараном, неся в наружных руках пухлые фирменные пластиковые пакеты магазина Обжора. Внутренними руками они поддерживали друг друга. Тихая волна благополучия распространялась от них во все стороны. 

- Добрый день. 

- И вам добрый. 

- Виктор. Я, вообще-то, тоже очень люблю секс, не буду лицемерить. Но всему же надо знать меру. 

У фрау Шаферман мягкий приятный голос. Интересно, сколько же они вместе. Лет тридцать, наверное. 

- Вы уж нас простите пожалуйста за случайный эксцесс. У меня молодежь в гостях. 

- Только вы не думайте, что мы ретрограды какие-то. Вовсе нет. Трахайтесь, сколько хотите! Или, как они сейчас говорят? Чпокайтесь! Только плиз, не так же громко.

Герр Шаферман улыбнулся мне дружелюбной улыбкой всепонимающего ребе, несколько, впрочем, джокондовской. 

- Питаю робкую надежду, что вы тоже получили некую толику удовольствия от нашего полуночного сеанса. 

Я, наверное, окончательно обнаглел. 

- Виктор, идите нахуй. Поспать мы тоже любим. До встречи. 

Они даже шли в ногу, надо же. 

И вот уже расцвели акации, это отдельное достоинство нашего города, сразу после людей и каштанов. Или после людей и перед каштанами, это уж дело вкуса. 

Дома меня не ждали. Обычно я возвращаюсь из моего банка часа на два попозже, а тут, ну так получилось. Голый Вовка с заплаканными глазами и палкой от швабры в заднице стоял на корячках перед Юрцом и сосал. Юрец держал его одной рукой за подбородок, а другой лупил по щекам. 

- Мразь! Как стоишь перед офицером! Заглот где? Заглота не чую бля, - орал он, как на плацу, демонстрируя нам великолепную фрикативную Г. 

Швабра на противоположном конце палки елозила по полу. 

Я прикрыл у них дверь. 

Господи. Шаферманы-то ладно. Но есть же еще соседи снизу. Слава Аллаху, сверху у нас крыша. 

Мне долго потом казалось, что от швабры воняет, но это, разумеется, было чистым самовнушением и психосоматикой. 

Лето наступало непреодолимо, как вендетта. Не открывать окна стало уже невозможно. Я тоже слышал голоса двора, не только двор - наши. Вот фрау Шаферман обсуждает с фрау Игнатенко цены на Привозе и вообще. "И вообще" это просто какой-то ужас. Потом они вдруг понижают голос, думая, что никто не внемлет, но я-то внял. Обсуждают нас. А как не обсудить, если "вот буквально вчера вечером, думая, наверное, что мы спим" - а фрау Ингнатенко ни фига не спала - Вовка высунулся из окна с сигаретой, в то время как я нежно пер его сзади, думая, что никто не видит в темноте из окон напротив, хаха, но фрау-то Игнатенко все прекрасно видела из окна наискосок, вот так-то. "Выселить бы их надо".

- Ой, Маша, я тебя умоляю, а смысл сразу выселять, -заступилась за нас фрау Шаферман. Я с ними тут пообщалась, так вроде потише стали. Еще пообщаюсь, если надо. Трезвые все же. А то этих выселим, а въедут бох знает кто, песни будут горланить ночами, как помнишь вон, Анка сдала с третьего подъезда, это же кошмар был, что ни ночь, то праздник. А эти хоть это самое, ну, интересно. Я даже не знала, что такое бывает, если честно. 

- Ой ну ты скажешь тоже. Порносайт на выезде. Интересно ей. Ой ну ты как скажешь иногда. Ой ну совсем уже. Ты слыхала, кстати, что Мишка с пятой затеял? Хочет нахалстрой свой протащить и наш дуб спилить. Это ж надо, гад такой. 

- Я ему спилю. Мой-то Вадик ходы имеет, хер ему, а не дуб. К гомосекам нашим запрем на день, быстро про дуб свой забудет. Ишь, чо удумал. 

Женщины дружно захихикали. 

- Итак, друзья мои сердечные. С сегодняшнего дня громкий секс у нас отменяется. Зимой, когда окна закрыты - можно в виде исключения, но до 11 вечера и под музыку. А летом тепло, все посадки над пляжем - ваши. Ебитесь в лесу, девочки, если тихо вам неинтересно. 

Что я видел в ответ? Две наглые подленькие улыбки. Ну-ну. 

Вовка молча "насыпал" мне тарелку борща. Он был из образованной семьи, мой Вовка, но суп в Одессе - исключительно сыпучий продукт. 

Наступил упоительный одесский июньский вечер, в мягком наощупь воздухе мелькала пыльца, пахло цветами, жареной картошкой и немного морем, запах этот не встречался мне больше нигде, причем в июле он в Одессе уже другой, а в августе тем более. 

Шаферманы уедут потом в Германию, Игнатенки - в Польшу, к дочке. Вряд ли они вернутся. А упала, Б пропала, воздух остался, а картошку в Одессе жарят уже другие люди на другом масле. Такие дела. 

Солнце лениво катится за крыши, как оторвавшееся от телеги колесо, каштан во дворе прощается с ним до завтра, дрожа листьями. 

Мои спутники дерутся в своей комнате из-за музыки. Юрец желает слушать Океан Эльзы, а Вовка торчит от иных мелодий. Я вхожу к ним: Юрец методично бьет Вовку наотмашь. 

- Пидор вонючий! Ненавижу! -Вовка отбивается чем попало, стулом, этажеркой - и не плачет. Этажерка сломана. 

А битва-то уже вышла за рамки игры. 

-Убирайся отсюда, гандон! Иди к своим бабам!

Вовка неожиданно хватает Юркин чемодан (видавший виды) и резко кидает его из открытого настежь окна. Мы с Юрцом высовываемся вместе, я - чтобы убедиться, что чемодан никого не убил, а Юрец - проверить, что с вещами. Часть немудреного скарба плюс увесистый дильдо валяются на земле вокруг разверстого чемодана. Трусы зависли на ветке каштана, довольно высоко, но не так, чтоб мы могли дотянуться. Поодаль стоят Шаферманы и шепчут друг другу что-то, видимо, очень интимное. Герр Шаферман одет в хороший коричневый костюм, а фрау - в мощное платье с рюшами и широким кушаком. 

- Вы никак из театра, соседи? -нагло и громко спрашиваю я. 

- Да уж не из гей-клуба. 

- И что давали? Сильфиду? 

- Любовь к двум апельсинам, - фрау Шаферман выросла в Одессе и за словом в карман не лезет. 

Мимо них проходит пылающий жаром Юрец, он хватает свои пожитки, не забыв дильдо (дорогая вещь, возможно, памятный подарок), с силой пихает их в чемодан и уходит, почти убегает, даже не взглянув на висящие трусы. 

- Уже к одному, апельсину,- я отхожу от окна. 

- Он не вернется, Витя. Не ссы. У него баба залетела. 

И тут он не выдерживает, плачет. 

Вовка бьется у меня в руках, как только что пойманная рыбина. 

- Вииитя! Я его разве плохо возбуждал? Все желания выполнял, все! Ну как это? Он вообще не может любить, вообще. Что ему еще надо? Пизду?? Да кто его так обслуживать будет еще?! Они ж не умеют. Везде ублажал. Сволочь. Скотина. Козел, вот настоящий козел! И все ж ему разрешал, на, иди на сторону, развлекись, ну бля-я-я-яяяя. Ребенка ему надо. В детдоме бы взяли, чо. 

Слезы сыпятся из его широченных глаз, словно прозрачные жемчужины, много-много, как если бы разорвать сразу несколько ожерелий и смотреть, как они спадают со своих нитей, и выключить звук. 

- Эх. И что ж ты бабой-то не родился, болезный. 

- Сам ты болезный. Таблетки от сердца пьешь. Я такой, как есть. Андрогин. Вы ж меня любите такого. Нет?

- Люблю. Конечно люблю. И слезки твои тоже люблю. Ну, хватит уже реветь, ты ж сам его выгнал. У меня уже вся футболка мокрая. Будь мужиком, чо. Или хотя бы андрогином. Завтра айфон тебе купим новый. Да? Ты ж хотел. Конечно, этого козла айфон тебе не заменит, но хоть какая-то компенсация. От сердца пью, а виагру, между прочим, не пью - видишь, не все так плохо у тебя со мной, еще пока. 

- Чо рили купишь? Тринадцатый? Ви-и-итя. Но я не забуду его так быстро, козла, да. Не могу обещать. Даже если мне каждый новый будешь покупать сразу как выйдет. 

- Вот это нет. И не мечтай. Я тебе не корова дойная. 

- Да шучу я. Сам себе заработаю. 

- Ты, Вовик, сам посуди. Как можно жить с таким человеком? Ну, как Юрец наш. Со всех сторон же бесперспективно. 

- Та да. Я какое-то время буду по нему сохнуть, знаю себя. Наверное, будет у нас с ним что-то где-то еще пару разиков, человек слаб. Но сюда он больше не придет, я тебе обещаю. Запишусь к психотерапевту, ты ж хотел, чтобы я записался. Ок, я согласен. 

Вовка уходит на балкон курить. Я остаюсь в комнате, а потом, вдруг, оглушенный внезапным страхом, выбегаю к нему. 

- Тю. Ты чо, испугался, что кинусь? Из-за этого козла вонючего? Третий этаж, если б хоть десятый, я тут в ветках застряну. Ну ты чо, Вить. 

Я сижу на старой балконной табуретке и смотрю, как красиво он курит. Он все делает красиво, это врожденная особенность.