Капитан "Пампушки"

— Опять! — Рюттила хватает трубку и теперь уж орет в нее:

— Эй! Я знаю, кто ты! Теперь ЗНАЮ, гад!

Он бросает трубку на рычаг так, что аппарат отъезжает на самый край тумбочки.

Анто включает ночник на стене:

— Ты уверен, что это он?

— Черт!.. Уверен!

— Че ему надо?

— Кого-то из нас. Может быть, и тебя!

— А может, тебя?

— А может и обоих. Слушай, Анто, давай спать!

— Э, телефон-то не отключай! Вдруг из депо позвонят?

— Ну, и спи с ним в обнимку, а я вниз пошел. У меня завтра тяжелый день.

Теперь Анто лежит один в мезонине, в сонной сероватой темноте, и ждет почему-то: вот сейчас эта черная рогатая штуковина слева на тумбочке снова задребезжит.

Еще вечером за ужином Рюттила сказал: их сосед новый, это он по ночам трезвонит.

— Да там темно, у него… — Анто, как всегда, пытался защитить человека.

— А он на ощупь! И откуда нам знать, может, этот упырь в темноте видит?

— Упырь почему?

— Анто, он третью ночь будит нас! Т е б я,  в том числе!

— Так, может, он  т е б я  будит, а не меня?

— Анто, иди на ф у й! — гаркнул Рюттила, но сам ушел в кабинет.

Анто мыл посуду и размышлял. И теперь вот, непривычно один, он это дело обдумывает и даже вздохнул, потому как всякое дело обдумать непросто. Рюттила говорит: мозги у тебя в руках и в яйцах, но голову их не хватило.

Про соседа если — то, конечно, мужик-то он крепенький, и глаз у него шустрый, и морда копченая… Старше, но ведь же и опытней. В том смысле, что многое повидал, почесать языком с ним, наверно, интересно было бы, да и вообще с соседями лучше дружить. Вдруг, скажем, пожар?

Тут Анто вспомнил депо, парней и опять вздохнул. Злятся, завидуют, что он, как барин, теперь живет .

А кстати, «почесать языком» — тоже непросто. Как, к примеру, объяснишь соседу, почему двое парней под одной крышей живут, но не братья, не родственники? Правда, сосед и не спрашивает пока, однако ведь по харе видать: смекает!

Почему, наверное, и звонит: узнать, чего они ночью делают. Может, они подойти не могут в этот момент. В какой «этот» — ясно ж, в какой. Или он кого из них домогается. Хорошо, если Анто: Анто его пошлет, Анто верный. А если он на Рюттилу глаз положил? Рюттила — он борзый, чернявенький; такие все  * б к и е, Анто рядом с ним типа квашня, зато уж подолгу, «стойкий деревянный солдатик», как опять Рюттила говорит. Ну, «деревянный» — не в том смысле, что дубина, дурак, а в хорошем.

Хотя Рюттила иной раз и взрывается, и говорит тогда: «иди на  ф у й», но это лучше все-таки, чем «дурак». В этом, в «иди на  ф у й», любовь даже какая-то слышится, а в «дурак» просто неуважение…

Анто представляет себе соседа ясно, будто он рядом сидит, наливной его румянец, в том числе, между прочим, и на носу, шрам на щеке, будто от плети, жесткие усы, словно из красной меди, и бачки такие же, и цепкие прозрачные глазки в складках дубленой кожи. Целый день то пилой визжит, то молотком стукочит, сиднем-то не сидит, крышу покрасил давеча, да так воняло, что Рюттила не стал кулебяку есть, которую Анто  с м а с т ы р и л. Эх, если б Рюттила его по-серьезке любил, скушал бы!

Правда, наутро кулебяки все-таки не было, хотя от соседской крыши воняло еще целый день. Ндравный он, Рюттила, набалованный. Но все ж таки съел. Не соседу ж скормил?

Анто ревниво подумал: вдруг у соседа  ф у й  какой-нибудь необычный, он же моряк. А они, моряки, такие все на трах ушлые-дошлые, вставляют себе в хрен всякие там рогатины, шарики-гвоздики. Может, он, сосед, на гвоздики на свои расчет-то и делает?..

Анто вспоминает мотоцикл с членом резиновым там внизу, в гараже. Все-таки Рюттила развратный такой, продвинутый. Может, на гвоздики-то как раз и клюнет?..

Анто очень как-то особенно ярко представляет себе соседа, который сидит на развратном на заветном их мотоцикле, а Рюттила в это время… Типа, попой спереди лезет на гвоздики.

Тьфу, смотреть неохота!..

Снова звонок, и Анто теперь просыпается. Про гвоздики — это, значит, он только спал. Ну ладно…

Он берет трубку:

*
— Алло?

Молчание.

— Господин Вистала, это вы? — и как фамилию вспомнил-то!

Молчание.

— Господин Вистала, мы считаем, это звоните вы. Если безобразничать не прекратите, мы сообщим в полицию. Это вам Анто говорит, который пожарный. А который господин Рюттила, адвокат, он вообще придушить обещался вас — до того вы достали нас, господин Вистала! И это вам не бла-бла!

Анто аж выдохнул, до чего много слов — и каких жестких — он выдал сейчас! Чисто гангстер.

Он не стал вешать трубку, ибо привык: если человек говорит, то ему, пускай и по шее, но ответить обязаны. Потому — мужской разговор, а не крики всякие бабские.

Сперва в трубке была почти тишина, только потрескивало. Анто понял: это не просто треск, это кто-то похихикивает хрипло на другом конце провода.

Явно п о д л ю к а Вистала.

Анто хотел уже трубку повесить, чтобы не материться, потому как материться считал, в целом, неправильным, и тут вдруг услышал:

— Слышь, парнюг, и смешной же ты! Чисто пень лесной. И где такие берутся…

— Где берутся, там нету уже! — отбрил Анто и весь р а с щ е п е р и л с я.

— Слышь-ка, твой-то этот друган — такой же,  м л я д ь,  сосунок, только с бабками. А ты — и вообще. Жалко тебя! Ты хоть  ш и з д у-т о  в натуре видел?

Анто осторожно, самолюбиво смолчал.

— Я не к тому, что вы трахаетесь, я и сам такой, на это  н а с р а т ь, я под банкой щас, понимаешь ли. Хочу просто поговорить! Наберу номер — там твой  р а з ъ * б а й  вопит. Ты вроде бы поспокойнее, выслушай! Далеко он там?

— Вниз пошел, спать, — буркнул Анто.

— Ну, и слава богу, можно будет поговорить. Не против?

— Че вам надо-то?

— Вот ты уже и не сердишься! Золотое у тебя сердце, у дурака! Тебя Анто ведь звать?

— Вы дело говорите, господин Вистала! Я тоже спать, может, хочу…

— А хочешь, я тебе про бордельеро про один в Джибути расскажу? А? На сон-то грядущий?..

— Что ж, если вам такая охота… — в Анто проснулся дипломат. Впрочем, где находится эта (этот) Джибути, он не имел ни малейшего представления.

Начал Вистала, впрочем, издалека. Рассказал, что моряк, бывший аж капитан. Была у него шхуна «Пампушка», он ее так в честь одной  м л я д и  классной назвал, с которой в Хельсинки молодым еще  ш а р о * б и л с я.

— Ходишь по палубе, а у тебя все время стояк, будто эта Пампушка под тобой корячится.

— Вы не ругайтесь, вы дело рассказывайте! — остановил его Анто. — Хотели ж про Джибути…

— Погоди, парнюг, я тебе душу, а ты… Короче, такая Пампушечка баблоид была! И добрая…

— Че ж вы на ней не женились-то?

— Предлагал! Она ни в какую: не захотела мне портить жизнь. Слишком любила свою профессию. Сказала: ты порядочную найди, чтобы тебя и вправду ждала.

Вистала замолчал. Раздался звук глотка, потом другого и третьего.

*
— А про Джибути что рассказывать? Ну, сарай, ну, голые там все: входишь — к тебе сразу две-три голодные кидаются. Дерутся между собой, конкуренция! И всё на людях, ни тебе загородок, ни занавесок…

— Сплошной стриптиз, — поддакнул «со знанием дела» Анто.

— Это теперь ТАК называется?.. Х-хе… Ну, что там про баб тереть… Был у меня на «Пампушке» один юнга — вроде тебя пацак, но еще моложе. Мелкенький, юркий, румяный, русый, подлец, и от него именно молоком еще мамкиным наносило. То есть, я его заловлю, нюхну макушку: ну  т о ч н я к  молоко! Мнешь его, а он дышит,  с у ч о н о ч е к,  всхрапывает.

— Как конь, — подсказал Анто.

— Сам ты лошадь! Будто я ему снюсь, будто он только со сна, да еще зажмурится…

— Боялся вас?

— Н и  ф у я  он уже не боялся: что ж, команда бездействовала? Раз юнгой нанялся, знает, что будет…

— Но капитан ведь без очереди?

— То-то и оно, что очередь эта донимать меня стала вдруг, знаешь ли! То есть, сам не пойму,  к а к,  а втюхался!

Теперь Анто молчал, затаив дыхание: он сочувствовал.

— То есть, не сама даже очередь — хер бы с ней, с очередью, это жизнь, а конкретно один… Был там такой, Маркку-сучонок-Койвисто , молодой, борзый волчара. И крутил он этого моего разнесчастного Валдиса (это юнга, ты рубишь ли?) на фуе у себя, как пропеллер. Как прям хотел — молодой ведь был, борзый еще! Мне за ним не угнаться, за Койвисто, ясное дело.  Но самое то было поганое — ты слышишь ли? — что был Маркку говнянейший человек, а Валдис в него просто по уши. По уши в это дерьмо ушел, я даже понять не могу, с чего? Недо*ба он не испытывал, все к нему вроде с душой, тот ему конфетку, этот фуетку, в каждом порту его дружно честно к бабам водили, чтоб пацан все ж таки не испортился, чтоб семью, в конце-то концов, завел. Вся братва любила его, именно с душой относилась, не только я. А этот Маркку — да он никого на свете-то не любил! И над Валдисом нашим так подглумливался, с гнильцой *бал. А тот его, овца, — любит и хоть бы фуй!

Вистала пил, кряхтел, слова на язык не лезли.

Где-то вякнул петух. Анто подумал: скоро станет светать, проснется Рюттила.

Почему-то Анто не хотелось, чтобы Рюттила прознал про ночной этот их разговор.

— Как ни мнешь, как ни лижешь его, он свое-то отдаст да бегом к этому… А у меня, понимаешь, ни семьи, ни фига нету в жизни, только «Пампушка», братва да вот этот Валдис, пацак, как сынок почти… И понимаешь, чуйка, что ли, нашептала мне: добром это дело у них с Маркку не кончится, именно для Валдиса! Я как-то Маркку прямо сказал: «Ты совесть-то поимей! Не лажай, сосунок еще ж!» А он вытянулся, честь отдал, будто мы вояки, а в глазах такой лядский пламень горит! Эдакий перец и совесть поимеет, то есть изъ*бет фуем на лоскутки. И я тогда даже подумал: а за борт бы этого Маркку, а?.. Ну, разное ж может в рейсе случиться… И знаешь, он явно прочухал мыслишку эту мою, по глазам увидал! Тут-то этот волк точно решил подляну мне именно через парнишку-то и закинуть. Озлился, тварь!

— Вот волк!

— А и его можно понять: тоже, как перст один, ни гроша, мозоли да *бля, а до старости если доскрипит — приют, простыни ссаные. У меня-то хоть бабки есть, образование. А для такого, как этот Маркку, жизнь — сплошная засада. Иные просто от такого дела пьют, а этот и огрызается.

— Если ты не любишь, то и тебя никто не станет любить! — сказал Анто решительно.

— Ну, вот я — любил, и чего?!.. Нет, милый, это слова одни, а неизвестно нам, по каким таким законам жизнь вертится. Бабам легко: в кирху пошла — и все-то ей ясненько. А нам…

— Может, бога и нет, — поддержал Анто раздумчиво.

Снова раздалось долгое, жадное бульканье. И опять петух прокричал, пока нерешительно.

Анто вдруг испугался, что Вистала захрапит. Но тот держался, хоть язык и спотыкался, бредя по колышкам слов, как по темной лестнице.

*
— Короче, дружок ты мой Анто, зашли мы в Хартум тогда. Жарища, вонища! Народища!.. Само собой, повели Валдиса к местным бабам в бордель почище, тренить будущее его семейное положение. Ну, пришли, все по своим делам разбрелись там, как водится. Валдиса к одной девчонке молоденькой, русской, запихнули. Она уже во втором поколении млядует, сама-то из казаков, из семьи белой их эмиграции. Я тоже по-русски знаю, с Валдисом мы в Риге ведь познакомились, пока русские не захватили ее. Я еще обрадовался, что можно будет ему поболтать, ну а мне, старому дураку, послушать. А всё у меня на душе неспокойно! Взял я одного арапчика, рядом чтоб. Он на мне возится, а я в дырку в сиене на Валдиса все смотрю. А Валдис что-то не очень за девушку принимается. Слышу, беседуют, и смысл беседы такой, что хочется ему «бутербродиком».

— Чем?!

— Да не настоящим бутербродом, курья твоя башка, а чтобы он в нее, а в него сзади еще бы хером бы кто-нибудь! Всосал?

Анто стеснительно промолчал: решил это дело после, наедине, как-то обмозговать. Кстати, снова вспомнил про мотоцикл.

Замолчал тут и Вистала. Бульканья больше не было, но сопел капитан «Пампушки» со свистом аж.

Может, и слеза бежала по порам его лица?.. «Хером бы отереть: и ласково, и приятно», — подумал-представил Анто, и спохватился от этакой от своей от развратности от бесчувственной.

Окно посветлело, и петух опять закричал, теперь  нагло и празднично.

— И короче, стал он ей про меня рассказывать… Не скажу, что хорошо говорил: молодой еще… Да, обидно мне стало, и переключился я на арапчика. Кончил быстро, а у тех, за стенкой, по звукам-то самый гон идет! Отослал я арапчика за шербетом, а сам поглядел. Ну да, у них уже «бутербродиком»… Ясное дело, кто там в Валдисе шуровал…

— Этот волк?!

— Что они с этой девкой делали! И так, и по-всяк, в два хуя в обе нижние дырки загнали ей… А я смотрю, и дверь от арапчика моего закрыл, чтобы не мешал, и обида во мне в злость перешла, и стояк такой, будто с месяц ничего у меня не было. Сейчас бы их всех порвал! А этот гад ему грязным хером после всего по лицу валяет, и Валдис смеется, глазенки сияют, челка к бровям прилипла, жмурится, как щенок, счастливый. Понимаешь: все там между этими двумя не просто так… Со стороны Валдиса, разумеется…

Вистала перевел дух и продолжил:

— Короче, встал я — и к ним. Ну, те обалдели, в офуе все, а я взял Валдиса за уши — и к своему его. У него сразу рожа кислая, но я, черт, даже по щеке ему звезданул, чтобы при шлюхе как шлюха был. В общем, навалял я ему на клык, завафлил в ротак его этот смеявшийся, а все одно так фуево мне!

Вистала замолчал опять.

— Не укусил? — осторожно потревожил его Анто подробностями.

— Была ссадина, потом заметил. Укусил меня… А тогда после так захотелось надраться! Завернул я арапчика моего с шербетом, велел покрепче чего принести. И говорю Валдису: «Как ты был лядью, так лядью ты и помрешь!» Просто так ведь сказал, по злобЕ… Тут пойло несут: я к себе ушел в одиночку пить. Не с этими же шакалами! Теперь вот думаю: с чего было так психовать? С какого перепою Валдис должен меня вообще любить? Сейчас понимаю: был я кругом не прав…

Анто молчал.

Небо за окном стало из мутно-серого бледным и розовым. Голос Висталы возник словно издалека: 

— Очнулся я уже на «Пампушке». Опоили меня! Ну, первая мысль все равно: как там Валдис? Небось обиделся, что я его при всех, при промляди, опустил. Все ж таки у нас эдак не полагается.

— А как? — еле слышно Анто спросил.

— А?.. За брезент уходим, и чаще по одному.

— То есть?!

— Ну, Валдис, и еще харя. Групповуха на борту — плохая примета. Ты про меня, пень, уж выслушай, взялся раз! Что ты дрянь какую-то все выспрашиваешь?

Анто прикусил язычок. Выругал себя за бездушие.

Вистала чпокнул чем-то. Анто понял: вторую бутылку открыл.

Анто скромно ждал, когда кончится это жадное бульканье.

*
Голос Висталы стал ленив и невнятен:

— Короче, пошел я проведать моего Валдиса. Туда зашел, сюда зашел — нету его! Пришлось у братвы спрашивать, хотя хотелось все втихаря сделать; объяснить ему свое поведение. А парни и говорят: пропал Валдис наш, капитан, в полицию заявили, да толку от местных разве добьешься? И Валдис пропал, и этот Койвисто вместе с ним. Метнулся я по бардакам, по рынкам, в тюрьму заглянул: нет и все! Я ведь сутки без памяти провалялся. Видать, подмешал мне в пойло Койвисто что-то там. Я ж бутылку у них из комнаты захватил. Пока Валдиса харил я, этот и подмешал… Эх, они ж за это время могли в другой город уехать, на другой корабль наняться… Веришь ли, до того обезумел я, что к гадалке пошел. И худшее подтвердила она! Вместе они, и далеко отсюда уже, да ненадолго вместе-то. Ну, мне на Койвисто наплевать, а вот что с Валдисом будет? Она махнула рукой: сам узнаешь, в свой черед.

Вистала замолчал, снова отпил:

— Три месяца прожил, как в тумане каком-то, почти без сна. Все мне Валдис, чуть засну, видится: будто манит меня к себе, просит о чем-то, губы шевелятся, а голоса не слыхать, и сразу такая горечь, такая тяжесть у меня в груди — просыпаюсь со стоном аж! Просыпаюсь со стоном, не сплю, не сплю…

Снова бульканье.

— Это было в сентябре месяце. А к Новому году уже здесь получил я конверт… Получил, говорю, я конверт к Новому году-то… Не хотел его открывать, ох, видит бог, не хотел!.. Сжечь хотел, не открывши…

Бульканье.

— Ну, там Валдис был… Фотографии… Кто снимал, не знаю, где — тоже не ведаю. Послали с главпочтамта, без обратного адреса… Поди сыщи, поди свищи… Поди… Весь из себя… А все одно красив… Но улыбка жалкая. И везде, везде улыбается!.. Такие фоточки, знаешь сам… Их везде продают… А обстановка-то бедная. Видно, дыра дырой, стены соломенные. Качество фоток тоже хреновое; хреновое качество… Мог бы его и подороже продать!

— Почему — продать?..

— Потому продать, что не нашим почерком на одной было написано, что это теперь Айяд, и что если там кто его, на фотах-то, то это берберы и негры какие-то… А он улыбается, будто рот надорвали ему! А вот глаза — как во сне ко мне приходил… Лучше не видеть их!

— И Койвисто не нашли?

— Через полгода, весной, его выследил в одном кабаке. А он: не пойман — не вор, он, Валдис, сам, дескать, захотел… Сам черножопым продался… Грохнул я его после этих слов…

— Убили?!

— Не попал, к сожалению…

Анто молчал.

— Посадили меня, вышел вот, на сбережения домик купил… Здоровья уж нет; ничего нет… Это что у тебя там визжит?

— Будильник внизу, кажется…

— Ну ладно. Спокойной ночи тебе, пацак! Спасибо, что выслушал…

Раздались гудки. Анто повесил трубку, спустился к Рюттиле. Тот, бреясь, косился несколько раз на него:

— Ты что, всю ночь горчицу ел?

— Почему горчицу? — не понял Анто.

— Морда какая-то странная… Этот мчудак звонил еще?

— Почему мчудак? — снова не понял Анто.

Рюттила ткнул его в нос помазком:

— Про Валдиса своего рассказывал, да?

— Откуда знаешь?

— Ну, когда ты на дежурстве был позавчера, он меня тоже всю ночь этой байкой терзал.

— Почему байкой-то?!

Рюттила тщательно собирал пену на лезвие:

— Не знаю… Мне почему-то так кажется… Старый алконавт, клинья под одного из нас хочет подбить, быть может…

— Ты людям не веришь, потому как сам адвокат, много говнища видал!

Рюттила засмеялся (Анто показалось, неприятно) и кивнул в сторону гаража:

— Сегодня ночью — ага? В лесок на нашем, а? Или байки по телефону интересней уже?

— Почему решил, что он врет? — Анто набычился.

Вместо ответа Рюттила крепко взял его за уши, лизнул в обе щеки и впаял язык в губы товарища.

Тот ответил — впрочем, задумчиво: не втянул, а пожевал сердито-рассеянно.

*
Целый день Рюттила проторчал в суде. Анто все в доме перемыл, долго возился потом в огородике, прислушивался. Сосед из дому не выходил, хотя вроде у него там радио тарахтело.

Наконец, Анто не выдержал и пошел к Вистале.

Поразил кислый запах заросшего тиной старого холостяка. Гора тарелок в мойке, груды мятой одежды на стульях. За стенкой бубнило радио.

Анто вошел туда. Вистала криво лежал на кушетке, уткнувшись лицом в угол подушки. Телефонная трубка валялась на полу, рядом с двумя пустыми бутылками. Вистала был в майке, тело матерое, шерстистое. Анто испугался сперва: вдруг помер хозяин?

Нет, посапывает, закряхтел во сне.

Анто осторожно положил трубку на рычажок аппарата, приглушил бойкую радиомузыку.

Вспомнил про фоты и приоткрыл неслышно ящик стола. Под ворохом жухлых газет лежал плотный конверт больше обычного. Анто взял его двумя пальцами, оглянулся на шерстистую, взлохмаченную спину хозяина.

Фотки легко высыпались на стол, заблестев на нем, словно черно-белые застывшие лужицы.

Анто перебирал их, стыдясь, но с нервной какой-то жадностью. Валдис и впрямь был красивый, а главное симпатичный, именно: «молоком пахнет маковка». Но и улыбка у него была — да, словно прорезанная, и глаза испуганно-горькие, словно не поверил еще, что это теперь с ним навек, будто ждал, что сейчас это вдруг, будто сон, прикончится.

На одной фоте он закинул голову так, что сморщенного от боли лица почти было не разобрать, только кадык камнем на шее застыл, а внизу — два смычка, черный блестящий и смуглый, как Рюттила мечтательно однажды сказал «единовременно».

Почему «единовременно»-то, когда одновременно? У этих судейских, у образованных, свои на все да про все слова, они и за людей-то нас не считают…

На другой фотке лицо Валдиса было густо заляпано чем-то, вроде жидким тестом, и на шею вон потекло. Только глаза горят ужасом.

Анто собрал фотографии, вернул их на место заботливо и вышел на цыпочках, ужасаясь себе, потому что, хоть на сердце сильно скребло, но и в штанах упрямо торчало.

Вечером поехали с Рюттилой «на охоту».

Была середина жаркого августа, к девяти тьма наступала густая, ласково-звездная, мечтательно-смиренно-бездонная. Кажется, будет всю жизнь такая вот благодать.

Вел мотоцикл Анто — научился уже! — Рюттила обхватил его сзади, с удовольствием подпрыгивая на искусственном, для чего и свернули с шоссе на просеку, чтобы по ухабам да по корням. На обратном пути местами должны поменяться, а пока Рюттила вжал подбородок в плечо и в шею Анто, и заворот Анто горячая слюнка бежит.

Наконец, взмолился Рюттила:

— Не могу, не могу больше! Ну зачем добро в штаны-то спускать?

Остановились. Прислонил Анто машину к стволу, сам штаны приспустил, честно собственный немалый багажник наружу выпятил.

Рюттила сзади так налетел, что бедный Анто лбом о ствол дуба стукнулся. После такая горячка пошла, что Анто только рожей по стволу этому возить успевал и рожу-то искорябал всю, нос и лоб, и левую щеку до подбородка!

Но самое интересное, что это ему понравилось — боль — сам завелся весь, задымился. А как Рюттила спустил, так он Рюттилу пинком повалил, в Рюттилу сам влетел, да еще приподнимал его с земли, да и лупасил по ходу о землю-то!

Оба в траве, в листве ржали и, сцепившись, катались, как звери, бошками то и дело о колеса и корни стукаясь.

Потом жадно облизывали друг дружке — и тот, уже подсохший, искусственный. После лежали в обнимку. звезды разглядывали. Звезды мерцали, подмигивая, словно радовались за них.

— Гляди, — сказал Рюттила, — комета, что ли летит… Или астероид.

Сверкающая точка отделилась от звезд и летела между ними косо и неприкаянно.

— Желание загадал? — спросил Рюттила.

И Анто, дурак, зачем-то вспомнил про Валдиса. 

25.03.2013