Мемуар о желании 
 
От создателя известного телесериала «Попутчики» 
 
С новым предисловием Мэтта Бомера 
 
Йоханну и всем моим попутчикам... 
 
--------------- 
 
(Посвящение в первом издании, 2004) 
 
Посвящается Йоханну, который провёл меня сквозь тьму. 
 
 И Джеймсу, который вывел меня на свет 
 
-------------- 
 
 

ПРЕДИСЛОВИЕ 

Мэтт Бомер 
 
Приятно иметь то, чего хотят другие, даже если на самом деле у тебя этого  нет.  «Синие дни, чёрные ночи» 
 
БЛЕСТЯЩЕЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ задаёт столько же вопросов, сколько и даёт ответов, и «Синие дни, чёрные ночи» Рона Нисуонера   — откровенное и волнующее исследование любовной истории двух потерянных душ — не исключение. В этих мемуарах трагедия, сдобренная юмором из разряда «посмеяться от души», наряду с поразительной ясностью ума под действием наркотиков служат фоном для тем, пронизывающих всё творчество Рона: принятие боли, горя и неудач и превращение их в произведения искусства (и полноценную жизнь). 
 
Можно ли найти любовь, живя двойной жизнью? Когда тот образ, который мы являем миру, и тот, который мы храним глубоко внутри, расходятся? Йоханн и Рон оба находятся в пути: они держатся за руки и пытаются идти вместе сквозь тёмную ночь, чтобы понять мир и друг друга во времена, когда для нашего сообщества очень многое было поставлено на карту. Боль от того, что ты прячешь важную часть себя от людей, которых любишь больше всего на свете, Рон исследовал на примере Хокинса Фуллера — персонажа, которого я сыграл в нашем сериале «Попутчики». Несмотря на то, что эта концепция актуальна для представителей сообщества ЛГБТК+, она универсальна во многих отношениях. 
 
Проницательной прозой, поразительной откровенностью и острым, как бритва, юмором Рон приглашает нас вместе с ним пройти сквозь эту тёмную ночь бытия. Что такое реальность? Что такое правда? Что определяет настоящую любовь? И если «у тебя этого на самом деле нет» — можно ли назвать это любовью? Я определённо думаю, что да, но эти вопросы открыты для множества трактовок. Надеюсь, вы получите такое же удовольствие от их осмысления, как я. 
Йоханн — образ едва ли не уникальный для современного литературного канона. Его постепенное раскрытие, которое Рон мастерски уравновешивает исследованием собственной личности, заставило меня не только полюбить их обоих, но всей душой болеть за то, чтобы они вместе нашли выход из темноты. Для геев определённого поколения трудно найти путь к настоящей любви в обществе, которое не приучило нас к подлинной близости, и обретение истинной любви может быть непростым делом. Эта история показалась мне особенно трогательной, и эти персонажи останутся со мной надолго.  
От потрясающего сценария «Филадельфия» до работы над «Попутчиками», в которых, как я видел, он ежедневно вкладывал всё своё сердце и душу (кстати, к тому времени он уже 25 лет сохранял трезвость), Рон — неутомимый писатель. Он не боится самых тёмных уголков нашего сердца, но ему знакомы и самые светлые из них, и он понимает взаимосвязь между ними так, как это удаётся не многим авторам. Рон в равной степени одухотворён и полон надежд, он страстно верит в человеческую душу, как и Скиппи (Тим в «Попутчиках»), но в то же время он крепкий орешек, отчаянный борец за выживание, воплощённый Хоуком. 
Чтение этих мемуаров позволило мне ещё глубже оценить красоту его пути и то вдохновение, которым он стал для всех нас — как человек и художник.  
 
 
 
ПРОЛОГ 
 
САЙОШЕНТПЕТЕР, ВЕНГРИЯ,  
ЯНВАРЬ 1997 
 
ЛОПАТА МОГИЛЬЩИКА глухо ударила по смёрзшемуся снегу, но не смогла пробить мёрзлую корку глубже чем на дюйм-два. Когда жестами и ворчанием я велел ему продолжать копать, он скрестил руки на груди, уперев лопату в локоть, и устремил на меня взгляд, в котором смешались презрение и жалость.  
Я узнал это выражение: совсем недавно видел его на лицах полицейских, работников похоронных бюро, медсестёр из отделения неотложной помощи, священников и психиатров. Коллеги могильщика, вооружившись столь же бесполезными лопатами, присоединились к своему руководителю и в социалистическом духе прекратили работу.  
 
Прежде чем я успел возразить через своего бесстрашного переводчика, двое могильщиков уже ответили на звонки по мобильному телефону. Все венгры, включая моих спутников, отреагировали на эту заминку одинаково — закурили сигарету. 
 
Я отправился в северную часть Венгрии, недалеко от границы со Словакией, чтобы организовать похороны, но подготовку нарушил сильный мороз. Моя переводчица — двадцатилетняя девушка по имени Китти из ближайшей деревни — объяснила, что могильщикам придётся развести костёр на месте захоронения, выкопать несколько дюймов неподатливой земли, снова разжечь огонь и копать дальше, повторяя весь цикл до тех пор, пока не достигнут нужной глубины.  Они приостановили работу, чтобы пересмотреть размер своего гонорара и покрыть дополнительные затраты времени и усилий.  
 
— Дай им всё, что они просят, — сказал я. 
 
Китти махнула рукой, призывая меня молчать, и демонстративно встала между мной и остальными. Лидер могильщиков закончил телефонный разговор, после чего они с Китти начали спорить. Дыхание каждого из них, прерывистое от холодного воздуха и сигаретного дыма, сливалось в единое облако. Я сделал несколько шагов, повернулся к ним спиной, достал из кармана таблетку викодина и проглотил её, ничем не запив. 
 
Гроб с телом Йоханна стоял в траурной часовне недалеко от входа на кладбище; я видел его сквозь треснутое оконное стекло. Брат и кузен Йоханна прошли мимо меня и присоединились к разговору Китти с могильщиками. Я был счастлив стоять в одиночестве, смотреть на гроб Йоханна и держаться в стороне от переговоров, успокаиваемый непонятным венгерским языком — так действует приглушённый разговор в квартире за стеной: служит признаком жизни, но, к счастью, остаётся неразборчивым и анонимным. По крайней мере, пока они спорили, никто не спрашивал, как умер Йоханн, и не предлагал мне продолжать мою импровизированную ложь. Забастовка могильщиков на какое-то время избавила меня от объяснений.  
 
Я не мог рассказать семье Йоханна правду о его последних часах: о наших горьких взаимных упрёках, о его желчных нападках и моей слабой защите. Я не мог говорить ни об обстоятельствах нашего знакомства, ни о подробностях американской карьеры Йоханна. Я был не в состоянии описать наши отношения — профессиональные, интимные, запутанные, эпизодические — и полагался на единственное нечестное «друг». Я и представить себе не мог, как буду пытаться описать жизнь Йоханна в Соединённых Штатах его озадаченным скорбящим родственникам — через Китти с её чопорной университетской грамматикой, — подробно расписывая убогие голливудские апартаменты, криминальных дружков или его презрение к одиноким мужчинам, которые преследовали и вожделели его.  
 
Я не мог объяснить — никому, включая самого себя, — как я дошёл до такой жизни, когда искал общества только таких любовников вне закона, как Йоханн, мужчин, которые продавали себя по часам. Я не мог понять свою собственную жизнь — вернее, две жизни — потому что мне удавалось сохранять своё присутствие в респектабельном светлом мире (написание сценариев, волонтёрство, уход за больными родителями, работа в саду), совершая вылазки во тьму, словно супергерой, ставший злодеем. Он меняет костюм с заходом солнца и совершает преступления при лунном свете. По крайней мере — и это утешало — нам с Йоханном было весело.  
 
Конечно, я никому не мог рассказать о ранах на своей груди, на коже которой через несколько часов после смерти Йоханна я вырезал его инициалы зазубренным ножом. Раны затянулись, и я заснул — в своей холодной комнате в местной гостинице Bodrog — поглаживая порезы, словно ласкал самого Йоханна. Это была последняя шутка Йоханна: я вырезал не те инициалы на своей груди, так как он лгал мне насчёт своего имени. Я не знал его настоящего имени, пока не начал готовиться к похоронам — уже после того как сделал себе татуировку.  
Я снова повернулся к месту захоронения. Китти произносила страстную речь, указывая на меня, на гроб Йоханна, на его брата и на припорошенный снегом участок, где предстояло вырыть Йоханну могилу. Могильщики выглядели пристыжёнными и торжественными: сжимали фетровые шляпы в красных мозолистых руках и не отрывали взгляда от снега. Их крупные щёки были покрыты розовыми и белыми пятнами, а тела — коренастые и сильные. Они напомнили мне мужчин из моего детства (Юго-Западная Пенсильвания, край, где добывают каменный уголь): поляков, чехов и венгров, которых называли «красавчиками», они славились шумными свадьбами и гипсовыми статуями Девы Марии на лужайках перед домом. Там, где я родился, хорошая свадьба заканчивалась потасовкой и требовала вмешательства полиции штата.  
 
Три дня я жил в деревне Йоханна, занимаясь организацией его похорон. Я знаю, что являл собой странное зрелище: американец с затуманенным взглядом, иногда плачущий, скупивший все свечи и цветы в городе — бледно-голубые конусы с мыльным запахом и гладиолусы лососево-розового цвета. Но земляки Йоханна, их круглые лица и простые дома, тарелки, наполненные лапшой и соусами, утешали меня. Как странно, что Йоханн взял меня с собой — в качестве конечной остановки в нашем путешествии — в место, которое показалось мне таким знакомым.  
Внезапно все засмеялись, показывая, что напряжение спало. Китти взяла у меня из рук пачку красных и синих форинтов и пустила их по кругу, вызвав энергичные рукопожатия и поцелуи в обе щеки. Я последовал за Китти к нашей машине, чтобы продолжить запланированные на день дела: заказать цветы, надгробный камень и организовать заупокойную мессу.  
 
Когда мы проходили мимо часовни, я снова взглянул на гроб Йоханна: он был блестящий, серебряный и странно закруглённый по краям, похожий на капсулу. Я почувствовал, что мокрый снег промочил мне ботинки насквозь, и вспомнил, как однажды в Ки-Уэсте Йоханн бросил мне под ноги миниатюрные хлопушки. Когда я с визгом подпрыгнул, он упёр руки в бока и громко расхохотался. Я обхватил его за шею, изображая борцовский захват, и мы прижались друг другу, не обращая внимания на взгляды загорелых прохожих. В тот день он купил мне подарок — первый из тех, что он сделал, — футболку с пророческим посланием на спине: «Если не ходишь по краю, занимаешь слишком много места».  
 
КАМЕНЬ 
 

ОДИН 

 
ЛОС-АНДЖЕЛЕС, 
ЯНВАРЬ 1996 ГОДА 
 
Я ВСТРЕТИЛ ЙОХАННА в баре под названием The Numbers/«Номера» на Сансет-стрип, в двух кварталах к востоку от отеля Chateau Marmont. 
Я заметил его, когда он спускался по лестнице с верхнего яруса — в чёрных штурмовых ботинках, кожаной куртке и джинсах с европейским логотипом. С тонкими светлыми волосами, зачёсанными назад и блестящими от геля, бледными щеками и тонкими бесцветными губами, он не производил впечатления красавца. Но меня зацепила его манера держаться. У него были широкие плечи и узкая талия, спина прямая, как заборный столб, руки упёрты в бока: боксёр, выходящий из своего угла после гонга. Он испепелял взглядом проходящих мимо людей, — пузатых завсегдатаев, долговязых хастлеров (тех самых «номеров»), изучая их, оценивая, а затем перевёл взгляд на меня, и наши глаза встретились, но почти сразу продолжил сканировать зал. Другие пытались поймать его взгляд, но безуспешно: он выискивал потенциальных клиентов, не оказывая никакой поддержки. Он шагнул в пятно направленного света, держа ладони на бёдрах и дожидаясь, пока к нему обратятся — словно грозный монарх, готовый рассмотреть прошения о помиловании. 
 
Я застрял в баре, развлекая высокого заторможенного — возможно, находящегося под кайфом — молодого человека по имени Гордон, который рассказывал мне о своих занятиях по актёрскому мастерству: об этюдах, на которых он готовился к роли, как он выразился, Энтони Хопкинса в «Молчании ягнят». 
Я смотрел поверх бицепсов моего долговязого спутника, когда нервный турист с лишним весом приблизился к штурмовику, пытаясь завязать разговор. У меня возникло неприятное чувство упущенной возможности. Надежда крепла по мере того, как тучный приезжий в нелепом ярко-зелёном свитере расхохотался над собственной шуткой, а штурмовик отвернулся, словно оскорблённый дыханием этого человека.  
Мой высокий друг тем временем монотонно произносил один из монологов Ганибала Лектера голосом, который, казалось, доносился с потолка — бесплотным и потусторонним: 
— Кларисса, ягнята всё ещё кричат? 
Я не сводил глаз со своего белокурого полубога, который засунул руки в карманы и отклонил — едва заметным покачиванием головы, на самом деле, лёгким движением подбородка — предложение туриста выпить.   
— Я подаю его почки с бобами фава и чудесным Кь-ян-ти.  
 
Принесли мой напиток, и я высосал джин из оливок, собираясь завязать разговор со штурмовиком. В этом я был ничуть не лучше того неудачника в ярко-зеленом. Я путался в словах и делал литературные отсылки, которые пролетали мимо ушей потенциальных партнеров. Опасаясь отказа, обычно я слишком прямолинейно и скороговоркой выпаливал свои достижения. Моя внешность смущала молодых людей. Я был моложе большинства завсегдатаев. Я не выставлял напоказ свой достаток итальянскими пиджаками или часами «Ролекс». У меня было небрежное — кто-то скажет, непоследовательное — чувство стиля: туфли Kennett Cole и часы Fossil, куртка Wilke-Rodriguez поверх футболки Gap, татуировки, серьги и очки в металлической оправе с бифокальными линзами. В хорошие дни я считал себя эклектичным. Но тем вечером в The Numbers, лицом к лицу с мужчинами, которые чувствовали себя комфортно в одной из категорий — покупатели или продавцы, одетые соответствующим образом, — я был сбит с толку и словно неуместен. Меня привлекала уверенность штурмовика, его чувство собственного «Я». Этот молодой человек никогда — это было очевидно — не станет тратить время на занятия актёрским мастерством.  
— Энтони Хопкинс — актёр, — сказал я.  
Гордон был таким высоким, что мне казалось, будто я читаю лекцию его подмышке.  
— Ганнибал Лектер — персонаж. Когда ты играешь, ты играешь персонажа. 
У Гордона отвисла челюсть, как будто моя критика ударила его по лицу. Я отступил, чтобы смягчить удар.  
— Но ты поступаешь правильно, ты учишься, ты серьёзно относишься к своему ремеслу. Это первый шаг, — я бросил на стойку 10 долларов. — Купи себе выпить.  
 
Я НАПРАВИЛСЯ К БЛОНДИНУ, оказавшись в свете его глазпрожекторов, стараясь выглядеть беззаботным и посасывая зубочистку с оливкой из своего мартини. К несчастью, зубочистка выпала у меня изо рта, и, словно по волшебству, прилипла к лацкану пиджака, торча, как миниатюрная деревянная пика. Все это время мой штурмовик смотрел на меня суровыми серо-голубыми глазами на лице с едва уловимым выражением — смесь скуки и снисхождения.  
 
Он заговорил. 
— Привет. 
— Привет. 
Он не сводил с меня глаз. О чём говорить?  
— Я пил мартини. Мне нравится из-за оливок. Это мой любимый овощ. 
Ни слова в ответ. Я застыл, потеряв дар речи, и начал потеть. Я вспомнил ту уверенность, которую мне удалось продемонстрировать за обедом в тот же день — с продюсером, режиссёром и двумя руководителями кинокомпаний. Тогда у меня не было проблем с речью, более того, я несколько минут удерживал внимание аудитории, рассказывая о своей поездке на Юкатан во время рождественских каникул, о том, как я скатил взятую напрокат машину в овраг, перевернулся три раза и остановился вверх тормашками, машина разбита в лепёшку, и багаж разбросан по джунглям, в то время как над головой кружили стервятники.  Я уехал в Мериду, где через несколько часов меня вышвырнули из бара за то, что я поцеловал тореадора по имени Флавио после того, как купил для Флавио и его 14 товарищей, каждый из которых утверждал, что он тоже тореадор, девять порций огненной текилы, которую они пили через замороженную соломинку. Этот анекдот имел успех в столовой киностудии, когда я использовал его, чтобы прервать обсуждение детских садов. Я подумывал рассказать штурмовику о своем мексиканском приключении, чтобы показать, что во мне есть нечто дикое, несмотря на очки в металлической оправе. Куплю ему огненную текилу и поделюсь замороженной соломинкой. 
— Держу пари, ты пьёшь текилу. 
— Я не употребляю алкоголь, — ответил он с акцентом Шварценнегера. 
Бинго! Он штурмовик. Я встречал одного такого в Вене 12 лет назад. Десантника по имени Рольф в баре под названием Why Not?/Почему бы и нет?, но с Рольфом не составило труда завязать разговор.  
 
Я заметил Гордона, который улыбался мне поверх голов курящих, пьющих и болтающих посетителей. В сиянии нарочитого безразличия моего штурмовика освободившийся стул показался мне райским уголком, даже если это означало провести остаток вечера с глазу на глаз с Гордоном. 
— Ну... — я повернулся плечом к стойке. 
— Но от диетической пепси я бы не отказался. 
 
МЫ НАШЛИ СТОЛИК, на котором в крошечной вазочке с водой плавали лепестки роз. Я задумался, не напрасен ли подобный романтический жест для хастлеров и порнозвёзд в этом зале. Мой штурмовик приподнял кончиком пальца влажный лепесток розы и рассказал мне кое-что о себе низким голосом с акцентом актёра из посредственного фильма о нацистах. Его звали Йоханн. Он немец, студент Университета Южной Калифорнии, специализировался на международном бизнесе; надеялся создать собственную компанию по импорту и экспорту. Он говорил на пяти языках, включая латынь. 
 
— Скажи что-нибудь на латыни. 
Йоханн поджарил лепесток розы над пламенем свечи и проворчал:
 — Quid pro quo^[1].  
 
«Кто вместо кого» (лат.), фраза является прямой отсылкой к диалогу Ганнибала Лектера и Кларисы Старлинг. (здесь и далее прим. переводчика)
 
 Я сказал ему, что я писатель. Я ждал типичных вопросов и собирался отвечать на них в духе самовозвеличивания: «Что ты пишешь? — «Сценарии». — «Что-нибудь известное?» Здесь наступал кульминационный момент, когда я раскрывал свой статус широко известного в узких кругах как автор «Филадельфии». За годы, прошедшие с момента выхода фильма на экраны, я обнаружил, что знакомство со славой дало мне нечто такое, что впечатляло людей, тогда как содержание самого фильма — его сильные и слабые стороны, а также споры вокруг него — померкло в свете его успеха. Люди слышали об этом фильме, читали о нём, смотрели его в кино (или брали кассету в прокате), ну или хотя бы знали тех, кто смотрел или брал его напрокат. Стоило затронуть эту тему с отрепетированной скромностью и просто представиться «писателем», как разговор почти всегда сворачивал к поздравлениям, рукопожатиям, возгласам «вау» или просьбе дать автограф.  
 
Когда я сообщил Йоханну, что я писатель, он сказал: 
— Может быть, тебе стоит написать историю моей жизни. Пришло время сделать решительный шаг. 
 
— Как думаешь, мы могли бы провести немного времени вместе сегодня? 
— Моя ставка — сто пятьдесят долларов в час. 
— Ты недооцениваешь себя. 
 
Йоханн рассмеялся — по-настоящему, запрокинув голову назад. 
 
Когда я поднял руку, подзывая официанта, он прижал её к моему боку — это был наш первый физический контакт.  
— У нас нет на это времени, — сказал он. — Разве тебе не хочется поскорее уйти?  
Но я не был готов. Мартини не брал, шея окаменела, а руки стали ледяными.  
— Мне нужно кое-что, — прошептал я. 
Я почувствовал облегчение, когда он улыбнулся.   
— Я позвоню кое-кому. 
— Ты не против? — спросил я. 
— Сам я наркотики не употребляю. Но для клиентов знаю, где их достать. 
 
Десять минут спустя я выезжал задним ходом с парковки. Йоханн сидел рядом со мной, упираясь штурмовыми ботинками в приборную панель. Он отмахнулся от моей просьбы пристегнуться. 
Когда я напомнил ему, что он нарушает закон, он фыркнул: 
— Я думал, Америка — свободная страна.  
Он всё же пристегнулся и впал в мрачное настроение.   
— Моего друга нет дома, — сказал он. — У меня нет для тебя наркотиков. Кстати, они тоже запрещены законом. 
 
Вдруг к нам подбежал парковщик-филиппинец, размахивая руками и крича что-то на родном языке. Я запаниковал. Слышал ли он слова Йоханна о наркотиках?  
— Что он говорит? — спросил я. 
Йоханн пожал плечами. По-видимому, тагальский не входил в число пяти его языков. Я продолжил сдавать назад, надеясь улизнуть. Но маленький смуглокожий парковщик бросился на капот. 
Йоханн сжал мою ногу. 
— Рон, остановись. 
Я повиновался, и голова филиппинца стукнулась о лобовое стекло. Йоханн жестом велел мне выглянуть в окно и посмотреть назад, за машиной. На въезде на парковку я увидел ряд металлических зубцов и один из тех знаков, что предупреждают о серьёзной опасности для шин. Парковщик пытался меня остановить.  
 
— Извините! — крикнул я. 
Я направил машину к четко обозначенному выезду, бросив двадцатку в окно. Йоханн так хохотал, что схватился за бока. 
— О, Ронни, Ронни! Ты сумасшедший! — Йоханн сильнее сжал мою ногу.  
Взбудораженный, я свернул не в ту сторону, на улицу с односторонним движением. Йоханн отстегнул ремень безопасности.  — Не думаю, что нам стоит беспокоиться о нарушении закона сегодня вечером! Я достану тебе наркотики, нет проблем! Может быть, я тоже попробую. Езжай на бульвар Санта-Моника, — скомандовал он, имея в виду знаменитую улицу, центр притяжения уличных хастлеров. — Уверен, ты знаешь, где это. 
 
Мы проехали по Фэрфакс в сторону Санта-Моники, где проституты в шортах и майках толпились на автобусных остановках и в забегаловках быстрого питания. Йоханнн отмахнулся от них:
— Мусор. Наркоманы. Позволяют мужикам трахать себя без презерватива за 50 баксов. Идиоты. Никакого будущего. Никаких мозгов. Никакого класса. Езжай на восток, Ронни. Я высматриваю друга, который достанет нам наркотики. Он тоже немец. Его зовут Фред. Кажется, на прошлой неделе он вышел из тюрьмы.
Я отважился задать личный вопрос: 
— Как давно ты этим занимаешься? 
— Чем? 
— Ну... Твоя работа. Быть, эм... 
Йоханн постучал костяшками пальцев по пластиковой приборной панели.  
— Ронни, похоже, не такой уж ты важный человек, если тебе дали такую паршивую машину. 
Прежде чем я успел оправдаться, Йоханн заметил своего друганаркоторговца. 
— Притормози, вот Фред. Тот, что на костылях.
 
С ФРЕДОМ И ЕГО КОСТЫЛЯМИ на заднем сиденье мы по его указаниям двинулись в сторону Голливудского бульвара. Фред был худощавым парнем с вьющимися волосами под красной банданой, в футболке без рукавов с американским флагом. Он выглядел так, словно собрался на костюмированную вечеринку в костюме героиного наркомана 70-х.  
— Да-да, я могу достать тебе порошок, — сказал он с акцентом, более сильным, чем у Йоханна.  Йоханн представил нас друг другу.  
 
— Фред, это Ронни. Он ужасный водитель. Ты, вероятно, умрешь сегодня. Надеюсь, ты недавно исповедался. 
— Никогда я не исповедуюсь! — провозгласил Фред. — Я унесу все свои секреты с собой в могилу. Я только что вышел из тюрьмы. Знаете, что происходит в тюрьме с людьми, которые ходят на исповедь? У них вырезают сердца заточкой.  
Йоханн закатил глаза. 
— Фред, это была шутка. Ронни, поверни направо на углу. Но сначала остановись на красный. Хороший мальчик. 
Мне стало интересно, со всеми ли разговаривал Йоханн так, словно они умственно отсталые дети.  
Фред направил нас через оживлённый Голливудский бульвар к боковой улочке, где группа чернокожих молодых людей тусовалась у отеля Starview, предлагавшего номера с тремя каналами для взрослых. 
— Дай мне немного денег, Ронни. 
Я протянул ему двести долларов. Йоханн вернул половину. 
— Это много. 
— Но я хочу быть уверен, что нам хватит. 
Йоханн был непреклонен.  
— У меня завтра занятия. Уверен, что тебе нужно работать. Позволь Йоханну позаботиться о тебе сегодня, хорошо?  
Он вложил сто долларов в костлявую руку Фреда.  
— Один грамм, Фред. 
Фред наклонился ближе.  
— Слушай. Это Крипс^[2]. С ними можно иметь дело. Я присоединился к их банде в тюрьме.  
 
Crips и Bloods (см. далее) —  две крупные уличные преступные группировки, которые возникли в Лос-Анджелесе в конце 1960-х — начале 1970-х годов и с тех пор находятся в состоянии затяжного противостояния. 
 
Йоханн был в восторге.  
— О, да, я уверен, что ты настоящий Крипс, Фред. Ты большой Крипс. Я думаю, ты президент Крипс!
Фред серьёзно произнёс: 
— Они не знают меня как Фреда. У меня есть бандитское прозвище. 
Они называют меня Гестапо.  
Йоханнн со смехом прижал руку к сердцу. Фред продолжил: 
— Ты должен звать меня Гестапо. 
— Нет, извини, — сказал Йоханн. — Я должен звать тебя Фредом. Иди, занимайся делом, Фред. Не обмани меня, Фред, или я убью тебя, Фред. До свидания, Фред.
Йоханнн закрыл дверь, и Фред заковылял прочь.  
 
 
 
 

ДВА 

 
Красота тоже дар Божий, один из редчайших и драгоценнейших.  
Мы должны быть благодарны, если удостоились его, а если нет, должны быть благодарны, что другие удостоились его, нам на радость. 
У.С. Моэм,  
«Разрисованная вуаль» 
 
 
МЫ БЫЛИ ОДНИ, и я был трезв как стеклышко. Гестапо исчез вместе с торговцами крэком. Из винного магазина через дорогу выходили до неприличия худые местные жители с коричневыми бумажными пакетами размером с пинту. Одного из них стошнило в мусорный бак. 
 
Встречи следующего дня простёрлись передо мной: утренняя с продюсерами студии по поводу сценария романтической комедии, действие которой происходит в Аппалачах, а после обеда — презентация сценария по роману Сомерсета Моэма. По книге Моэма в 1934 году был снят фильм с Гретой Гарбо в главной роли. Это была романтическая эпопея с религиозным подтекстом: пара находит любовь в разгар эпидемии холеры. Я был готов описать тему своей будущей экранизации так: «Благодать, которая приходит с безусловной любовью». Я думал отрепетировать свою презентацию перед Йоханном, который в тусклом свете разглядывал свои ногти. 
 
— Ты нервничаешь, Ронни? 
 
Йоханн указал на мои руки, сжимавшие руль. 
 
—У меня завтра встречи. Я работаю в киноиндустрии. 
 
Йоханн оживился.  
 
— Ты знаком с какими-нибудь звездами? 
 — Вообще-то, да. 
 — Ты знаешь Веронику Асуль? У неё такие сиськи.  
 
Он обхватил руками воображаемые груди размером с баскетбольные мячи.  
 
— Силикон что надо. Иногда я покупаю у нее кокс. Она хочет, чтобы я снял с ней фильм, но я не думаю, что у меня достаточно большой член. 
 
Прежде чем я успел объяснить, что работаю в настоящем кинобизнесе, а не в порно, Йоханн похлопал меня по ноге.  
 
— Не волнуйся, Ронни. Не маленький у меня член. Ты получишь то, за что платишь. Вероника говорит, что я гожусь для кино. Твёрдый. Она хочет, чтобы я снялся с ней в сцене с копом. Она за рулем, а я ее останавливаю. Я одет как лос-анджелесский полицейский. Выписываю ей штраф и заставляю отсосать мне в машине. 
 
— Ты предпочитаешь женщин? 
 — Только их грудь. 
 
Он зевнул и посмотрел на пейджер.  
 
— А-а-а! — закричал он, указывая на мигающий огонёк пейджера. — Этот парень всегда так делает! Диктует свой номер, а потом 911. Он так за меня переживает. Он просто умрет, если я немедленно ему не перезвоню. 911. 911. 
 
Он обратился напрямую к пейджеру.  
 
— Расслабься, друг мой. Ты не умрешь, если не услышишь Йоханна в течение часа. 
 — Через час? Мы ещё не доехали до дома. Ты уедешь через час? 
 — Ронни. Чего ты волнуешься? — голос Йоханна понизился до рычания. — Сегодня ты для меня важнее всего. 
 
Дверь открылась, и Гестапо плюхнулся на заднее сиденье. Он разжал ладонь, и на ней оказалось несколько оранжево-жёлтых шариков, похожих на кусочки мыла. 
 
— Это не порошок, — объявил он. — Это камень. У вас есть трубка? 
  
Найти трубку для крэка в Голливуде в час ночи не так просто, как может показаться. Мы с Йоханном и Гестапо проезжали вдоль перекрёстков, мимо компаний хип-хоп-исполнителей, которые, на мой взгляд, могли нам помочь, но Гестапо отмахивался от них, повторяя два слова: «Не Крипс». Он был готов иметь дело только с Крипс. Судя по всему, в тот вечер на бульварах Голливуда каждый молодой человек принадлежал к Бладс, смертельным врагам банды Крипс. Гестапо объявил, что любого Крипса вроде него, который подойдет к Бладс, чтобы купить трубку для крэка, ждет суровое наказание.   
 
— Они вырежут мне сердце заточкой. 
 
А как насчет Крипсов, которые продали нам крэк? Нет, мы не могли вернуться к ним.  
 
— Что они обо мне подумают? Я покупаю крэк, но у меня нет трубки, чтобы его выкурить? Они подумают, что я глупый. Они вырежут мне сердце заточкой. 
 
Очевидно, Гестапо обрёл любимое английское выражение. Сколько я знал Йоханна, мы всегда смешили друг друга, произнося эту фразу. В ресторане Ки-Уэста, размахивая ножом для стейка, Йоханн заявил: «Ронни, я вырежу тебе сердце заточкой». Однажды, во время секса в нью-йоркском отеле, я пробормотал фразу так внятно, как только был способен, прижимаясь к нему губами: “Я... ежу.. тв ..ердц...чкой”.
 
Иоганн взял командование на себя, развернувшись на своем сиденье и оказавшись прямо перед лицом Гестапо.  
 
— Давай трубку, Фред. Или я засуну это дерьмо, — крэк, — тебе в задницу.  
 
— Выбрось его в окно! 
 
Это вырвалось у меня от усталости, но была и еще одна причина: я вдруг представил, что Йоханн способен вызвать во мне любовь без помощи химии. В последние месяцы я все чаще употреблял наркотики и занимался сексом за деньги; одно подпитывало другое, и казалось, что это уже от меня не зависит. Казалось бы, я должен был чувствовать себя счастливым и удовлетворенным, но вместо этого был одинок, беспокоен и тревожен. Думаю, что психотерапевт помог бы мне разобраться в этом противоречии, но меня воспитали родители-стоики, которые терпеть не могли самокопания. Я искал утешения в романтических связях и случайных встречах. В этой машине на Голливудском бульваре могла начаться новая жизнь, если бы хастлер выбросил из окна драгоценные наркотики по моей внезапной команде. Йоханн мог меня спасти. 
 
Мои спутники притихли. Люди, зависимые от наркотиков, не выбрасывают их в окно. 
 
Но Йоханн меня удивил. Он опустил стекло. Ранее он сказал о своем равнодушии к наркотикам; возможно, он собирался это доказать. Холодный пот выступил у меня на лбу, пока я ждал, что он сделает. Но Йоханн, который, как мне казалось, никогда не колебался, вдруг замешкался. Я заметил в зеркале заднего вида Гестапо, который не сводил глаз со сжатой в кулак руки Йоханна и слегка приоткрыл рот. Мы молча ехали по улице, словно проезжали место автокатастрофы и увидели лежащие на дороге тела. Всё казалось мрачным и безнадежным.  
 
Наконец Гестапо заговорил, пристыженно и с готовностью угодить.  
 
— Я покажу вам, как сделать трубку! 
 
 Йоханн закрыл окно. Я включил радио и вздохнул с облегчением. Я не был готов к тому, чтобы меня спасали. 
 
ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ТРУБКУ для курения крэка, нам понадобились банка из-под газировки и металлическая проволока. Банку мы раздобыли на заправке Mobil, где Гестапо угостил нас с Йоханном жвачкой. А вот со стальной проволокой возникли проблемы. Я подошел к прилавку с упаковкой губок Brillo. Гестапо швырнул ее мне и рявкнул:  
 
— Ты что, думаешь, мы тут ванну чистить будем? 
 
Йоханн шепотом объяснил:  
 
— Это мыло, Ронни. Для курения не годится. 
 
Поиски металлической проволоки без мыла стали причудливым дополнением к традиционному голливудскому туру под руководством Гестапо — от заправки до гастронома и порномагазина, то есть туда, где обычно запасаются наркоманы. Йоханн откинулся назад и раздвинул ноги, направив мою руку на внутреннюю сторону своего бедра. Свободной рукой я вел арендованную машину. С момента встречи с Йоханом прошло два часа, и к этому моменту я уже истратил триста долларов. Я открыл окно, и меня обдало лос-анджелесским воздухом — запахами гибискуса и бензина. 
 
Стальную проволоку мы раздобыли в винном магазине, где владелец держал под прилавком моток этой дряни и продавал ее по паре баксов за кусок. Гестапо объяснил, как устроена трубка, и мы отвезли его в ресторан Fatburger в Санта-Монике, оставив ему пятьдесят долларов и три камешка крэка. 
 
Поездка до дома моего агента в Беверли-Хиллз прошла в тишине. Йоханн закрыл глаза и стал напевать. Через несколько тактов я узнал песню: «С днем рожденья». 
 
— У тебя сегодня день рождения? 
— Нет. Это единственная песня, которую я умею петь. 
 
 

ТРИ 

 
КАМЕНЬ 
 
Доминант-Господин, рост 6’4 (193 см), вес 230 lbs (104 кг) 
Доминант-Господин во всех аспектах безопасных доминант- фантазий. 
Водные виды спорта, бокс, боевые искусства, сцены борьбы, 24/7. 
 
КЛАССИФИЦИРОВАННАЯ МОДЕЛЬ 
РЕКЛАМА 
 
ЙОХАНН ПРИЛОЖИЛ ГУБЫ к горлышку банки с содовой, жестом предлагая мне поджечь крэк, который угнездился в стальной проволоке поверх второго отверстия, только что проделанного маникюрными ножницами. Камень зашипел в пламени, и Йоханн глубоко вдохнул; дым, вырвавшийся из его рта, пах палеными волосами. Уверенное обращение с крэком противоречило его недавнему заявлению о том, что он не употребляет наркотики, но я решил оставить это несоответствие без комментариев. Я с нетерпением ждал своей очереди к импровизированной алюминиевой трубке для крэка и не хотел вступать в спор со штурмовиком, который держал ее в руках. 
 
Всякий раз, когда я приезжал в Лос-Анджелес, я жил в гостевом крыле дома моего агента, купленного на средства Винсента Прайса^[3].  
 
Винсент Прайс (1911—1993) — американский актёр, прославившийся ролями в готических фильмах ужасов, особенно в 1950-е и 1960-е годы. 
 
Много лет назад кто-то покрасил все комнаты в темно-оранжевый цвет. «Коралловый, — объяснил мой агент, — для жены Винсента, Корал Браун». Стены перекрасили, но мой агент сохранил первоначальный цвет в шкафу в гостевой комнате. Наслаждаясь впечатлением, которое производили на гостей распахнутые дверцы шкафа, он заявлял: «Представьте, что каждая стена в этом доме окрашена в этот цвет! Каждая стена!». 
 
После вдыхания крэка глаза Йоханна были закрыты; он сидел спокойно, как будто медитировал. Я хотел привлечь его внимание, поэтому открыл дверцу шкафа и провозгласил:  
 
— Представь, что все стены в этом доме выкрашены в этот цвет!  
— Ты, — он протянул мне банку. 
 
Для меня это было в новинку. Я нюхал кокаин, но курение крэка казалось мне чем-то другим, неким безвкусным жестом отчаяния, который вызывает в воображении образы разрушенных городских кварталов в телевизионных новостях и изрешеченных пулями жертв бандитских разборок. Я поддерживал детский дом в Бронксе для сирот, оставшихся от родителей-наркоманов; я представил себе широко раскрытые испуганные глаза малышей на обложке брошюры. 
 
— Конечно, — сказал я, подавляя знакомое чувство отвращения. 
 
Йоханн положил в металлическое гнездо восковой кусочек крэка и поднес банку к моим губам. Держа в руках зажигалку, он приказал мне затянуться. Я повиновался. Когда мое тело оторвалось от земли, я услышал, как он сказал:  
 
— Очень хорошо, Ронни. Когда-нибудь ты станешь профессиональным наркоманом.
 
Он снял рубашку и встал в позу бодибилдера перед зеркалом.  
 
— Неплохо, а, Ронни? 
 
Его торс был мускулистым, почти безволосым, с веснушками на плечах. Бицепсы выпирали, как бейсбольные мячи.  
 
— Я хожу в спортзал Sports Connection четыре раза в неделю. И никогда не плачу. Я прибегаю туда, весь потный. У меня нет с собой сумки. Прохожу мимо стойки регистрации, без проблем. Так что, Ронни, можно сказать, у меня пожизненный бесплатный абонемент в Sports Connection. 
 
Он сел на край кровати и раздвинул ноги. Поза казалась нарочитой, профессиональной. Я знал свою роль: упал между его ног и расстегнул ширинку. Стягивая с него джинсы, я гадал, не были ли все эти жесты частью представления — шутки, акцент, рука на моем бедре. Может, он держал меня на крючке в надежде на щедрые чаевые, как нью-йоркский таксист, который везет туриста из центра города в Виллидж через Бруклинский мост? 
 
На Йоханне не было нижнего белья, и от его промежности пахло одеколоном. Я представил, как он сбрызгивается, собираясь на работу. Он не издал ни звука, пока я гладил его бледные, слегка покрытые волосами ноги. Он смотрел куда-то мимо меня. Я проследил за его взглядом и увидел, что он смотрит в зеркало на наше отражение. 
 
Я растворился в ощущениях от его члена у себя во рту и в соленокислом привкусе на языке. У меня начались галлюцинации. Пол и потолок комнаты куда-то уплыли, и мы неслись сквозь атмосферу на космическом корабле, черпая энергию в движениях моей головы, которая раскачивалась вверх-вниз. Я услышал, как шотландец из «Звездного пути» кричит из машинного отделения: «Больше мощности!» — и стал двигать головой быстрее. Потолок исчез, а пол провалился. Я крепко вцепился в ноги Йоханна. Я понятия не имел, что он там делает надо мной, и перестал осязать все, что выше его талии и ниже колен. Я боялся поднять глаза, чтобы не увидеть, что верхняя часть тела Йоханна исчезла. Затем меня словно окунули в таз с холодной водой, и галлюцинация рассеялась. Я почувствовал ботинки Йоханна на своих ногах, а колени — горящими от колючего ковра. 
 
Йоханн сделал мне комплимент.  
 
— Ты знаешь, что делаешь. 
 
— Меня учили профессионалы. 
 
Он откинулся на подушки, закинув руки за голову.   
 
— Этот крэк не особо хорош. Я устрою Фреду взбучку.
 
Я прижался к нему.  
 
— Ты всегда можешь вырезать ему сердце заточкой. 
 
Йоханн промурлыкал несколько тактов «С днем рожденья».   
 
— Это расслабляет, — вздохнул он и начал рассказывать мне о своей работе в «офисе» — так он называл The Numbers. 
 
— Обычно меня нанимают Господином. Я ими командую. Бью их. Это меня утомляет. Я надеваю кожаную маску. Она становится мокрой от пота. На следующий день лицо у меня сухое и всё в прыщах. 
 
Я вспомнил, какой стыд испытал после своих робких попыток испробовать доминирование: порка в мой день рождения от проститута по имени Рекс; собачий ошейник на моей шее от порнозвезды, увлекающейся бодибилдингом — он попросил меня вылизать его ступни, которые, к счастью, оказались безупречно ухоженными и с профессионально сделанным педикюром («Я слежу за своими ногами», — заявил он в ответ на комплимент). Эти эпизоды привели меня в замешательство: я не понимал, почему мне так нравится, когда меня порабощают. 
 
— Этим людям приятно расслабиться и потерять контроль, — рискнул предположить я, стараясь не углубляться в тему, на случай, если Йоханн презрительно относится к своим покорным клиентам. 
 — Нет, Ронни. Эти люди одиноки.
 — Разве побои могут помочь почувствовать себя менее одиноким? 
 
Йоханн пожал плечами. 
 
— С этими людьми в детстве произошло что-то ужасное. Кто-то их бил, и они думали: «О, это здорово, это любовь». Поэтому я их бью, и они думают, что получают больше любви. В моей профессии нельзя осуждать людей.  
 
Йоханн повернулся ко мне.  
 
— Ронни? Хочешь, чтобы я был твоим Господином? 
 
Он задал этот вопрос абсолютно отстранённо, как официант, спрашивающий, какой кофе подать — обычный или без кофеина. 
 
— Я очень доволен тем, что мы делаем сейчас.  
 
Это была правда. Мне нравился этот человек — этот беспристрастный штурмовик, который был слегка выше всего этого, но которого трогали сложности и одиночество его клиентов. Я не хотел, чтобы он растворился в какой-то роли. И я не боялся его, не нервничал из-за своего тела и не стеснялся; в свете ауры Йоханна мне не нужно было исчезать. Я провел рукой по внутренней стороне его бедра — жест любовника, а не раба, клиента или уличного проходимца. 
 
— А, понятно. Нежный тип, любит обниматься, — сказал он, поместив меня в соответствующую категорию в своей мысленной картотеке. 
 
Йоханн рассказал о своих клиентах. Парень с целым чемоданом дилдо разного размера, который платил Йоханну за то, чтобы тот вставлял их (в клиента), от самых маленьких до самых больших. 
 
— Скучно, — сказал Йохан. — Кому захочется два часа пялиться на чью-то дырку в заднице? 
 
Ещё был парень из Пасадены, почтовый служащий по имени Говард, который жил с родителями. Когда родители Говарда были в отъезде, Йоханну звонили и просили встретиться с Говардом в Bob’s Big Boy. 
 
— Ронни. Этот парень заставляет меня съесть все, что есть в меню, а сам смотрит. Я ем блины, яичницу, ветчину, тосты, сэндвич с индейкой, картошку фри и большой кусок яблочного пирога с мороженым. Он пьет кофе. Мы идем к нему домой, и он раздевается догола. Ронни, ты должен понимать, что это самый уродливый человек, которого когда-либо создавал Господь. В нем семь футов роста.^[4] 
Не менее 2 м 10 см. 
Его нос, Ронни... ни у кого не бывало носа больше, чем у него. Смотришь на него и думаешь, что ему на лицо села большая ворона. Уши у него крошечные. Они торчат в стороны. Ронни, никто не может любить этого человека. Разве что его мать. Но у него самый большой член, который ты можешь себе представить. Двенадцать, тринадцать дюймов^[5].  
 Не менее 30 см.  
В порнофильмах ни у кого нет члена больше, чем у него. И вот он раздевается. Я остаюсь в одежде, ботинках и кожаной куртке. Он смотрит на меня. И дрочит еще сильнее. Он говорит: «Эй, Йоханн. Ты взвешивался сегодня утром?» Я отвечаю: «Да, Говард. Сразу после того, как ты мне позвонил». Он спрашивает: «Сколько ты весишь?» Я говорю: «Сто пятьдесят два фунта»^[6].  
Около 70 кг. 
Он начинает дрочить еще сильнее. Показывает мне весы в ванной. Я встаю на весы. Говард весь взмок. Его рука наяривает член со скоростью сто миль в час. Он говорит: «Йоханн. Сколько ты сейчас весишь?» Я говорю: «Сейчас я вешу сто пятьдесят четыре фунта». 
Он дрочит еще сильнее. Он едва может говорить. Он бормочет: «Ты набрал два фунта в Bob’s Big Boy!» И тут он кончает прямо на меня. 
 
— Сколько ты с него берёшь? 
 — Четыреста долларов. Я мог бы брать больше. Я целый день ничего не ем. Но Говард работает на почте. Я не могу забирать у него все деньги. Понимаешь, в этом и проблема. Я слишком мягкосердечный. 
 
Йоханн повернулся ко мне. Он обхватил руками мой обмякший член.  
 
— Мне нравится с тобой разговаривать. Ты хороший парень. Я бы хотел остаться здесь на всю ночь. 
 — Хорошо. Ты можешь.  
 
Йоханн, казалось, обдумывал предложение. Я добавил:   
 
— Если нужна доплата... 
 
Он прищурился, подсчитывая — как мне показалось — часы и доллары. Я ожидал, что он назовёт цену за услугу, известную как «за ночь». 
 
— Нет, Ронни, — сказал он. — Тебе нужно выспаться, да и зачем тебе тратить столько денег, если я устал? 
 
Он поцеловал меня в лоб. Возможно, дело было в крэке, но я вспомнил детство: зимнюю ночь в маленьком городке под ясным небом, тепло залитой лунным светом спальни, согретой угольной печкой, успокаивающий голос матери, которая велела мне помолиться, и ее губы на моем лбу.
 
Я пересчитывал деньги, пока Йоханн натягивал черные джинсы. Когда на простыне лежит пачка двадцаток, это убивает любую романтику в комнате. Йоханн сложил купюры в карман, не проверяя, сколько их там, обращаясь к этой пачкой, как с ключами или мелочью. Я смотрел, как он одевается, его движения были точными: он провел двумя пальцами по волосам и заправил их за уши. 
 
Я встал, чтобы попрощаться, хотел поцеловать его в губы, но не решился. Опыт научил меня, что единственное табу между проститутами и клиентами — это поцелуй в губы. 
 
—  Ты вернешься в офис? 
 — Ни за что. Я принимаю по одному клиенту за вечер. Я тебе не банкомат. 
 
Мы обнялись, и я коснулся губами его шеи.  
 
— Позвони мне, — сказал он. — Я дам тебе номер своего пейджера. 
 
Он улыбнулся.  
 
— Только не добавляй 911. 
 
 
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ я был сонным и раздраженным. 
Совещание по сценарию, казалось, длилось часами. Я сидел в роскошном кабинете с семью ухоженными коллегами, пил минеральную воду Evian и обсуждал одну-единственную реплику: «Ты не должна была нас бросать, мама». Вице-президент по производству в платье от Лоры Эшли и ковбойских сапогах предложила другой вариант: «Мама, ты поступила неправильно, бросив нас». 
 
Я промолчал. Голова раскалывалась и меня подташнивало — знакомые ощущения после ночи с мартини. Но помимо обычного похмелья я чувствовал кое-что еще: сухость во рту и покалывание в конечностях, которое то появлялось, то исчезало. Я предположил, что это последствия крэка, который еще не успел вывестись из организма. Напротив меня толстуха в очках, исполнительный продюсер, очищала банан. Нахмурив брови, она размышляла над противоречивыми репликами персонажей. Эта проблема ставила её в тупик так же, как иных людей ставит в тупик вопрос о существовании Бога. Когда она отправила банан в рот, я вспомнил секс с Йоханном и ощущение космического полета. 
 
Я закрыл лицо руками, чтобы никто не видел моего смеха. Но они все равно заметили, что я закрыл лицо руками. Кто-то спросил, все ли в порядке. Так я и сидел, закрыв лицо ладонями, наслаждаясь теплом собственного дыхания. Я понял, что это может стать переломным моментом. Я мог сидеть так вечно, пока у кого-нибудь не сдадут нервы и он не наберёт 911. Они отвезут меня в отделение неотложной помощи, а затем — в психиатрическую клинику и, возможно, в реабилитационный центр. Это будет драматично. И все закончится: поиски наркотиков, похмелье, часы, проведенные в гостиничных номерах, когда ты накачиваешься кокаином, унизительные моменты с проститутами, которые заявляют о своей гетеросексуальности в тот момент, когда ты пытаешься их поцеловать, обещания Богу никогда больше этого не делать. Я подумал, что если оставлю ладони на своем лице, то спасусь. Люди прощают подобные мелкие срывы. В шоу-бизнесе ими восхищаются. 
 
Я вспомнил Йоханна, его веснушчатые плечи и запах одеколона в паху. Он сказал, что надеется увидеть меня снова. Он хотел показать мне свою кожаную маску Господина. Я вспомнил, как он держал мой вялый пенис, напевая «С днем рожденья». У меня в бумажнике был номер его пейджера. Они заставят меня выбросить его, люди в психушке и реабилитационном центре. Конечно, именно это они и заставляют делать — выбрасывать номера пейджеров проститутов, у которых хорошие связи с наркоторговцами. Йоханн пообещал, что в следующий раз, когда мы встретимся, он придет подготовленным, с кокаином в порошке.   — Более изысканно, — сказал он. — Как ты, Ронни. 
 
Я представил, как занимаюсь любовью с Йоханном, а мое сердце бешено колотится после двух дорожек кокаина. Я буду целовать его страстно и долго. Я каким-то образом овладею им или заставлю его овладеть мной. 
 
Я убрал руки от лица и произнес измененную реплику: «Мама, ты не должна была нас бросать. Это было неправильно!» 
 
На лицах моих коллег отразилось облегчение. Я не схожу с ума. Я творю. Толстуха-исполнительный продюсер проглотила кусок банана и заявила:  
 
— Это компромисс. Но он работает. 
 

ЧЕТЫРЕ 

 
ВУДСТОК, НЬЮ-ЙОРК 
ФЕВРАЛЬ 1996 
 
Я ВЕРНУЛСЯ ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА в свой дом на севере штата Нью-Йорк, оставив позади Йоханна и мечты о космических путешествиях и спасении человечества. У меня была работа, которую нужно было сделать.  
 
Я пытался внести правки в сценарий романтической комедии об Аппалачах («Мама, ты не должна была нас бросать!»), но мне мешало понимание, что это один из тех безнадежных студийных проектов, которые никто из руководства не собирался доводить до конца. Сценарий на единственную по-настоящему табуированную тему в Голливуде: бедные люди. По-настоящему бедные — из тех, кто покупает туалетную бумагу оптом. Мне сказали, что Эшли Джадд заинтересована в главной роли, но я с трудом представлял, как Джадд обнимает упаковку из 24 рулонов туалетной бумаги 
Quilted Northern.  
 
Через год после номинации на «Оскар» моя карьера пошла под откос. Успех «Филадельфии» вселил в меня кратковременное — и, как оказалось, иллюзорное — чувство всемогущества. Я думал, что смогу и дальше сочетать развлекательную составляющую с вопросами социальной справедливости и штамповать один за другим успешные фильмы, которые «изменят мир». Я высокомерно разговаривал с продюсерами, заявляя, что моя миссия — создавать искусство, дающее «надежду». Я написал сценарий о слепой женщине, ведущей беспорядочную половую жизнь и влюбляющуюся в священника, потерявшего веру (дань уважения новелле У. Сомерсета Моэма «Дождь»). Я адаптировал научнопопулярную книгу о шизофрении, сделав акцент на правильности её идей и осудив современные тенденции в области охраны психического здоровья. И я переписал сценарий, действие которого происходит в Аппалачах — фильм, в котором я попытался показать, что низкооплачиваемая работа в сфере услуг — это путь в никуда, хотя главную женскую роль отдал энергичной феминистке, которой просто повезло родиться с прекрасным певческим голосом.   
 
Один за другим я отправлял на студии сценарии, в которых сочетались социальная проблематика и развлекательная составляющая, достаточная для массового зрителя. И один за другим получал от студий формальные ответы. Каждый отказ давал мне повод на день-два выпивки и наркотиков, от которых у меня был дурман в голове. Я ловил себя на том, что пишу трясущимися руками и с затуманенным зрением, но все же выдаю достаточно страниц, чтобы отвязаться от назойливых продюсеров. 
 
Упадок в профессиональной сфере совпал с пустотой в личной жизни. Я разошелся с многолетним партнером и жил один в своем фермерском доме на севере штата Нью-Йорк. На вопросы друзей о причинах разрыва я отвечал угрюмо, и самые чуткие из них перестали спрашивать. По правде говоря, у меня не было ответов, только смутное чувство беспокойства, разочарования и желание побыть одному или, по крайней мере, проводить время с людьми, которые не считали мои мартини. Когда фургон моего парня выезжал с подъездной дорожки, мне пришло в голову, что больше не придется прятать пакетики с кокаином на дне ящика с нижним бельем.  
 
Мой участок к югу от Вудстока занимает 6,5 гектара и включает в себя карьер по добыче голубого камня. В 1940-х годах рабочие карьера наткнулись на подземный источник, и холодная вода, хлынувшая в чашу карьера, лишила это место возможности поставлять в Нью-Йорк камень для мощения тротуаров. В конце концов фермер по фамилии Маддалони построил рядом с моим домом трехэтажный сарай из шлакоблоков и поселил там кур. Куры исчезли в 1988 году, когда я купил дом у гончара, который увлекся виндсерфингом и переехал на Кейп-Код.  
 
В моем карьере гнездятся выпи, в лесу за домом воют койоты, олени объедают мои хосты, а однажды по подъездной дорожке пролетела сова — размером с небольшую собаку, с размахом крыльев с мою машину. Из окон моего дома не видно никаких признаков присутствия человека, кроме единственного желтого фонаря на крыльце, который зимой манит меня сквозь голые деревья. Иногда тишину нарушают звуки бензопилы где-то вдалеке, неуверенное кукареканье петуха по вечерам и гаражная группа, которая по пятницам исполняет песни Aerosmith. 
 
Той зимой я почти всё утро работал, а после обеда выходил из дома за продуктами. Я питался готовой едой из дорогих заведений — блюдами с нутом, кускусом и сыром фета. Мой холодильник был забит промокшими бумажными контейнерами, в морозилке лежала твердая как камень пинта замороженного десерта из тофу, а на отдельной полке на уровне глаз стояла бутылка джина. 
 
По вечерам, когда солнце садилось, по телу пробегала дрожь, и мне становилось трудно сделать глубокий вдох. В моем доме много окон, но я старался к ним не подходить. Меня преследовало жуткое ощущение, что за мной наблюдает темнота — не кто-то из темноты, а она сама, способная проникнуть мне в душу через глаза. Я понимал, что эти ощущения — симптомы психического расстройства; в конце концов, я же изучал тему шизофрении для сценария. Но это знание не умаляло чувства безысходности. 
 
Я думал о том, чтобы позвонить Йоханну. Глядя на номер его пейджера, записанный на спичечном коробке, я задавался вопросом, почему этот незнакомец имеет надо мной такую власть. В чем причина — в его силе или в моем отчаянии? Не могу отрицать, что внутри у меня всё трепетало каждый раз, когда я вспоминал его властный голос и руку, сжимавшую мое бедро. Но я боялся, что он не захочет отвечать на мой звонок. Я был за три тысячи миль от него и не мог звонить ему с предложением заняться сексом. Эскортники, как известно, настороженно относятся к бесцельным разговорам и предупреждают об этом в своих объявлениях фразой «Только серьёзные звонки». Я дорожил воспоминаниями о Йоханне и не хотел, чтобы их омрачил его нетерпеливый ответ на звонок из ниоткуда. Когда хастлер удивляется вслух, зачем ты набираешь его номер, нельзя ответить ему: «Просто хотел услышать твой голос». 
 
Обычно мне удавалось дождаться пяти часов вечера, чтобы смешать большой кувшин мартини. Стаканы и кувшин я держал в холодильнике вместе с оливками и вермутом. Мартини придавало мне смелости выглянуть в окно, и я смотрел, как вечер окутывает грушевые и яблоневые деревья на заднем дворе. Иногда с шоссе 28, проходившего в полумиле от моего дома, доносился шум машин, но чаще стояла тишина. 
 
У меня появилась привычка расхаживать по дому с бокалом в руке, в термобелье, разглядывая остатки прежней жизни — моей прежней жизни. Там была восковая свеча, подаренная гостем на Пасху, крашеная в технике тай-дай ермолка, оставшаяся после седера, который совпал с гармоническим выравниванием^[7], и эмалированный гаситель для свечей, подаренный на званом ужине. Я часто подумывал съездить в ближайший ресторан и поужинать в одиночестве за барной стойкой, но к семи часам, после третьего мартини, я уже не хотел есть, и это к лучшему, потому что был не в состоянии сесть за руль. К девяти часам, если в доме не было кокаина, я уже лежал без сознания на диване.  
Гармоническое выравнивание  — название первого в истории глобального медитативного события, которое произошло 16–17 августа 1987 года. Здесь это становится маркером эпохи и состояния ума героя: он указывает на увлечение нью-эйджем, эзотерикой и ожиданием конца света/духовного перерождения. 
Я РОДИЛСЯ С «ленивым глазом»; из-за слабости мышц правый глаз уходит в сторону, особенно когда я устаю. Повзрослев, я услышал, как мама говорила, что в детстве мне нужно было надевать повязку на здоровый глаз, чтобы заставить слабый исправиться, но по какойто причине у неё так и не дошли до этого руки. Именно так она и выразилась, словно исправление нездорового глаза было утомительной рутиной, вроде выбрасывания коробки со старой посудой, которая загромождает подвал. Полагаю, такое отношение объясняет, почему мне никогда не ставили брекеты на кривые передние зубы.  
 
Из-за блуждающего глаза у людей складывалось впечатление, что я смотрю куда-то мимо них, погруженный в свой собственный мир. Учитывая, что меня мало интересовали детские увлечения остальных — футбол, рыбалка, охота, — это впечатление было недалеко от истины. Я ужасно управлялся с мячом. Я не мог ни бросить, ни поймать мяч — он всегда оказывался на полметра впереди или позади моей руки. В более гуманные времена, гденибудь в другом месте, а не в шахтерском посёлке крупной угледобывающей компании, кто-нибудь, возможно, догадался бы, что мне не удаётся поймать мяч из-за проблем со зрением. Но в те дни в том городке мой «отказ» ловить мячи считался проявлением упрямства и вызывал возмущение у других мальчишек и их суровых отцов-шахтёров с табачной жвачкой за щекой. 
 
Косоглазие не было чем-то необычным в моей семье. Бабушке зашили правый глаз врачи из клиники для семей шахтёров после неудачной операции по удалению катаракты. Дядя Ли ослеп на один глаз из-за взрыва петарды. Его бесполезный, покрытый шрамами глаз так и остался в глазнице, мутный и опущенный вниз. 
 
В моей семье с обеих сторон были типичные для маленького городка проблемы: внебрачные дети, старческое слабоумие, тетки в подгузниках в доме престарелых. Все это не считалось чем-то серьезным или необычным, поэтому я умудрился — ещё в юном возрасте — занять среди родственников нишу чудака. В конце концов, я был единственным мальчиком, участвовавшим в ежегодном конкурсе «Королева битуминозного угля округа Грин». Я изображал Сонни Боно, делая вид, что играю на пианино, а моя лучшая подруга (официальная участница конкурса) пела под фонограмму балладу Шер в блестящем пятидолларовом парике. Мы — то есть она — не выиграли. 
 
В подростковом возрасте я был очень эмоциональным. В церковном лагере на склоне холма недалеко от Сомерсета, штат Пенсильвания, я принял Иисуса в свое сердце как своего личного Господа и Спасителя. Я упал в объятия вожатого, оплакивая страдания и унижение Христа и рыдая от благодарности и смирения. Впечатляющее зрелище. Другие участники лагеря — включая мою подругу Фрэнсис Макдорманд, чей отец Вернон был директором лагеря, — приняли Иисуса в свои сердца во время импровизированного обряда причастия с использованием раскрошенных солёных крекеров и виноградного напитка Kool-Aid — с рассеянным взглядом, устремлённым к звёздам, словно они размышляли о боях подушками и игре в софтбол, пока я заходился  плачем. 
 
Для нашей приходской церкви я написал и поставил футуристическую драму о мире, в котором христианство было запрещено. В кульминационный момент спектакля я выключил свет, погрузив своих родителей и других зрителей во тьму. Над алтарём я установил стробоскопы и включил их, одновременно врубив на полную громкость самые зажигательные отрывки из мюзикла «Иисус Христос — суперзвезда». В финале, когда моя героиня лежала на полу в святилище после того, как ей отрубили голову за отказ отречься от Христа (на меня повлиял мини-сериал «Шесть жён Генриха VIII» на канале PBS, после которого я на всю жизнь увлекся историей Анны Болейн), я в футболке с надписью «Я люблю Иисуса» попросилприхожан выйти вперёд, чтобы спасти свои души. Никто не сдвинулся с места. Но позже, на дружеской встрече за кофе моих родителей поздравили с тем, что у них растёт сын, которому «стоит податься в драматургию или что-то в этом роде». 
 
Я поступил в Питтсбургский университет на театральный факультет, но меня пугала искушенность студентов (я заметил, как один из них читал журнал After Dark, разглядывая фотографию почти обнаженного культуриста). Я сбежал с богемного театрального факультета в тихую гавань факультета литературного творчества. Студенты-писатели были неряшливыми и политически прогрессивными; они с уважением относились к моему шахтерскому происхождению. Они поощряли меня писать об этом, и я сочинял  истории о женщинах моей малой родины, которые молча страдали, чувствовали себя нелюбимыми и изо всех сил старались не допустить, чтобы их дома покрылись угольной пылью. Я сублимировал свои эмоциональные потребности в историях персонажей и смягчал драматизм. Я понял, что большинство людей страдают не из-за решений, от которых зависит их жизнь и смерть — когда они смотрят в лицо палачу с топором, — а из-за нерешительности, несбывшихся надежд и того, что жизнь каким-то образом выходит из-под контроля. 
 
Я совершил каминг-аут. Это было в конце 1970-х, и я тусовался с людьми, которые читали Эдриенн Рич и Вирджинию Вулф. Я был выходцем из рабочего класса, гомосексуалом и художником. Другими словами, я был представителем сразу нескольких угнетённых групп, а потому в своем кругу популярен и вызывал восхищение. Я открыл для себя гей-бар в своем районе под названием Tender Trap и практически поселился там. Нужно было постучать в дверь и представиться грозной вышибале — афроамериканке-лесбиянке, которая разглядывала тебя в глазок. Я начал пить и открыл для себя тот «щелчок» от бурбона и текилы, о котором Теннесси Уильямс писал в пьесе «Кошка на раскалённой крыше», — момент, когда исчезают самоконтроль и внутренняя цензура. После нескольких часов, проведенных в Tender Trap за выпивкой, я отправлялся домой с мужчинами, с которыми только что познакомился. Когда они обнимали меня, я вспоминал руки вожатого из церковного лагеря, свои рыдания и то, как я отдавался Христу в этих объятиях. Было так чудесно, когда меня обнимали, когда я позволял взять себя, когда занимался любовью, стоя на коленях. 
 
В 1980-х я жил в Нью-Йорке, пил огромные маргариты со льдом в ресторанах, оформленных в карибском стиле, и нюхал кокаин, как и все остальные. Мы с друзьями часами разговаривали о кокаине и танцевали. Моя карьера пошла в гору, и я разбрасывал деньги, словно удобрение, по совету Долли Леви^[8], устраивая изысканные ужины в ресторанах Манхэттена и арендуя дома в Хэмптоне. Я начал приносить на вечеринки текилу собственного производства.  
Долли Леви — главная героиня бродвейской пьесы Т. Уайлдера «Сватовство в городке» (1954), которая позже была превращена в легендарный мюзикл «Хелло, Долли!». Покойный муж оставил Долли любимую фразу, которую она повторяет на протяжении всей истории: «Деньги — как навоз. От них нет толку, если не разбросать их вокруг». 
Люди дарили мне на день рождения шейкеры, а однажды — серебряную фляжку. Я встретил своего парня, наши семьи приняли нас, и мы вместе ужинали на Рождество и пасхальный седер. Мы переехали на ферму неподалёку от Вудстока и выращивали собственный базилик, устраивали вечеринки с купанием в нашем пруду и говорили об усыновлении детей. Я перешёл с маргариты на мартини и спорил с барменами о том, как правильно взбалтывать коктейли. 
 
Алкоголизм подкрался ко мне незаметно. Казалось, что пили все, но я был единственным, кто забрался под обеденный стол, чтобы поспать в ногах у своих смущенных друзей. Я был единственным, кто — в роли пьяного шеф-повара на летнем барбекю — позволил стейкам из рыбы-меч провалиться сквозь решётку газового гриля. Держа в одной руке «Корону», а в другой щипцы, я снимал обугленные куски рыбы с лавовых камней и раскладывал их на блюде. Я был оскорблен, когда мои гости отказались её есть.  
 
Где-то в начале 1990-х наступил тот день, когда все мои друзья бросили пить и употреблять кокаин и сосредоточились на садоводстве, воспитании детей и получении степени магистра. Я решил найти новых друзей. Путешествуя по делам в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, я стал постоянным посетителем известных заведений, населённых проститутами и наркоторговцами. Я отходил от тяжёлого похмелья в самолётах, когда стюардессы прикладывали холодные компрессы к моему лбу. Я пропускал семейные встречи или приходил на них угрюмым и с бодуна. Я писал своему парню мелодраматичные письма с извинениями, полные обещаний, которые нарушались в ближайшие же дни. Я часто болел гриппом. В конце концов мой парень ушёл, и я убрал подальше его формы для выпечки и кулинарные книги, а в холодильнике поселил бутылку джина Bombay Sapphire и банку оливок и начал поиск наркодилеров, которые доставляли товар на дом.   
 
Вот к какой жизни я вернулся после знакомства с Йоханном в The Numbers: целыми днями корпел над сценариями, которые, возможно, никогда не будут поставлены, а по ночам бродил по дому, подпитывая жалость к себе джином и кокаином, с ужасом думая о приближающихся дедлайнах и ограничиваясь жалобными монологами перед тремя встревоженными собаками.   
 
А потом, в один февральский вечер, когда похолодало до нуля, около пяти часов серебристо-голубой свет окутал деревья на заднем дворе, а дом наполнился пугающими насмешливыми тенями, я обмотал шею ремнем и попытался повеситься на балюстраде второго этажа.  
 
 

ПЯТЬ 

 
МОЙ ДРУГ И ПЛОТНИК Арман, каджунский ^[9] художник с невероятными зелеными глазами, приехал забрать кое-какие инструменты.  
 
Каджуны — субэтническая группа французов, потомки акадийцев, депортированных британцами из Акадии (территории в Атлантической Канаде) в 1755–1763 годах. У этой группы есть своя самобытная культура, включая традиции, кухню и язык. 
 
Услышав, что его пикап подъехал к дому, я спустился с самодельной виселицы. Должно быть, вид у меня был тот еще: на шее красовалась царапина от пряжки ремня, а потрескавшиеся губы покрылись коркой. Арман отвел взгляд. Но он не в первый раз заставал меня в таком состоянии после срыва. 
 
В течение нескольких секунд, пока мы оба молчали, я убеждал себя, что нет причин поднимать шум. Попытка самоубийства не была искренним намерением свести счеты с жизнью: мои ноги лишь на мгновение повисли в воздухе и оказались рядом с ближайшей ступенькой. И я был спокоен во время этого действа, наблюдая за происходящим и одновременно участвуя в нем. Страх пересилил смущение, и я выпалил:  
 
— Я только что обмотал шею ремнем. 
 
Арман, принимавший прозак, сохранял спокойствие. Он посоветовал мне найти психотерапевта в телефонном справочнике. Он погрузил циркулярную пилу в пикап и дал мне еще один совет.  
 
— Если хочешь принимать лекарства, иди к психиатру. Психотерапевты и социальные работники не выписывают рецепты. 
 
(Вариант в первом издании, 2004) 
20042004200420042004200420042004 
Насколько мне известно, никто из членов моей семьи никогда не обращался к психотерапевту, хотя я смутно помню, что в 1963 году   тётю Маргарет «отправили» на несколько недель «поправить здоровье». Она была замужем за дядей Ли (с помутневшим взглядом), младшим братом матери, который, когда напивался, становился агрессивным и гонял на машине по соседским газонам. Мать не одобряла проделок своего брата, а иногда, казалось, даже ненавидела его, хотя и назвала меня в его честь (меня зовут Рональд Ли), и можно себе представить, сколько сеансов психотерапии было бы посвящено этому факту. Однажды в воскресенье, по дороге в церковь, мы проезжали мимо дома, крыльцо которого было подпёрто свежими досками, и мать сказала, что это место, где дядя в очередной раз напился до беспамятства. Мать, которая держалась стоически, когда не страдала от одного из своих «нервных срывов», демонстративно вошла в церковь, чтобы осадить сплетников. Но после службы, когда мы остались наедине в машине, она снова презрительно отозвалась о своём своенравном брате: «Он довёл тётю Маргарет до психушки. Она не сумасшедшая. Она была унижена. Она уехала в Западную психбольницу, лишь бы быть подальше от этого пьяницы». 
 
Тётя умерла от рака груди, не дожив до пятидесяти. Уверен, что, по мнению моей матери, тётя Маргарет заболела раком, чтобы избежать очередного унижения от моего дяди. В нашей семье можно в буквальном смысле умереть от стыда.  20042004200420042004200420042004 
 
(Вариант в переиздании 2024) 
2024202420242024202420242024 
ОДНАЖДЫ НА ПОСЛЕДНЕМ КУРСЕ колледжа я обратился за советом к социальному работнику-психиатру. Поводом для консультации стал отчаянный звонок моего обычно спокойного отца. Запинаясь и явно испытывая боль, отец сказал мне, что узнал — благодаря соседу, пожелавшему остаться неизвестным — что я, вероятно... ну, совершенно определённо... как бы это выразиться... 
«нарываюсь на неприятности в школе».  
 
Когда я попытался надавить на отца, он отказался вдаваться в подробности. Наконец, он добавил: «Нам с твоей матерью придётся выставить дом на продажу и переехать в другой штат». 
Недавно совершив каминг-аут и посещая собрания Студенческого союза геев, я заподозрил (и испугался этого) гомофобный подтекст. Закончив разговор с отцом, я договорился о срочной встрече с консультантом кампуса по ментальному здоровью, который специализировался на «проблемах каминг-аута». Он посоветовал мне позвонить отцу и сказать: «Папа, я тебя люблю, но моя личная жизнь — не твоё дело». Я поспорил с консультантом: «Разве моя личная жизнь может не касаться моего отца? — спросил я. — Не слишком ли прохладно звучит?» 
В конце концов я выбрал самый удобный способ: я никогда не заговаривал с отцом об этом звонке, и он поступал точно так же. Я выбросил визитку консультанта и отменил следующую запланированную встречу. Проблема разрешилась.  
2024202420242024202420242024 
 
СОГЛАСНО ОБЪЯВЛЕНИЮ В «Жёлтых страницах», доктор Ю был психиатром, иглотерапевтом и травником. Более того, его офис находился всего в двух милях от моего дома. Я сидел в приёмной вместе с неуклюжим подростком, который наклонился вперёд, почёсывая лодыжки. В феврале он был без носков. На мне была охотничья куртка моего деда и вельветовые брюки от Версаче. 
 
Доктор Ю вышел из кабинета и жестом пригласил парня войти. Как только дверь закрылась, я услышал, как он сердито выкрикивает ему что-то вроде «Не будь дураком!» и «Перестань чесать лодыжки!». 
Парень вернулся в приёмную через десять минут, бросился к входной двери и захлопнул её с такой силой, что задребезжали китайские гравюры на стенах. Доктор жестом пригласил меня в кабинет. 
 
На докторе Ю были очки-авиаторы, а прядь чёрных волос свисала ему на лоб. Он начал наш сеанс прямо:  
 
— Расскажите мне, что с вами не так. 
 
Прежде чем я успел ответить, зазвонил телефон. Я удивился, когда доктор Ю поднял трубку. Несколько минут он говорил с кем-то покитайски. Я предположил, что это что-то срочное — оправдывая перерыв в нашей беседе.   
Однако он закончил разговор по-английски: «Не забудь пинту пива». Он повесил трубку и внимательно посмотрел на меня. 
 
— О, да. Что ж... я обмотал вокруг шеи ремень.
 
Доктор Ю что-то нацарапал в блокноте с логотипом фармацевтической компании.  
 
— Что-нибудь еще? Каким было ваше детство? 
 — Идеальным, — ответил я. 
 
Доктор Ю записал это.  
 
— А как насчёт вашей личной жизни? 
 
Я подумал, можно ли назвать встречи с проститутами личной жизнью.  
 
— Я иногда хожу на свидания. Я одинок. Не думаю, что история с ремнем имеет к этому какое-то отношение. 
 
Я мысленно копался в своем недавнем прошлом в поисках события, которое могло объяснить мое нынешнее состояние. Нескольких непоставленных сценариев мне показалось недостаточно. Был ещё развод с партнёром, но это я спровоцировал его. Я хотел было рассказать о своём пристрастии к алкоголю и наркотикам, но передумал, когда понял, что врач предложит мне бросить пить и принимать наркотики. Но я должен был дать ему хоть какую-то зацепку. 
 
— Пару лет назад я написал пьесу. Она получила плохие отзывы. 
 
 Доктор Ю хлопнул себя по лбу — жест, означающий озарение.  
 
— Оо! Вы — художник. Я знаю многих художников. Когда устраиваешь званый ужин, обязательно пригласи нескольких художников. Они необычные. Но очень ранимые. Один плохой отзыв — и они готовы на всё.  
 
Дверь за спиной доктора Ю открылась, и в кабинет вошла пара кавказцев с доброжелательными улыбками на лицах, словно ангелы-хранители, благословляющие нового пациента доктора Ю. Они прошли в приёмную через вторую дверь. Толстый парень без носков вернулся и развалился в кресле, вцепившись в голую кожу над ботинками. Они поздоровались с парнем, и тот зачесался ещё сильнее.  
 
 — Не обращайте на них внимания, — сказал доктор Ю, имея в виду пару кавказцев. — Ему сделали операцию по замене тазобедренного сустава, и он не может подниматься по парадной лестнице. 
 
Перед тем, как дверь закрылась, он крикнул подростку:   
 
— Перестань чесаться!  
 
Мальчик разрыдался. 
 
Доктор Ю вздохнул.  
 
— Вы не представляете, через что мне приходится проходить. 
 
ПО ПРОСЬБЕ ДОКТОРА  Ю я вкратце рассказал о своей карьере и событиях, связанных с провалом моей пьесы. Время от времени он кивал и встряхивал пальцами, как будто они были мокрыми, призывая меня продолжать рассказ.  
 
— Мне нужна полная картина.  
 
Я рассказал ему о том, что пьеса была вдохновлена поездкой в Рим с моим ныне бывшим бойфрендом и зрелищем африканской монахини, простиравшейся ниц перед процессией епископов в соборе Святого Петра в День Богоявления. 
 
— Я хотел написать о трансцендентном. 
 — А что вы желаете превзойти? 
 — В смысле, лично я? 
 
Он недоуменно уставился на меня, что послужило контрапунктом к встряхиванию пальцами. Теперь, как я понял, он ожидал от меня подробностей. 
 
— Когда я дома, мне кажется, что я в могиле. Я слышу собственное дыхание. Но когда я выхожу в свет, общаюсь с другими людьми, всё, что они говорят, действует мне на нервы. Люди такие надоедливые. Поэтому я возвращаюсь домой. Ложусь в постель и слушаю своё дыхание.  
 
Я удостоился Пристального Взгляда^[10], который требовал от меня пояснений.  
 
В оригинале: The Stare. 
 
— Мне кажется, что я живу не так, как должен. Не знаю. Может, мне стоит больше развлекаться. 
 
Взгляд доктора Ю скользнул к окну, за которым виднелась улица, чёрная от дорожной пыли, и машины, направляющиеся в торговый центр Hudson Valley. Его пиджак был поношенным, да и сам он выглядел неухоженным; часть щетины не поддалась утренней бритве. Он нетерпеливо взмахнул рукой.  
 
— Больше о вас. О вашей работе. 
 
Я растерялся. Разве мы не должны поговорить о чём-то более важном, чем моя карьера, о чём-то более глубоком, обсуждение чего принесёт облегчение? Я пришёл за помощью; мои мотивы были искренними. Страшно накинуть ремень на шею и повиснуть на перилах лестницы в собственном доме, когда за окном над снегом сгущаются сумерки, а собаки скребутся в дверь, отчаянно пытаясь сбежать. И всё же я был здесь и пересказывал своё резюме. Я вспомнил, как Йоханн спросил:  «Ты знаешь каких-нибудь звёзд?»  
Советуете ли Вы психиатру сменить тему? Или это такая же ошибка, как требовать поцелуя в губы от проститута? Я постоянно оказывался в ситуациях, в которых понятия не имел, как действовать дальше. Жизнь стала похожа на сон, в котором ты стоишь на теннисном корте лицом к лицу с противником, не знакомым ни с правилами игры, ни даже с тем, как правильно держать ракетку. 
 
Зазвонил телефон, и я чуть не выпрыгнул из кресла.   
— Очень громко, — сказал доктор Ю, потянувшись к телефону. — Очень раздражает.  
 
И снова он заговорил по-китайски. Мне нравилось, как это звучит. Мне нравилось не понимать, о чём он говорит; это успокаивало. Я закрыл глаза и подумал о Йоханне и терпком янтарном портвейне. 
 
 
НАШ ВТОРОЙ ВЕЧЕР с Йоханном в Лос-Анджелесе начался в The Numbers, где он познакомил меня со своим другом Питером, чешским бодибилдером, который умолял меня пригласить его в кино. Питер был одет в неоново-жёлтую футболку без рукавов. Руки и каждый видимый дюйм его кожи были безволосыми и алебастровыми, — статуя с прекрасной улыбкой. Мы сели на красную кожаную банкетку и заказали ужин. Питер ел только белковые блюда: стейк тартар, филе миньон, чизкейк и стакан молока. 
 
Йоханн сказал мне, что Питер тоже Господин; он был натуралом и избегал контакта с клиентами. Питер поправил его:  
 
— Если захотят, я на них поссу. 
 
Йоханн оглядел слоняющихся без дела хастлеров. Сегодня он был веселее и увереннее, чем обычно. Он не искал работу, как другие, у него был я. Он вкратце рассказал мне о парнях — кто из них наркоман, порнозвезда, кто на содержании, кто употреблял героин, кто женат. По словам Йоханна, ни у кого из них не было других мечтаний, кроме как найти папика, но сам Йоханн ясно дал понять, что не ищет папика — он всего добился сам. 
— Всю дорогу до Лос-Анджелеса, Ронни. Европа, Нью-Йорк, Даллас, Лос-Анджелес. Я двигаюсь в одном направлении: на запад. Следующая остановка — Беверли-Хиллз. 
 
— Знаешь, что я думаю? — Питер ткнул в мою сторону ножом для стейка. — Я думаю, сегодня тебе нужны двое мужчин. Два Господина. 
 
Разрезая свиную отбивную, Йоханн никак не отреагировал. Он что, проверял меня? Возможно, его не волновали детали вечера, если это не влияло на его долю выручки. 
 
— Никто не может служить двум Господам, — сказал я, внимательно наблюдая за Йоханном, надеясь на какой-нибудь знак одобрения. 
 
Питер продолжал продавать себя.  
 
— Посмотри на мою грудь. Хочешь увидеть мой пресс? Хочешь увидеть мою задницу? Твёрдую, как этот стол, и гладкую, как кожа младенца. Посмотри, что ест Йоханн. Соус, масло и картошку. А вот что ест Петер: мясо, детка. Только мясо, сырое, с кровью. Я не пью алкоголь, не употребляю наркотики. Я чист, детка. Чист, как Господин. К тому же член у меня больше, чем у Йоханна. Мой член больше, чем у любого другого в этой комнате. Я буду твоим Господином, детка.  
 
Он швырнул салфетку на пол.  
 
— Подними её, кусок дерьма. 
 
 Я обратился к Йоханну.  
 
— Разве мы не договорились на сегодня? 
 
 Йоханн сочувственно улыбнулся.  
 
— Но, Ронни, в The Numbers тебе приходится делать выбор. Как и в жизни. 
 
Питер был великолепен; чёрные соски просвечивали сквозь майку, а грудь была такой рельефной, что я представил, как утыкаюсь в неё лицом, облизываю его гладкую кожу, скольжу языком по кубикам пресса или стою на коленях у его ног, полностью подчиняясь ему. 
 
Я заметил, что Йоханн смотрит на пламя свечи, и на его лице застыло печальное выражение. Оно было мимолётным: как только он понял, что я смотрю на него, он снова нацепил свою фирменную самоуверенную улыбку. За эту улыбку я платил, и она была доступна любому в этом зале за определённую сумму. Но меня заинтриговала причина печали Йоханна, её тайна пленила меня. Я чувствовал, что этот товар не продаётся открыто, что это не предмет широкого потребления, и именно это я искал. 
 
 Я пристально посмотрел на Питера.  
 
— Скажи что-нибудь на латыни. 
 
Питер растерялся, а потом попытался выкрутиться.   
 
— Я могу сказать тебе съешь меня по-чешски. 
 — На латыни. 
 
 Питер замешкался.  
 
— Я могу сказать отсоси мне по-чешски, по-немецки, поитальянски и по-португальски. 
 
Игра была окончена.  
 
— Извини, Питер. Сегодня вечером я с Йоханном. Думаю, тебе придётся самому поднять салфетку. 
 
Йоханн хлопнул по столу обеими руками, сотрясаясь от смеха, а Питер нагнулся под стол за салфеткой.  
 
— И пока ты там, Господин, — сказал Йоханн, — отсоси мне поанглийски. 
 
 
ПОСЛЕ УЖИНА Йоханн предложил мне выпить янтарного портвейна.  
 
— Тебе понравится. 
На тот момент у меня был только один ответ на любое предложение Йоханна:  
 
— Да, Господин.  
— И оплати счёт, чтобы мы могли уйти отсюда. 
 — Да, Господин. 
 — Нам нельзя засиживаться допоздна. Тебе нужно успеть на самолёт. 
 — Да, Господин.  
— И ещё, Ронни. Сегодня никаких наркотиков. 
 
Я сомневался, представляя себе гостевую комнату в доме моего агента, простыни из Pottery Barn и шкаф кораллового цвета, веснушчатую кожу Йоханна и свои холодные руки. Йоханн отстаивал свою позицию.  
 
— Зачем отдавать все эти деньги наркоторговцу? Ты просто выбрасываешь их на ветер, связываясь с плохими людьми. Посмотри на Питера, он хороший человек... 
 
В баре Питер разговорился с толстым клиентом-альбиносом, похожим на шведского Лучано Паваротти.  
 
— Дай Питеру денег на аренду. А мне дай денег на учёбу. 
 
Я потягивал портвейн. Он был густым, маслянистым и мягким, но не таким крепким, как текила или джин. Йоханн хотел, чтобы я был трезвым, он меня оберегал. Йоханн был жадным, он хотел моих денег. В жизни, как и в The Numbers, нужно сделать выбор. 
 
Я удивил Йоханна, положив свою руку поверх его руки на столе, у всех на виду. 
 
— Как думаешь, почему у меня всегда такие холодные руки? 
 
 Йоханн опустил мою руку себе на пах. 
 
— Потому что ты держишь их не там, где нужно. 
 
В ту ночь мы с Йоханном занимались любовью без наркотиков. Было неловко. Ни один из нас не испытал оргазма. Йоханн сжалился надо мной.   
— Ты нервничаешь из-за завтрашнего перелета.  
Он ушел так же, как и в прошлый раз, приведя себя в порядок перед зеркалом и похлопывая по сложенной пачке двадцаток в правом переднем кармане. 
 
 
ЗАКОНЧИВ ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР на китайском, Доктор Ю замер с рецептурным бланком в руке. Он повесил трубку и вынес свой вердикт. 
 
— У вас синдром самозванца. Вы считаете себя неумным, бесталанным, недостойным того успеха, которого достигли. Вы боитесь, что ваше истинное «Я» может раскрыться в любой момент. Это нормально, но приятного мало. Я выпишу вам рецепт на клонозепам. Он снижает тревожность. То же самое делает иглоукалывание, но я сомневаюсь, что в вашем нынешнем состоянии вы будете восприимчивы к нему. Также я выпишу вам антидепрессант паксил. Он может вызвать импотенцию. Если это произойдёт, дайте мне знать, и мы попробуем что-нибудь другое. Начните принимать клонозепам и паксил сегодня во второй половине дня. Приходите ко мне на следующей неделе. И, пожалуйста, выпишите чек на сто пятьдесят долларов. 
 
Я отметил, что почасовая оплата доктора Ю была такой же, как у Йоханна, но оставил это замечание при себе. 
 
Доктор Ю сделал паузу, пока выписывал рецепт.  
 
— Вы злоупотребляете алкоголем или наркотиками? 
 — О боже, нет. Я по сути очень консервативен. 
 
Он вручил мне образцы лекарств вместе с рецептами. Моё настроение сразу улучшилось. Я решил, что в терапевтическом процессе всё-таки что-то есть. Я чувствовал себя лучше, легче, а ведь от меня требовалось совсем немного — несколько невинных выдержек из моей биографии, вроде тех, что рассказывают незнакомцам в самолётах. 
Я вспомнил, что Йоханн говорил о своей клиентуре.   
 
— Лучшие из них, Ронни, — это те, кто просто хочет отсосать мне. Я сижу и думаю о хороших временах и красивых мужчинах, а иногда и о красивых женщинах и их груди. Забавно, не правда ли? Они платят мне столько денег, чтобы я расслабился.