ШЕСТЬ 

 
Полуночное собрание ЖЕНЩИН в честь прихода весны! 
Африканские и бразильские барабанщики  поют, читают нараспев и молятся — Гора Оверлук 
 
 — ФЛАЙЕР ПРИКРЕПЛЕН К ТЕЛЕФОННОЙ БУДКЕ В ВУДСТОКЕ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК 
 
В ТОМ МАРТЕ ночи были холодными и сырыми. Люди обсуждали день весеннего равноденствия, как это обычно делают жители Вудстока. 
 
Я злоупотреблял успокоительным, которое прописал мне доктор Ю, — глотал по три-четыре таблетки за раз, запивая их янтарным портвейном. Я попробовал антидепрессант паксил, но от него у меня разболелся живот. Я сходил на очередной приём к доктору Ю, но поморщился, когда он предложил «исследовать» моё детство. Я заявил, что обсуждать тут нечего, что я вырос в маленьком городке, где на улицах безопасно и никто не запирает двери на ночь. 
 
— Поверьте мне, — сказал я. 
 
Он одарил меня одним из своих Пристальных Взглядов — взглядом, который должен был побудить меня к откровенности, — но добавил скептическое прищуривание, превратив Пристальный Взгляд в 
Вызов^[1].  
 
В оригинале  - A Challenge 
 
Я взглянул на блокнот для рецептов, лежавший на испачканной промокашке, и мысленно подсчитал, сколько клонозепама осталось в маленьком оранжевом пузырьке, который я хранил в бардачке своей машины. (Никогда не знаешь, в какой момент дорожная ситуация заставит тебя нервничать). Даже в том, что касалось наркотиков, мне не хотелось ворошить прошлое и бередить старые раны. Мои проблемы находились в настоящем: я был одинок, чувствовал, что моя карьера идёт под откос, подозревал, что на самом деле не так уж хорош как писатель и растратил весь свой талант в Голливуде, пытаясь угодить людям, которым угодить невозможно.  
 
— Терпеть не могу людей, которые жалуются на своё детство, а вы? 
 — Забавный вопрос психотерапевту, — ответил доктор Ю. — Зачем вы сюда пришли? Позвольте напомнить. Вы хотите причинить себе вред. Вы надеваете ремень на шею. Откуда, по-вашему, это берется? 
 — Ремень из Barneys. 
 
Доктор Ю добавил в свой репертуар новое выражение. Он поджал губы и поднял глаза к потолку. Он был озадачен. Или нетерпелив. Или нетерпеливо озадачен. 
 
— Как вам клонопин? — спросил он. 
 
Он великолепен, особенно когда я глотаю четыре таблетки сразу, запивая порцией янтарного портвейна. 
 
— Хорош, — ответил я. —Я имею в виду, что, по-моему, он немного помогает. 
 — Хм, — сказал он. — Я думаю, вам нравится клонопин. 
 
 Возможно, доктор Ю не был так уж озадачен, в конце концов.  
 
— Я продлю рецепт — ещё раз. Но позвольте мне дать Вам совет. То, что Вы скрываете от меня, Вам не скрыть от себя самого. 
 
 
ЖЕНЩИНА, БЫВШАЯ моей свекровью семнадцать лет, попала в больницу, и все готовились к тому, что она умрёт. Состояние было ужасное, она едва могла дышать из-за эмфиземы, кашляла, хрипела, захлёбывалась мокротой и постоянно сплёвывала слизь в скомканную салфетку. Она была прикована к инвалидному креслу и нуждалась в круглосуточном кислороде. Она жила неподалеку; мы с бывшим парнем перевезли её в Кингстон из многоквартирного дома в Бронксе. Несмотря на то, что мы с ним расстались, Глория нуждалась в моём постоянном внимании, когда я мог его ей уделить.  Когда она попала в больницу, в отделение интенсивной терапии, я заставил себя навестить её. 
Я вошёл в палату, где лежала Глория. Ей интубировали, и она не могла говорить.  Алан, мой бывший, стоял в изножье кровати и массировал ноги матери, которые распухли и посинели до такой степени, что уже не походили на человеческие, как будто на ней были сапоги. Она ткнула пальцем в мою сторону. 
 
— Чего она хочет? 
 — Думаю, она хочет, чтобы я тебя о чём-то спросил. 
 
Глория нетерпеливо хлопнула по кровати. Алан ответил с сарказмом (его излюбленное средство защиты):  
 
— Прости, мам, я ещё не освоил язык жестов.  
 
Она приставила распухший указательный палец к распухшему большому и поводила ими в воздухе, а потом указала на меня. Я рискнул предположить:  
 
— Может, ей нужны ручка и блокнот, чтобы писать. 
 
Глория кивнула, закатив глаза, и этим выразила одновременно облегчение от того, что её поняли, и презрение к тому, что на это ушло столько времени.  
 
 Алан спросил:   
 
— Как ты догадался? 
 — Она указала на меня, а я писатель. И... — я прижал указательный палец к большому, изображая в воздухе каракули. — Разве это не универсальный жест, обозначающий письмо? 
 
 Алан сказал:   
 
— Я думал, она просит счёт.  
 
 
Я ПОЛУЧИЛ ВЕСТОЧКУ от Йоханна в один из дождливых дней. Телефон зазвонил, когда я искал в доме зонт. Я как раз собирался в больницу, чтобы принять дежурство у смертного одра Глории. Я сразу узнал этот мужской голос с лёгким европейским акцентом.  
 
— Ронни, ты уже забыл обо мне? 
 
 Я решил поиграть. 
 
 — Кто это? 
 — Твой Господин. 
 — Йоханн?   
 — Сколько у тебя Господ? 
 — Где ты? 
 — А где мне ещё быть? — вздохнул он. — В Городе Ангелов, и я не имею в виду рай. 
 
Я решил, что он звонит, чтобы попросить денег. Это был бы не первый случай, когда хастлер звонил мне в надежде получить «займ». Я славился тем, что давал щедрые чаевые, и проституты это ценили. Один из них позвонил мне из тюрьмы и попросил внести залог. Другой, порнозвезда по прозвищу Белый Мандинго, связался со мной из притона на Лонг-Айленде и попросил взаймы пять тысяч долларов. Он сказал, что собирается открыть фитнес-студию.  
 
— Хочу, чтобы ты был со мной с самого начала. 
 
Даже в самой нелепой ситуации я не мог просто взять и отказать. Поэтому я соврал. Я сказал тому, кто сидел в тюрьме, что у меня умер отец и я еду на его похороны. А Белому Мандинго я ответил, что у меня диагностировали рак простаты. Он сказал:  
 
— Возможно, сейчас самое время сделать выгодное вложение. 
 
Я сухо и с подозрением спросил Йоханна:  
 
— Что тебе нужно?   
— Ронни. Я хочу, чтобы ты помолился за меня. У меня депрессия. 
 
Йоханн рассказал о своих проблемах. Когда два года назад умерла его мать, он не мог себе позволить полететь домой на похороны. Это не давало ему покоя.  
 
— Поэтому в День матери я впадаю в депрессию.  
— Сейчас март.  
— Европейский День матери. Он раньше, чем ваш.   
 
Он боялся, что его брат, младше его на четыре года, продал мамину мебель и ценные вещи ради карьеры автогонщика. 
 
— Как его зовут? 
 
Вопрос застал его врасплох.  
 
— Как его зовут? Какая разница? Ронни, ты знаешь, почему я сегодня вспомнил о маме? 
 
 Его голос звучал тихо и доверительно. 
 
— Почему? 
— У меня болят зубы. 
—Когда у тебя болят зубы, ты думаешь о матери? 
 
Шварценеггеровский акцент Иоганна почти исчез. Я разговаривал с маленьким мальчиком.  
 
— Может, это прозвучит странно, но моя мать была стоматологом. Она была моим стоматологом. И я не могу позволить кому-то другому прикасаться к моим зубам. Я не хочу ей изменять. Это нелепо, правда? Ронни, ты смеёшься надо мной? 
 — Нет, Йоханн.   
 
Я не смеялся. 
 
— С тех пор как приехал в Америку, я ни разу не был у стоматолога. Зубы у меня гнилые. Ничто не сравнится с зубной болью, понимаешь? А когда я прихожу в офис... Ну, Ронни, ты же знаешь, чем я занимаюсь. Надеваю маску и бью кого-нибудь кулаком. С зубной болью. Мне приходится слушать, как они скулят. Но они не хотят слышать, как жалуюсь я. Господин никогда не жалуется. Господин никогда не чувствует боли. 
 
— Я пришлю тебе денег на стоматолога. 
 
Повисло долгое молчание. 
 
— Йоханн? 
 — Ты думаешь, я звоню тебе из-за денег? 
 
 Я почувствовал себя ничтожеством.  
 
— Нет, конечно, нет. 
 — Ронни, — сказал он. — Вот что ты должен обо мне знать. Я проститут. Но я не жиголо. Я объясню, в чем разница. Проститут берет деньги за секс. А жиголо берет деньги за дружбу. Ронни, я обещаю тебе, что моя дружба бесплатна. 
 
 Он повесил трубку. 
 
КАК И У ЙОХАННА, у Глории был аппетит к удовольствиям. Она обожала ужинать в ресторанах, обгладывала бараньи рёбрышки, а покончив с ними, отбрасывала их через плечо, как римский император. Она была сложена как эскимоска, приземистая и коренастая; она красила волосы в медный оттенок, часто ходила без вставных зубов и красила губы в алый цвет. Она играла в азартные игры. Её парень, Сонни, был любителем угадывать числа. Она обожала своего сына, хотя и возражала против каждого его слова, даже если он говорил, что день выдался прекрасный («Прекрасный,  
рашпрекрасный»). И я верю, что она любила меня, хотя никогда полностью мне не доверяла. Она подозревала, что я — преуспевающий гой — брошу и её сына и её саму, как только появится подходящий нееврей. 
 
Когда Глория не лежала в больнице, она жила в доме для престарелых, по соседству с похоронным бюро. Она вела полуотшельнический образ жизни, отталкивая соседей оскорблениями и резкими презрительными замечаниями. Однажды соседка по дому поприветствовала Глорию в лифте вопросом: «Вам куда?» Глория ответила: «В ад. Устроит такой ответ?» Она читала нотации пожилым дамам в доме, проклинала их, смеялась над ними и осуждала, снижая голос до театрального шёпота, который был слышен на весь обеденный зал. 
 
Глория пользовалась ртом чаще, чем кто-либо из моих знакомых: ела, кашляла, курила, давилась, выкрикивала приказы. Видеть её на больничной койке в таком состоянии было душераздирающе: в горле трубка аппарата искусственного дыхания, а ко рту примотана ещё одна — для отсасывания слюны. Всё равно что увидеть Ицхака Перлмана^[2] без рук. 
 
Ицхак Перлман — один из величайших скрипачей в истории музыки. В четыре года переболел полиомиелитом, с тех пор передвигался на костылях и играл на скрипке исключительно сидя. 
 
Она пыталась общаться с помощью крошечного блокнота и ручки. В нём содержались требования в одно слово: «Лёд. Одеяло». Были приказы переключить канал на вечно включённом телевизоре: «Тревога! Опра». Были вопросы, которые на первый взгляд казались невинными, но выдавали нетерпеливую и обидчивую натуру Глории: например, имя племянницы с несколькими вопросительными знаками, нацарапанными после него — «Где она, черт побери?» 
 
Однажды, когда сбивающий с раздражающе-жизнерадостной улыбкой врач разочаровал Глорию, заявив, что её не экстубируют до тех пор, пока уровень кислорода в крови не достигнет уровня, который его «осчастливит», Глория что-то написала в блокноте и ткнула им в мою сторону, пренебрежительно махнув рукой в сторону улыбающегося врача. Я молча прочитал то, что она написала: «Грёбаный придурок». 
 
Алан был верным спутником своей матери, а я подменял его или составлял им компанию. Дочери и двоюродные сестры приходили и уходили, но чаще всего мы втроём — Алан, я и Глория — коротали время, переживая взлёты и падения, связанные то с обнадёживающими, то с удручающими признаками неизлечимой болезни. 
 
 
Я ПОЗНАКОМИЛСЯ С АЛАНОМ в киношколе; он был моим 
первым парнем в Нью-Йорке. На третье свидание он пригласил меня, парня из Питтсбурга, в Бронкс, чтобы познакомить со своей овдовевшей матерью. 
 
В то воскресенье проходил Супербоул^[3], и Глория приготовила тушёную говядину с овощами.  
 
Воскресенье Супербоула — день, когда проходит главный матч американского футбола. 
 
Она чуть не поперхнулась, когда я попросил стакан молока. Я не мог понять, почему она весь ужин бормотала: «Молоко и тушёная говядина, ой», не обращая внимания на шиканье Алана. Она повторила это раз двадцать, как мантру, пока прикуривала сигарету или поливала подливой картофельное пюре, испепеляя меня взглядом. 
 
Я реабилитировался во время десерта (итальянской выпечки из пекарни на углу), когда, взглянув на экран телевизора, сказал:   
 
— Питтсбург только что сделал первый даун. 
 
 Глория прорычала:  
— Повтори. 
 
— Питтсбург заработал первый даун. Они на 20-ярдовой линии Майами. 
 
Она всплеснула руками, и сигаретный пепел разлетелся по всей комнате.  
 
— Он разбирается в футболе! — недоверчиво воскликнула она.  
 
Но за восклицанием последовало обвинение.  
 
— Ты не играешь в футбол. Не такая тоща, как ты.  
 
Она смерила меня оценивающим взглядом, прищурившись. Ясное дело, я пытался её обмануть. 
 
— Я играл на саксофоне в школьном маршевом оркестре. Я видел, наверное, тысячу футбольных матчей. 
 
Она кивнула, сложив всё воедино.  
 
— Пенсильвания. Маленький городок. Молоко и жаркое в горшочке.  
 
Она помолчала, что-то прикидывая в уме, и добавила:   
 
— Готова поспорить, твои родители едят лимскую фасоль.   
  — Вообще-то да.  
 
 Она хлопнула в ладоши, повернулась к Алану и объявила:  
 
— Любители лимской фасоли! 
 
 С тех пор я перестал быть для Глории загадкой. Я был иностранцем, чужеродным элементом; я был слишком типичным представителем белой англосаксонской элиты, слишком успешным, слишком тихим, слишком белокурым, слишком протестантом, слишком капризным. Я слишком много тренировался, слишком мало ел, слишком много занимался домашними делами. Я слишком много суетился из-за сада, антиквариата и одежды. Но в конце концов я стал её вторым любимцем после сына. И на семейном ужине мне всегда доставался первый кусок жаркого в горшочке.  
 
Еда, музыка и кино определяли жизнь Глории. Рассказывая о своём побеге в Луизиану в пятнадцать, она вспоминала бедных парней и раков. Думая о своем покойном муже «Муши», она вспоминала песню Элис Фэй You will Never Know. Она говорила о Барбаре Стэнвик и Гэри Купере так, словно они жили в соседней квартире.  
 
— Она любила Роберта Тейлора, — сказала она, имея в виду Стэнвик, мою любимую актрису. — Но между этими двумя дело было не в сексе. В наши дни всё вертится вокруг секса. А в те времена люди были утончёнными, в них был стиль.  
 
Она заявила это, сидя за кухонным столом в пятнах от кофе, в мятом домашнем платье, стряхивая пепел в переполненную пепельницу, по телевизору шёл футбольный матч, а по стене полз таракан. 
 
Глория закатила глаза, когда в самом начале наших отношений Алан сообщил ей, что я хочу стать сценаристом:  
 
— Как Уильям Холден в «Бульваре Сансет»?  
Алан поинтересовался:  
— А кто же я, в таком случае? 
 
Но никто не радовался моему успеху больше, чем Глория. Мы с Аланом повели ее в Линкольн-центр на показ фильма Джонатана Демме Melvin and Howard в рамках Нью-Йоркского кинофестиваля. 
Демме купил права на экранизацию моего сценария. Алан работал на фестивале стажёром и передал сценарий Демме, вызвав суровый взгляд его босса. Но Демме понравился мой сценарий, и я получил контракт на разработку, агента и три билета на премьеру Melvin and Howard. 
 
Реакция Глории на фильм была прохладной.  
 
— Я этого не понимаю, — заявила она, — Говард Хьюз мёртв. 
 
Ее смутил сказочный финал фильма, в котором покойный Хьюз и Мелвин Даммар совершают последнюю поездку в драндулете Даммара.   
 
— Это призрак, — раздражённо прошептал я, намекая Глории, чтобы она говорила потише. Но Глория не реагировала на намёки. На самом деле, она не реагировала и на команды. 
 — Призрак? — воскликнула она, заставив людей в длинных платьях и смокингах повернуться в нашу сторону. — Это какой-то сраный призрак! 
 
На фуршете я ускользнул от Алана и его матери и получал поздравления по поводу моей удачи от коллег Демме и сотрудников кинофестиваля. Услышав шум в центре зала, я с любопытством направился туда, но слишком поздно понял, что причиной была Глория. Я обнаружил, что люди собрались вокруг Мэри Стинберген, которая играла жену Мелвина Даммара и была на большом сроке   беременности. 
 
Стинберген съежилась, когда Глория попыталась прижать обе руки к её животу. Алан потянул Глорию за запястья, пытаясь оторвать её, но та вцепилась в Мэри Стинберген, как питон в кролика. Я испугался, что актриса упадёт в обморок или у неё начнутся схватки.  
 
— Это мальчик! — прокричала Глория. — Смотри, какой высокий живот! 
 
 Я на цыпочках вернулся к толпе и остаток вечера притворялся, что не знаком ни с Аланом, ни с его матерью. 
 
Годы спустя, когда Глория жила в Кингстоне, у неё в квартире висела фотография, сделанная на ужине в Белом доме, где мы с Аланом стоим по бокам от президента Клинтона. Глория играла с посетителями в игру с этой фотографией. Когда к ней приходил незнакомый человек — соседка, социальный работник или санитарка, — Глория рассказывала о своих детях и в конце концов спрашивала гостя (он же лох):   
 
— Хотите взглянуть на фотографию моего сына? 
 
Когда незнакомец утвердительно кивал, Глория указывала на снимок, на котором мы с Аланом стоим по обе стороны от президента Соединённых Штатов.  
 
— И кто же из них ваш сын? — мог спросить доверчивый посетитель. — Ну, — заявляла Глория, довольная тем, что может похвастаться и одновременно выставить кого-то дураком, — не тот, что посередине! 
 
ГЛОРИЯ И МОЯ МАТЬ — одна из тех, кто «любит лимскую фасоль», — подружились, хоть и не без труда. Моя мать превыше всего ценила благопристойность, но ради сохранения мира в семье пропускала мимо ушей публичные упрёки Глории или бурные проявления энтузиазма. (Моего отца забавляло всё, что говорила Глория, и он разделял её страсть к покеру и лотерейным билетам, чем крайне раздражал мою мать.) Время от времени мать пыталась защищаться.  
 
— Я люблю лимскую фасоль и не стыжусь этого, — заявила она за ужином в День благодарения. — Что плохого в лимской фасоли? 
 
Однажды в канун Рождества Глория и моя мать нашли повод для взаимного уважения, когда сошлись во мнении (за бокалом вина), что мужчины по большей части полезны, но часто разочаровывают. Пока мы с Аланом убирали со стола, Глория и моя мать (Тельма — «самое что ни на есть лимское бобовое имя», по словам Глории) вспоминали, как в годы Второй мировой войны флиртовали с парнями в военной форме в кафе и закусочных. Этот флирт закончился, когда каждая из них встретила мужчину, за которого вышла замуж. Глория и моя мать замолчали. Я почувствовал, что эти женщины под семьдесят сомневались в правильности выбора, сделанного ими сорок лет назад.  
 
Мы услышали, как отец и бойфренд Глории, Сонни, обсуждали в гостиной недавние визиты к врачу, жалобы и диагнозы, а также назначенные лекарства и амбулаторные операции, которые помогли или не помогли.   
 
Мать простонала:  
 
— О боже. Я так устала слушать, как этот мужчина говорит о болячках. 
 
Затем она сделала поразительное признание:  
— Один продавец в обувном магазине Payless флиртует со мной каждый раз, когда я туда захожу. Мне кажется, он хочет со мной закрутить. 
 
Я был в шоке.  
 
— Мам! 
 
 Мама, казалось, вспомнила, где находится, и пошла на попятную: 
—  Ой, я не это имела в виду. Я бы никогда так не поступила. 
 
Глория вскочила на ноги, вскинула руки над головой и погрозила кулаками небесам.  
 
— Сделай это, Тельма! — закричала она. — Пока не поздно. Живи! Ты должна жить!
 
Я ЧАСТО НАВЕЩАЛ ГЛОРИЮ в отделении интенсивной терапии после ужина в местном ресторане. Чтобы её развлечь, я подробно пересказывал, что съел: лосось, запечённый в пергаментной бумаге, стручковая фасоль с дымком, манговый сорбет. (Про мартини я не упоминал.) Я описывал меню и пытался вспомнить, какие блюда входили в вечернее спецпредложение. Я рассказывал, как принимал решение, почему выбрал одно блюдо, а не другое: мясной рулет, чтобы согреться в холодный вечер, или рис с овощами на пару, когда мне казалось, что мясного рулета я съел слишком много. Это был странный способ скоротать время, даже мучительный, учитывая, что Глория не могла есть — разве что грызла кусочки льда. Но она щипала меня за руку, если я отвлекался или, как ей казалось, забывал о каком-то блюде. Она словно сама ела и никак не могла насытиться. 
Когда Глория закрывала глаза, погружаясь в навеянный морфием сон, я принимал пару таблеток клонозепама и разваливался в кресле рядом с ней, предаваясь мечтам. Я представлял себе солнечный свет, упругую кожу, просоленый воздух, запах жареной еды. Все мои мечты так или иначе были связаны с парой чёрных ботинок на шнуровке. Я думал о мускулистой спине Йоханна, о запахе его одеколона. Представлял, какая у него кожа после дня, проведённого на пляже, — тёплая и нежная. Я пытался сопротивляться мыслям о Йоханне, пытался сбежать в другие миры, планировал одиночные поездки в тропические леса или к руинам в Центральной Америке. Иногда я с неохотой думал о работе. Но меня тянуло обратно к Йоханну, с его веснушками, бицепсами, светлыми волосками на бёдрах, с его властным голосом, отдающим приказы. Подчинись, подчинись, подчинись. 
Я выбрался из чистилища палаты Глории и нашёл телефон-автомат. Набрал номер пейджера Йоханна, продиктовал свой домашний номер и добавил к нему 911. Потом я понял, что это бессмысленно: если Йоханн ответит на мой вызов, меня не будет дома, чтобы снять трубку. Я попытался придумать, как отменить вызов, но не смог и вернулся в отделение интенсивной терапии, где Алан о чём-то тихо переговаривался со взволнованной индийской врачихой. Алан прижал кулак к подбородку и смотрел на плечо врача, пока та тараторила. Я увидел, как Алан сжал переносицу, и понял, что он пытается сдержать слёзы. Я вошёл в палату Глории и увидел, что она не спит — её вытащили из её грёз, как и меня из моих. Она провела кончиком белого языка по потрескавшейся верхней губе, требуя ложку со льдом. 
Когда Алан вошёл в палату, он искоса взглянул на меня, давая понять, что у него плохие новости. Он порылся в коробке с кассетами и включил свинг 1940-х годов. Мы встали по обе стороны кровати Глории и взяли её за руки. Когда Глория закрыла глаза, Алан одними губами произнёс слова врача:   
 
— Завтра. 
— Сейчас вернусь, — сказал я. 
 
Я нашёл туалет и заперся там. Смерть Глории была осязаемой. Она сводилась к одному-единственному числу, дате в календаре. После смерти Глории Алан планировал уехать с севера штата Нью-Йорк. Эпоха нашей семьи подходила к концу, как и эпоха свинг-оркестров и Элис Фэй. Было эгоистично думать о надвигающейся смерти Глории с точки зрения собственных интересов. Но как ещё об этом думать? Что такое смерть любимого человека, с которым тебя многое связывает, если не глубоко личное горе? 
Я снял очки и — с тем же ощущением раздвоенности, которое испытал, обматывая шею ремнём, одновременно участвуя и наблюдая, — ударился головой о стену мужского туалета, грохоча диспенсером для бумажных полотенец. Я проделал это трижды. Я присел на закрытый унитаз, чтобы перевести дыхание и восстановить равновесие.  
 
— Странно, — сказал я вслух. — Придётся что-то с этим делать. 
 
Я представил, как рассказываю доктору Ю о новой привычке, которую приобрёл. Я попытался предугадать, каким взглядом он посмотрит на меня в ответ. Будет ли он озадачен? Нетерпелив? Или предложит что-то новое — выражение, которое соответствует моим собственным ощущениям от этого поступка. Как выглядит универсальный взгляд Ты Мне Противен? 
 
Я ополоснул лицо, поправил волосы и вернулся в палату Глории. Остаток вечера я провёл в молчании. Я наблюдал за происходящим со стороны, что, учитывая обстоятельства, казалось вполне безопасным. 
 
 

СЕМЬ 

 
КИ УЭСТ, ФЛОРИДА 
ИЮНЬ 1996 
 
 
У меня сложилось впечатление, что в Ки-Уэсте можно упасть замертво прямо на Дюваль-стрит, главной торговой улице, запруженной сувенирными лавками и сонными туристами, и никто этого не заметит. Все слишком пьяны, слишком счастливы и слишком измучены солнцем. 
 
Я шёл рядом с Йоханном, чувствуя, как его загорелая мускулистая рука касается моей, и наблюдая, как туристы расступаются перед ним. Глаза Йоханна, похожие на прожекторы, были скрыты за солнцезащитными очками в евростиле, но это не умаляло его властной, отстранённой и потенциально угрожающей ауры. Он обращал особое внимание на тех, кто проходил по моей стороне тротуара и мог занять моё место. Казалось, он готов наброситься на любого. Одна необъятная мамаша со Среднего Запада вывезла коляску с младенцем на проезжую часть, чтобы освободить нам путь. Я представлял Йоханна героем его любимых научно-фантастических фильмов, моим человекоподобным защитником с убийственным взглядом глаз-лазеров. 
 
Мы с Йоханном помирились на следующий день после смерти Глории. Мы с Аланом видели, как она умирала, как её жизненные показатели падали до нуля. Алан гладил её руку, пока она угасала. «Всё в порядке, мам. Рон здесь, со мной. Мы вместе, как ты и хотела». 
 
 
— РОННИ, ТЫ ОСТАВИЛ МНЕ СООБЩЕНИЕ на пейджере? 
 
Телефон зазвонил, когда я развязывал шнурки на ботинках, в грязи после кладбища в Нью-Джерси, где мы похоронили Глорию. 
 
— Я только что с похорон. 
— Кто умер? — встревоженно спросил он. 
— Моя свекровь. Мать моего бывшего парня. 
— Главное, что не твоя мать. 
 
Это различие показалось мне надуманным и бессердечным.  
 
— Я любил её так же сильно, как свою мать. 
— Нет, Ронни, — возразил он. — Так не бывает. Ты живёшь в утробе матери. Когда ты рождаешься, ты разрываешь её изнутри. Ты смотрел фильм «Чужой», где появляется монстр и все кричат, а вокруг кровь? Вот через что проходит твоя мать, а потом она кормит тебя грудью. Никто, кроме неё, не кормит тебя грудью. Ронни, твоя мать умерла? 
 
— Нет. 
— Ты говоришь ей, что любишь её? 
— Кажется, говорю. Иногда. 
— Твой Господин велит тебе каждый день звонить матери и говорить, что любишь её. 
 
Я услышал, как на заднем плане кто-то всхлипнул. Йоханн отвернулся от телефона.  
 
— Заткнись нахрен.  
 
Затем, понизив голос, он сказал мне:  
 
— Я звоню из дома клиента. Этот парень действует мне на нервы. Он только и хочет, что дрочить. 
 
Я услышал, как они спорят, как открываются и закрываются ящики. Йоханн сообщил:  
 
— У него закончилась смазка. Ты не поверишь. Теперь он пользуется кондиционером для волос. Ах, Ронни. Когда ты приедешь в Лос-Анджелес? Мне нужно отдохнуть от этих неудачников. 
— Я думал, ты на меня злишься, — сказал я, вспомнив наш последний телефонный разговор, когда он объяснял мне разницу между проститутом и жиголо и в итоге бросил трубку. 
— Я подставляю другую щеку, как Иисус. 
 
Памятуя свои мечты в больничной палате — о солёном морском воздухе и солнечном свете — я рискнул спросить:  
 
— Встретишься со мной в Ки-Уэсте? 
— Ах, Ронни! Хочешь погреться на солнышке? Хорошо! 
 
Рык в его голосе, когда он сказал «погреться на солнышке», пробудил во мне желание. 
 
— Сможешь кое-что привезти? 
 
Он играл со мной.  
 
— Конечно, Ронни. Я привезу с собой своё великолепное тело и потрясающую харизму.
 
Я молчал. 
 
— Что такое, Ронни? Тебе нужно что-то ещё, кроме моего тела и харизмы? Ладно, я привезу свои прекрасные голубые глаза. На сколько дней я тебе нужен? Я не могу надолго отлучаться из офиса. Мне нужно платить за обучение. 
 
 — Я о тебе позабочусь. 
 
На заднем плане послышался недовольный голос клиента Йоханна.  
 
— Подожди минутку, Ронни. Мне нужно разобраться с этим парнем.  
 
Йоханн положил трубку рядом с аппаратом. Я услышал шорох, звук открывающейся и закрывающейся двери. Он вернулся к телефону, тяжело дыша.
 
— Ладно, Ронни. Теперь мы можем поговорить. Я запер этого придурка в шкафу. 
 
 
ТУРИСТЫ В Ки-Уэсте, загорелые до черноты, толпились на Дюваль-стрит, заходя в магазин за магазином, в которых продавались одни и те же пять футболок. Мы с Йоханном придумали игру, в которой предсказывали судьбу прохожих.  
 
— Меланома, — поставил я диагноз загорелой даме в одежде от Prada, кожа которой напоминала скорлупу кокоса.  
 
— Сердечный приступ. Бабах! — Йоханн щёлкнул пальцами, глядя на толстяка, курящего Marlboro.  
 
Жертва моды из Италии, прижимавшая к уху мобильный телефон, вдохновила нас на одновременное:  
— Опухоль мозга! 
 
Мы прислонились к парковочному счётчику и рассмеялись, привлекая к себе внимание.  
 
 — Ронни. Мне нужно поесть.
Голос Йоханна звучал хрипло; он не спал двое суток перед нашей встречей в Ки-Уэсте.  
 
— Вечеринка в Пасадене, — объяснил он, — и я чуть не опоздал на самолет.  
Когда я упрекнул его, он огрызнулся:  
— Я пошёл на вечеринку только ради тебя, чтобы достать наркотики, которые тебе так нужны. 
 
Сидя под пальмами в уличном кафе, я наблюдал, как Йоханн поедает три мягких тако, рис, обжаренные бобы, зелёный салат, чипсы с гуакамоле и шарик ванильного мороженого с двумя диетическими Pepsi. На другой стороне улицы трансвеститы и накачанные парни то заходили в бар, чтобы присоединиться к Тидэнс^[4], то выходили из него. Дискотечные ритмы и взрывы смеха сопровождали наш обед с Йоханном. 
 
Tea Dance (Ти-данс) — это легендарная дневная танцевальная вечеринка у бассейна по воскресеньям; важна для ЛГБТК+ культуры своей историей и атмосферой. 
 
— Ронни? Хочешь пойти на вечеринку? 
 
Я всегда хотел пойти на вечеринку и всегда хотел сразу уйти. Как там говорят буддисты? Нет несчастья без желания. 
 
Но сегодня все было по-другому. Я смотрел на загорелых завсегдатаев баров с плоскими животами, выпирающими из-под укороченных футболок, но они меня не привлекали. Всё, что мне было нужно, находилось в пределах досягаемости. 
 
— Нет, я не хочу на вечеринку.  
 
Йоханн подозвал официантку и потребовал шоколадный соус к мороженому. Она ответила, что у них нет шоколадного соуса. Йоханн открыл меню и указал на пирог с арахисовым маслом, который подавался с шоколадным соусом. Через минуту официантка принесла креманку с горячей шоколадной помадкой. 
 
— Видишь, Ронни. Стоит Йоханну попросить, и это появляется. Ты точно приехал в отпуск с правильным парнем. 
 
 
МЫ ЖИЛИ В КРОШЕЧНОЙ КОМНАТЕ в пансионе в Старом городе. Так вышло, что это была та же комната, которую я занимал несколько лет назад, когда тропический шторм Эндрю превратился в ураган, и меня эвакуировали с острова.  
 
— Эвакуация означает, что тебя вышвыривают, — объяснил я Йоханну.  
 
Вещей у него было немного: две пары джинсов Guess, белые футболки, чёрные носки и кожаная маска для лица с молнией на уровне рта.  
Маска Господина заставила меня нервничать.  
— Мне это не нравится.  
 
Йоханн пожал плечами.  
 
— Хочу, чтобы у тебя были все возможности. 
Он повесил маску на лампу. 
 
Позже я стоял на веранде нашей гостиной, глядя на сад и финиковые пальмы, росшие вокруг джакузи. Гости покинули бассейн, чтобы принять душ перед ужином. В комнате Йоханн лежал на кровати, полностью одетый, закинув руки за голову.  
— Хорошо. Я пообедал, — сказал он. — Полагаю, ты хочешь десерт. 
 
Предложение заняться сексом практически при свете дня, в почти трезвом состоянии заставило меня заёрзать, а во рту пересохло.  
 
— Возможно, Ронни, тебя нужно немного подбодрить. 
 
Йоханн порылся в нижней части своего ботинка и вытащил три упаковки из алюминиевой фольги.  
 
— Я сглупил, использовав фольгу. Я не думал об этом, пока не оказался на полпути к металлодетектору. Потом я сообразил: «Вот чёрт! Я в полной заднице!» 

 Что-то меня обеспокоило. Что он имел в виду, сказав «использовав» фольгу? Наркотики упаковывает дилер, а не клиент. Йоханн наркоторговец? Он продолжил свой рассказ про аэропорт.  
 
— Но ничего не случилось. Никакого сигнала. Все улыбаются. Большая толстая дама говорит: «Счастливого пути!» Я всегда под защитой, Ронни. Бог любит Йоханна. Скажи это.
 — Разве не дилер упаковывает для тебя товар? 
 
Улыбка Йоханна застыла, но ледяной блеск в его глазах выдавал подлинные чувства.  
 
— Ронни, я отдал тебе приказ. Скажи, что Бог любит Йоханна. 
 
Я понял, что могу спровоцировать его на искреннюю реакцию — на нечто настолько импульсивное, что это нельзя будет выдать за игру.
 
— Ты, должно быть, спутал меня с кем-то из твоих больных клиентов. 
 
Йоханн помахал фольгированными упаковками. 
— Скажи, или я спущу их в унитаз. 
— Пошёл ты! 
 
На его щеках выступили красные пятна. Я подумал, что он сейчас меня ударит. Казалось, он решает, как повернуть этот момент. Наконец, он взорвался смехом. 
 
— Ронни, ты мне нравишься! Ты сумасшедший! 
 
Это признание застало нас обоих врасплох. Йоханн отвёл от меня налитые кровью глаза.  
 
— Правда же, я отличаюсь от других твоих клиентов?   
— Да, Ронни, — ответил он. — За исключением одного. 
— Чего же?  
— Вы все задаёте один и тот же вопрос. 
 
НАПРАВЛЯЯСЬ К ТАЙНИКУ в половине пятого утра, в поисках двадцатидолларовой купюры, я поклялся: 
— Ещё одна, но эта последняя. 
 
Йоханн перебил: 
 
— Давай договоримся. Если мы сделаем хотя бы ещё одну дорожку, это загубит наш отдых. 
 
Три часа спустя Йоханн вывернул последнюю упаковку наизнанку, высыпал последние крупинки порошка и растёр их под языком:
  
— Ну что, Ронни, — сказал он. — Думаю, мы загубили наш отпуск. 
 
Солнце заглядывало в окна, и о сне не было и речи. Йоханн рассказал мне историю своей жизни. Его усыновили инженер и его жена, которая позже стала дантистом. Два года спустя женщина неожиданно забеременела, и у Йоханна родился брат. Йоханн чувствовал, что отец отдаёт предпочтение младшему сыну, родному. Мать Йоханна никогда не выбирала любимчика, и за это Йоханн искренне любил её.  
 
— Как их звали? 
 
Мы перешёптывались. Гости передвигались по соседним помещениям, принимали душ или спускались по лестнице на завтрак шведский стол.  
 
— Я называл их Мамой и Папой.  
— А как их называли другие люди? 
— Я думал, что это я рассказываю историю.  
 
Отец и брат Йоханна восстанавливали разбитые машины и по выходным участвовали в гонках на них. Йоханн помогал матери, когда она училась на стоматолога, готовил, пока она занималась за кухонным столом. Йоханн не хотел, чтобы отец видел, как он помешивает суп, поэтому мать занимала его место у плиты перед самым ужином. За столом подавала она, и отец и брат так и не узнали, чьими руками приготовлено блюдо. 
 
— Эту тайну она унесла с собой в могилу. 
 
Но Йоханн не был неженкой. Он преуспел в футболе. Он катался на лыжах, и у него были подружки.  
— Ты бисексуал? 
Я рискнул разозлить его, прервав, но моя рука поглаживала его бедро. Я подумал, не предпочёл бы он женскую руку. 
 
— Мне нравятся женщины выше пояса. Мужчины мне нравятся ниже пояса. 
— Не понимаю. 
— Чего ты не понимаешь, Ронни?  
 
Йоханн перешёл на скучающий тон, как будто мы обсуждали этот вопрос миллион раз. Возможно, так и было в общении с другими любопытными клиентами.  
 
— Ты не гей... 
 
Он промолчал, признавая этот факт.  
 
— Но ты берёшь у меня в рот... 
 
Что я надеялся услышать? Только у тебя, Ронни. Я делаю это только для тебя.   
 
— Ронни. Член крепкий. Он встаёт. Но женщина... 
 
Он подыскивал слова. 
 
— Это открытие. Ты можешь войти. 
 
Я тихо проговорил: 
 
— Ты можешь войти в мужчину.  
 
По правде говоря, этим утром никто ни в кого не входил, наши пенисы были уничтожены кокаином. Но я хотел оставить это предложение на будущее, как напоминание о сделке. Я дам тебе это.  
 
 — Я не хочу, чтобы меня трахали.  
 
Он неправильно понял. Прежде чем я успел его поправить, он добавил:  
— Я приберегу это для своего настоящего парня. 
 
ЙОХАНН ХОТЕЛ ЖИТЬ в Америке. Он устал бороться за внимание отца. Он накопил денег и улетел в Нью-Йорк, где устроился коридорным в отель Peninsula.  
 
— Чтобы носить чемоданы, не обязательно знать английский. 
 
Он быстро выучил новый язык и стал популярным работником. Он познакомился с другим эмигрантом из Европы по имени Габор, как и его брат-весельчак («маньяк»), и они вместе сняли квартиру. Йоханн отправлял деньги домой. Они с братом обменивались письмами, и он чувствовал, что наконец-то заслужил уважение отца. 
 
Однажды вечером Габор повёл Йоханна в бар на 53-й улице под названием Rounds, заполненный двумя типами посетителей: загорелыми мускулистыми молодыми мужчинами и мужчинами постарше с деньгами. Габор объяснил природу коммерции в этом заведении, и жизнь Йоханна изменилась. 
 
— Только подумай, Ронни. В отеле какой-то парень даёт мне два доллара, чтобы я отнёс его чемодан. Я захожу в бар, встречаю симпатичного парня, который даёт мне две сотни долларов, чтобы отсосать. И тут я понимаю, что Америка — величайшая страна на земле. 
 — Rounds. Это хастлер-бар. Я бывал там. 
 
Йоханн ухмыльнулся.  
 
— Вот так сюрприз! 
 
ПОСЕТИТЕЛИ — ПОКУПАТЕЛИ И ПРОДАВЦЫ — входили в 
Rounds через тяжёлую деревянную дверь, проходили мимо длинной стойки бара и направлялись в гостиную или обеденный зал. На столах горели свечи, и иногда пианист играл на маленьком рояле. Серебристые обои и чёрная лакированная мебель олицетворяли чьюто версию стиля ар-деко, которую моя покойная свекровь Глория назвала бы «невероятно элегантной». Мужчины постарше были в рубашках-поло и спортивных куртках. Помоложе — в рубашкахполо и джинсовках. Хастлеры в Rounds называли себя эскортниками. Прямолинейны, как все ньюйоркцы. 
 
Однажды на входе в гостиную я встретил широкогрудого молодого человека с блестящими волосами. Выходя, он встал у меня на пути и заявил:  
 
— Меня зовут Деннис. Я итало-грек, у меня стройное тело, рост метр восемьдесят, вес 78 килограмм, не обрезанный и очень толстый. — Приятно познакомиться, — ответил я. 
 
Деннис прижался ко мне ещё теснее. Я почувствовал запах чеснока в его дыхании.  
— Я тебе интересен? 
— Я только что вошёл. 
— Разглядывать витрины будешь в Bloomingdale^[5], — сказал он, направляясь к бару. 
 
Bloomingdale's (Блумингдейлс) — одна из самых известных и престижных сетей универмагов в США.