Попутчики

Пролог
15 октября 1991 г.
 
 
Посольство США, Таллин, Эстония
 
 
— Очень броско[1], мистер Фуллер.
— Очень ретро, — ответил заместитель посла. — Не мой галстук, — добавил он, в последний раз поправляя концы чёрного банта. — Ваше «броско». — Он обернулся к мисс Бойл. — Давненько я такого не слыхал.
— Наверное, я могла бы сказать, что вы выглядите офигенно[2].
Хоукинс Фуллер предположил, что мисс Бойл было слегка за сорок: достаточно много, чтобы понимать слово «броско», и достаточно мало, чтобы знать слово «офигенно», хотя, если уж на то пошло, даже он в свои шестьдесят шесть был в курсе, что «офигенно» означает «отлично».
Она задержалась на мгновение, как до сих пор часто делали женщины в присутствии Хоукинса Фуллера, думая о той поре, когда его серебряные волосы были такими же чёрными, какими оставались брови — по типажу Грегори Пека. Однако мистер Фуллер был красивее Грегори Пека.
Он также не спешил, желая подольше насладиться столь знакомым чувством восхищения собой.
— А это, — наконец сказал он, указывая на груду плохо пропечатанных телексов[3] на краю своего стола. — Полная фигня. Совсем не офигенно. Просто отвратительно.
— Знаю, — вздохнула мисс Бойл, сомневаясь, что посольство, всё ещё находящееся в процессе реорганизации, в ближайшее время получит хотя бы внутреннюю электронную почту. — Но этот парень творит с телефонами чудеса. Они работают в двадцать раз лучше, чем на той неделе. Посол звонил сегодня дважды, в Брюссель и Вашингтон. И оба раза слышимость была прекрасной, как будто говоришь с глазу на глаз. А кроме того, — добавила она, устремившись назад, к своему столу, и вернувшись со стопкой самой обычной почты. — У нас есть примитивное, но надёжное средство связи.
Она увидела, что письма были личными, поэтому оставила их нераспечатанными и, вручив ему, ушла с дружелюбным, но строгим напутствием:
— Не сильно тут расслабляйтесь. Люси спустится через пять минут.
Фуллер попытался вспомнить, давно ли мисс Бойл сменила обращение «Миссис Фуллер» на «Люси».
— Хорошо, — ответил он. — А если я слишком расслаблюсь, — как он обычно и делал; медлительность и сонливая мечтательность придавали ему ещё больше привлекательности, — просто позвони мне, мисс Блю[4].
Мисс Бойл озадаченно нахмурилась.
— Ах, — сказал Фуллер. — А вот для этого вы слишком молоды.
Она ушла, с улыбкой закрыв за собой дверь и оставив Фуллера со стопкой писем на столе: двумя ярко-оранжевыми конвертами сверху — слегка заблаговременно пришедшими открытками к Хеллоуину от внуков из Потомака. Под ними лежало письмо от вашингтонского риелтора Люси насчёт дома в Чеви-Чейз, который она была решительно настроена купить.
Через год они навсегда вернутся домой, и он наконец-то начнёт работать на полставки в Фонде Карнеги. Было странно оказаться здесь в такое время и помогать в установлении нового мирового порядка. Предполагалось, что ещё прошлой весной, после шести проведённых в Болгарии лет, он завершит свою карьеру дипломата. Она не стала выдающейся, эта карьера, что никогда его не волновало, однако, любуясь в окно сумерками над Финским заливом, он не мог отказать себе в удовольствии припомнить основные её моменты, словно выполняя один из диагностических тестов на болезнь Альцгеймера, которые Люси пожелала добавить в их утреннюю рутину вместе с отрубными кексами и витаминами для пенсионеров[5].
Всё верно: шесть лет в Болгарии; перед этим — четыре года в Вашингтоне; а ещё раньше — четыре года работы в миссии США при ООН. Память вела его дальше, в середину и конец семидесятых, — и как же повезло, что именно тогда им наконец дали назначение в Нью-Йорк! И всё же, несмотря на финансовую нестабильность и высокий уровень преступности (взять хотя бы тот кошмар средь бела дня, когда Люси вернулась домой с разбитой щекой и без кошелька), ему удалось сделать несколько интересных остановок, пока весь мир катился в пропасть. Честно говоря, в пятьдесят он был уже слишком стар, чтобы предаваться подпольным утехам, внезапно переставшим быть таковыми. Но внешность даровала ему отсрочку, время от времени предоставляя благовидный доступ к волнующей ночной жизни по западную сторону от Вест-стрит. Ему сопутствовала удача, часть многолетней неприкосновенности, позволявшая возвращаться из тех вылазок домой без малейшего похмелья, не говоря уже о том отложенном во времени злом роке, что неизбежно повлёк за собой нынешние унизительные некрологи, мельком упоминающие «продолжительную болезнь» или «пневмонию», намёки, которые даже Люси — за утренней газетой и отрубным кексом — могла расшифровать.
Но я отвлёкся, подумал он, возобновляя быструю и утешительную перемотку времени назад. Он добрался до шести лет в Австрии (в основном при Никсоне), затем — до четырёх в Швеции, где уклонисты от военной службы имели более высокий социальный статус, чем сотрудники посольства, со всем возможным достоинством ругавшие Линдона Джонсона, не забывая вовремя кивать и есть холодную лососину из рук своих хозяев. А до этого? Четырнадцать лет, с 1952-го и до 1966-го, прямо в Фогги Боттом — в Бюро по связям с Конгрессом Государственного департамента, где он был бы счастлив остаться навсегда, если бы Люси не решила, что ему следует использовать своё скромное заслуженное влияние и некоторые связи, чтобы в возрасте сорока лет перейти с гражданской службы на дипломатическую. Пришло время повидать мир, постановила она.
Таков был его славно воссозданный в памяти жизненный путь. Фуллер решил, что нет нужды в уточнении дат давних поездок в Осло и Парагвай, не говоря уже о Гарварде, службе во флоте и учёбе в школе Святого Павла. Нет уж, не может быть никакого Альцгеймера у сынишки миссис Фуллер. Завтра утром он скажет Люси забыть о кексах и пожарить яичницу на алюминиевой сковороде.
Ему хотелось бы знать, будет ли работать автобусная линия из Мэрилэнда вниз до Карнеги на Массачусетс-авеню, когда они вернутся домой. Во время его последнего срока работы в Штатах — с 1981-го по 1985-й, в первый президентский срок Рейгана, огромное ему спасибо — он так и не освоился с новым метрополитеном, чей грохот под землёй хотя бы не доносился до Джорджтауна. Он замечтался о том, чтобы Люси позволила им вернуться туда и позабыла об этой громаде в Чеви-Чейз, как вдруг заметил маленький белый конверт с адресом, написанным аккуратным женским почерком, присущим поколению его супруги.
Одна из подруг по школе Уэлсли? Возможно, хотя он и не мог припомнить никаких Расселов из Скоттсдейла, штат Аризона. Лишь несколько секунд спустя он разглядел, что письмо было адресовано ему, а не жене. Поэтому он вскрыл конверт — и тут же выдохнул: Господь Всемогущий.
 
Дорогой Фуллер!
Тим Лафлин скончался 1 сентября в католической больнице Провиденса, на Род-Айленде, в возрасте 59 лет. Он был уже некоторое время болен. Я часто получала от него вести и, хотя мы виделась с ним крайне редко, считала своим добрым другом.
Не знаю, молишься ли ты (я лично нет), но если да, уверена, что даже сейчас он был бы благодарен за твои молитвы.
 
Так или иначе, я посчитала, что ты должен знать.
Искренне твоя,
Мэри (Джонсон) Рассел
 
Прошло более тридцати лет с тех пор, как он говорил с кем-либо из них, и было легче сперва подумать о ней.
Она никогда не называла его Хоукинсом. Она считала его имя нелепым и не постеснялась сообщить ему об этом, отметив, что «фамилия сойдёт за имя», и добавив, что для неё он всегда будет Фуллером, при любых обстоятельствах. Он ответил, что она не знает и половины правды, и что Хоукинс — это даже не первое имя, а второе, тогда как первое — Захария. Тогда они оба рассмеялись, а в её глазах был острый блеск, из-за которого он порой называл её Пассионарией, в честь Долорес Ибаррури, но не потому, что этот блеск был страстным, а потому, что чётко давал понять: ты, З.Хоукинс Фуллер, не пройдёшь![6] И дело было вовсе не в том, что Мэри Джонсон не позволила ему найти убежище в своих объятиях в течение всего их долгого недо-романа; как раз это никогда не составляло проблемы. Дело было в уровне доверия, которого его лишили. Дело было в утрате ею веры в него.
Он вложил письмо назад в конверт, а конверт сунул в ящик, но не в тот, где оказались открытки от внуков и переписка с риелтором.
Бедный, печальный, забавный малыш Тим, подумал Фуллер, взглянув на часы. СПИД, конечно же.
Он встал и вышел из кабинета в приёмную.
— Вы опередили меня на десять секунд, — сказала мисс Бойл. — Она внизу.
И она была там. Почти такая же стройная, как во времена Уэлсли; волосы, теперь серебристые с золотом, были уложены в ту же аккуратную причёску, что и всегда, а свой наряд она описала ему ещё за завтраком: бирюзовый пиджак поверх белой блузки и чёрная юбка — поменяй местами и получишь эстонский новый (точнее говоря — старый) трёхцветный флаг. Никто не ожидает, что жена второго человека в американском посольстве будет так стараться, и никто не упустит из виду, насколько она красивее жены самого посла.
— Итак, — сказала Люси, лучезарно улыбаясь, и убрала пару непослушных прядей со лба мужа. — Мисс Бойл говорит, что почта уже приходит.
— Да, — ответил тот. — Ни дождь, ни снег, ни геополитические потрясения…
Люси продолжала улыбаться, разглаживая лацканы на пиджаке Хоукинса и упиваясь тем, что две-три жены эстонских чиновников, присутствующих в банкетном зале, заметили её внимание к супругу. Быть может, эти женщины подумали, что они с Хоукинсом выглядят, как пожилая пара в рекламе Ральфа Лорена[7]. Кстати, открылся ли в Таллине магазин «Поло»? Все остальные тут вроде бы уже обосновались.
— Твой риелтор хочет немного поднять цену, — сказал Хоукинс.
— Наш риелтор, дорогой.
Напоследок она поправила правый манжет Хоукинса. Он тоже понимал, что она красуется их неувядающей молодостью и энергичностью, как если бы свобода была дорогим увлажняющим кремом, мудро выбранным ими давным-давно.
Вот чего вас лишили на пятьдесят лет, — казалось, говорила она эстонцам, не столько из патриотизма, сколько из личной гордости.
Пятьдесят лет, подумал Фуллер. Больше похоже на пятьсот плюс-минус двадцать. Кто только не побывал на этой земле? Сперва шведы, затем немцы и лишь потом русские.
Отпустив мужа, Люси обеими руками вцепилась в жену министра иностранных дел, ахая и охая, словно активистка университетского клуба, прешедшая на встречу выпускников. Фуллер взял бокал шампанского у одного из официантов и отошёл от центра зала. Хотя гости всё ещё прибывали, американский посол уже произносил тост за вновь открытое посольство, а Фуллеру вдруг вспомнилась вечеринка, которую он посетил лет тридцать пять назад: эстонское «посольство» в Вашингтоне, печальный маленький форпост, разделенный с парой других порабощённых балтийских стран. Горстка неудачливых молодых служащих Госдепартамента была втиснута в комнатушку с обилием копчёной рыбы и изгнанников в запятнанных костюмах, призванных составить им компанию и улыбавщихся, словно в присутствии больной полиомиелитом девочки, вокруг которой все притворяются, что однажды каким-то образом она встанет с инвалидного кресла и снова сможет ходить. Возможно, в тот вечер он брал с собой Мэри Джонсон? А затем, ещё до десяти, отвез её домой на такси и поцеловал в щёку?
Посол говорил о долгой, нерушимой «правовой преемственности» американо-эстонских отношений, как будто девочка-калека всё это время продолжала свой неловкий танец, и теперь они все могли поприветствовать её «мирное возвращение в семью действительно свободных наций». Слушая аплодисменты, Фуллер размышлял о том, что это возвращение едва не оказалось и вовсе мирным. После падения Берлинской стены литовцы первыми поиграли мускулами, чем довели Горбачёва почти до сталинских репрессий, а Таллинну повезло избежать той жестокой, хотя и тщетной взбучки, которую задали Вильнюсу.
Теперь посол пытался немного поиграть словами, едва осознавая, с какой невиданной быстротой Эстония у него превратилась из «порабощённой» в страну «режима наибольшего благоприятствования». Он продолжал распространяться о поразительных событиях двух последних месяцев: неудавшемся перевороте в Москве, паническом признании СССР независимости прибалтийских государств и вхождении всех трёх в состав ООН. Посол всё говорил и говорил, хотя среди заскучавшей аудитории постепенно нарастало праздное бормотание. Фуллер почувствовал, как его потянули за локоть: какой-то молодой человек хотел познакомить его с неким «ранее преследуемым интеллигентом», нынче помогавшим в разработке конституции. И как только посол официально умолк, всё тот же активный сводник заявил Фуллеру, что тому «крайне необходимо» познакомиться с седовласым стариком, которого уже тянули в его сторону.
— Да, конечно, — сказал Фуллер, улыбаясь и пожимая руку старика. Он понял, что это был один из «лесных братьев», что после окончания Второй мировой войны не пожелали вернуться в тёплые дома и принять советское господство, предпочтя прятаться в лесах. Фуллер решил, что они не вполне партизаны, а больше похожи на японских солдат, внезапно обнаруженных на тихоокеанских островах спустя десятилетия после войны и всё ещё хранивших чистые рубашки, чтобы нарядиться в тот день, когда император примет капитуляцию американцев. Естественно, эстонские лесные братья знали, что война закончилась, но всё равно скрывались, питаясь корой и ветками. Такой выбор Фуллеру казался загадочным и странным, и он обрадовался, когда старик, даже сейчас выглядевший голодным, ослабил хватку на его руке.
Список гостей, присланный эстонцами, состоял преимущественно из местных, тогда как Госдепартамент, как и всегда, озаботился пригласить около дюжины старых русских оккупантов, вроде того, с которым Фуллера сейчас знакомили — краснолицего и седого; последние тридцать лет он управлял фосфатным рудником и пятьюстами душами на северо-востоке страны. Фуллер услышал слово «фосфат» и пошутил о пузырьках в бокале шампанского. Русский озадаченно улыбнулся, а молодой человек из МИДа, только что к ним присоединившийся, перевёл его английскую фразу. Фуллер осознал, что за три десятка лет, здесь проведённых, этот любезный ренегат, выше всех поднявший бокал за тост посла, выучил меньше слов по-эстонски, чем сочла нужным освоить Люси в самолёте до Таллина.
 
— Господин советник, — сказал парень из МИДа, — имею честь представить вам мистера Леннарта Мери.
Фуллер был уже наслышан об этом эрудите: писателе, режиссёре, а теперь ещё и министре иностранных дел[8]. Он поспешил заверить Мери, что тот достаточно привлекателен, чтобы стоять как за камерой, так и перед ней.
— И кто бы говорил! — ответил тот. Ещё через минуту они условились пообедать вместе — «что угодно, только не эти ваши американские завтраки!» — в гостинице «Стикляй».
Их прервал человек, принадлежавший к более консервативному крылу Народного фронта. Выступавший до недавнего времени за автономию, а не за полную независимость, он, как и директор фосфатного завода, спешил снискать расположение новой реальности. Фуллер, одарив сего джентльмена той же широкой белоснежной улыбкой, что и всех остальных, пригласил его в образовавшийся возле себя круг.
— Видите ли, господин советник, — сказал представитель Народного фронта, адресуя свою речь скорее министру иностранных дел, нежели Фуллеру, — это был, как говорится, «ловкий трюк» с нашей стороны — объявить независимость после того, как советский парламент наконец признал пакт Молотова-Риббентропа и аннексию 1940 года изначально незаконными.
— Расскажите поподробнее, — попросил Фуллер тем же бодрым тоном, которым Люси интересовалась у жены директора фосфатного завода, как той удаётся поддерживать связь с внуками в Москве.
— Им проще было признать, что мы никогда и не являлись частью СССР, чем позволить нам отделиться, — ответил представитель Народного фронта, убедившись, что его слова дошли до министра иностранных дел. — Подобное, — пояснил он, — создало бы плохой прецедент. Которым многие другие советские республики, возможно, всё ещё захотят воспользоваться.
— Успех сопутствует разлуке[9], — заметил Фуллер.
Министр улыбнулся, но представитель Народного фронта, не уловив шутки, забеспокоился, что все старания оказались тщетны. Фуллер дружески похлопал его по руке и подумал: Иезуиты. Так некогда говорил Тим, заливаясь громким, звенящим смехом над логикой происходящего: Иезуитам бы это понравилось, Хоук!
К облегчению Фуллера вот-вот должна была начаться музыкальная программа: жизнерадостный репертуар Коула Портера[10] и балтийские народные песни — подбирать их помогала мисс Бойл. Она и сейчас была при деле: расставляла праздничные сувениры в виде покрытых эмалью орлов, которые они весь день никак не могли найти.
Спустя двадцать минут и один коктейль из водки с тоником, когда директор фосфатного завода аплодировал последним аккордам «Дружбы» — просто идеальное сочетание — Фуллер покинул зал. Он знал, что Люси его прикроет.
Ещё через полминуты он вышел на булыжную мостовую, шагая в ночь и наслаждаясь автономией — если не полной независимостью — право на которую всегда считал по закону своим. На следующей неделе Люси, вероятно, заставит его кататься по достопримечательностям Нарвы, а в июне к ней приедет целая орава скучных друзей, чтобы полюбоваться белыми ночами; но как бы поздно ни вернулся он сегодня, всё будет в порядке. В конце концов, он знал, что и она сама живёт в извечной белой ночи, переводя часы назад — на время, в которое ей бы хотелось видеть его вернувшимся домой.
На улице было слишком холодно, а Фуллер до сих пор побаивался свободно гулять по городу, с трудом представляя себе, что здесь больше нет советских военных патрулей. Впрочем, на самом деле они порой ещё встречались, но должны были покинуть страну через год-другой, к тому времени, когда эстонцы избавятся от советских рублей, всё ещё находившихся в обороте. Чертовски привлекательны были некоторые из тех русских парней: миловидные лица, безуспешно пытавшиеся выглядеть сурово под жёсткими козырьками фуражек. Увы, они так же быстро старели и грубели, как и лица тех красивых еврейских юношей, с которыми он бывал дома.
Фуллер бросил взгляд на маленькую церковь с куполом-луковкой возле каменной лестницы, соединяющей старый город с верхней его частью. С залива дул сильный ветер, возможно из самой Финляндии, страны, так на него похожей, так долго полусвободной, но вполне благополучной и неким образом избавленной от суеты грядущего конца света.
Навстречу шагал молодой человек. Студент, предположил Фуллер: худощавый, руки в огромных карманах, во рту — дымящаяся сигарета. Он казался воплощением иной эпохи, и Фуллер мог запросто представить томик запрещённых стихов, спрятанный под широким пальто. Оглянувшись, Фуллер, разумеется, увидел, что молодой человек сделал то же самое. Но улыбка незнакомца насторожила паренька, который вскоре зашагал дальше — туда, куда и направлялся — глядя строго перед собой.
Фуллер был достаточно пьян, чтобы кивнуть ему и попытать счастья. Но вдруг, ещё до того, как юноша отвёл глаза, он осознал, что прямо сейчас желал лишь любоваться на крошечный, исчезающий вдали силуэт и воображать, что тот принадлежит кому-то другому, точнее — мальчику, воспоминания о котором не желали отпускать этой ночью, подобно последней мелодии Портера, что даже здесь, в темноте, упрямо не желала идти прочь из его головы.
Он задался вопросом, который нынче час в Скоттсдэйле, Аризона, и были ли новые телефоны в посольстве действительно так хороши, как утверждала мисс Бойл.
 
ПРИМЕЧАНИЯ
 
 
[1] Snazzy — чрезвычайно привлекательный или стильный; броский; причудливый; шикарно одетый.
[2] Baaad — в отличие от простого «bad» (плохо), имеет противоположное значение.
[3] Телекс — способ обмена текстовыми сообщениями по каналам коммутируемой телефонной сети общего пользования, либо по частным линиям. Был основным методом электронной отправки письменных сообщений между организациями в период после Второй мировой войны. Его использование пришло в упадок по мере роста популярности факсов в 1980-х годах
[4] «Just buzz me, Miss Blue» — крылатая фраза из американского комедийного шоу «Эймос и Энди», выходившего в формате радиосериала (1928-43), еженедельной ситуационной комедии (1943—1955) и вечерней диск-жокейной программы (1954—1960).
[5] Centrum Silver — популярные американские витамины.
[6] Долорес Ибаррури, La Passionata, — деятельница испанского и международного коммунистического движения, активная участница сопротивления во время Гражданской войны 1936-1939 годов в Испании и одна из основательниц Международной демократической федерации женщин. Во время Гражданской войны, когда франкисты подошли к Мадриду, Долорес Ибаррури в своей речи от 18 июля 1936 года использовала лозунг «No pasarán» — «Они не пройдут».
[7] Ральф Лорен — модельер, в рекламе которого часто фигурируют пары, отражающие ценности бренда: верность, семья, традиции и классический стиль. Вдохновением для Ральфа Лорена служил его долгий и счастливый брак.
[8] Леннарт Мери — эстонский писатель, режиссёр и государственный деятель, президент Эстонии в период 1992-2001. Мери был одним из лидеров движения за восстановление независимости Эстонии.
[9] Игра слов. В оригинале Фуллер говорит: «Nothing succeeds like secession», заменив в поговорке «Nothing succeeds like success» слово «success» (успех) — на созвучное ему «secession» (отделение).
 
[10] Коул Портер — американский композитор и поэт начала и середины ХХ века, автор популярных песен и стихов к ним. Музыка Портера оказала большое влияние на массовую культуру — её исполняли ведущие эстрадные и джазовые музыканты США и многие зарубежные артисты.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 
 
СЕНТЯБРЬ — ДЕКАБРЬ 1953
 
 
В эпоху допуска к информации, составляющей государственную тайну, быть ирландским католиком означало доказать лояльность с первого взгляда. Проверке подлежали студенты Гарварда; студенты Фордхэма[1] осуществляли проверку.
 
Дэниэл Патрик Мойнихэн
 
 
ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
 
28 сентября 1953 г.
 
 
В редакции Тим насчитал четыре огромных вентилятора на стойках. Здесь, на седьмом этаже, все окна были открыты нараспашку, и пусть лето официально закончилось ещё шесть дней назад, но таков уж Вашингтон, ничего не поделать. Появление кондиционера, казалось, было неизменным предметом унылых домыслов среди сотрудников «Стар». «Получим его, когда ад замёрзнет, — гласило одно из предположений, которых за три месяца работы Тим вдоволь здесь наслушался. — Ведь тогда он нам не пригодится».
Мисс Макгрори, одна из книжных рецензенток, явилась с бутылкой виски и поставила её рядом с чашей для пунша и тортом с глазурованной надписью «В добрый путь, Шериф», единственный шоколадный слой которого вскоре предстояло разрезать выходившему на пенсию виновнику торжества — мистеру Йосту, журналисту, работавшему в «Стар» с 1912 года и получившему своё прозвище в честь службы констеблем в Бервин Хайтс по выходным.
Приходило всё больше людей.
— Нам бы не помешало пианино, — заметила мисс Эверсман, музыкальный критик. Два дня назад она освещала концерт Либераче в Конститьюшн-холл и теперь рассказывала криминальному репортёру о том, что мать пианиста сидела в президентской ложе с одним из братьев Либераче, Руди, служившим в Корее.
— Так значит, один из её сыновей — солдат? — спросил репортёр. — Возможно, у неё ещё есть шанс понянчить внуков.
Мисс Эверсман рассмеялась.
— Забудьте о Либераче, — сказал мистер Йост, начавший вспоминать свои первые дни работы в газете. — Помню, как собственными глазами видел Вильсона — поясню для вас, молодых, Вудро Вильсона, не Чарли — в его ложе в Театре Кейта. Вы бы ни за что не догадались, глядя на подобного ему умника, насколько сильно этот человек любил свои водевили. Он был готов купить каждую пластинку, как только она выходила.
— Нам действительно нужно пианино, — вздохнула мисс Эверсман, когда в комнату вошли главный редактор и редактор национальных новостей. Мистер Корн и мистер Нойес устроились немного в стороне и застенчиво поделились друг с другом наблюдением, что новость о вечернике плохо разошлась.
— Что же, — сказал мистер Корн и процитировал известный своей бестактностью совет покойного сенатора Тафта относительно высоких цен на продукты питания: — Ешьте поменьше.
На этой вечеринке Тим чувствовал щемящую и немного глупую сентиментальность, ведь его, в конце концов, устроили сюда стажёром лишь на лето, позволив остаться до последних дней сентября, а точнее — до вечера этой пятницы. Он попал в отдел городских новостей, хотя до июня текущего года ни разу не бывал в Вашингтоне и ничего не знал об этом округе, как месте, где множество американцев просто живут, не обращая внимания на соседство федерального правительства. Подобное распределение, как он позже понял, было весьма в духе «Стар», газеты уважаемой, но легкомысленной, ежевечерне выпускаемой эксцентричным и временами гениальным персоналом.
Ему здесь понравилось; он знал, что будет скучать, но сомневался, что, с учётом кратковременности своей стажировки, имеет право на кусок торта, когда тот будет разрезан.
На открытом ящике картотеки, к которой прислонился Тим, лежала небольшая стопка утренних выпусков газеты. Посол Болен летел домой из Москвы для переговоров с госсекретарём Даллесом, а накануне утром Луис Буденц, профессор Фордхэмского университета и бывший коммунист, дал показания комитету Маккарти. Он заявил, что, по его «скромному мнению», часть армейской брошюры о Сибири — подготовленной для обучения Дальневосточного командования — содержала значительные фрагменты просоветских материалов, взятых у коммунистических авторов без каких-либо сносок или опровержений.
Сесил Холланд, репортёр, написавший статью о Буденце, заметил, что Тим её читает, и спросил:
— Лафлин, ты же свежий выпускник Фордхэма, верно? Учился у парня, что утверждает, будто армия сама себе промывает мозги?
Тим улыбнулся.
— У меня был другой профессор экономики, мистер Холланд, — сказал он, сморщив нос. — Кажется, я сдал её на «удовлетворительно».
Засмеявшись, Холланд направился за своим куском торта, который наконец-то разрезали.
В Фордхэме Тим изучал главным образом американскую историю и английскую литературу, и переезд в Вашингтон по сей день оставался целью совместить основную и дополнительную специализации для написания статей о политике, однако за жаркое городское лето с его безлюдными улицами он не нашёл в Конгрессе ни единой стоящей вакансии. Что ж, с пятницы у него будет куча свободного времени и мотивации!
Болтовня на вечеринке свернула в сторону предстоящей свадьбы сенатора Маккарти.
— Кто вообще венчается в церкви во вторник во время обеденного перерыва? — поинтересовался редактор финансовой страницы.
— Тот, кто слишком занят, захватывая мир, — ответил Сесил Холланд.
— Поэтому он и женится на собственной сотруднице, — добавил криминальный репортёр. — Максимальная эффективность. Она сможет выпустить пресс-релиз о первенце Джо сразу же, как только выдавит младенца из себя.
— Ну, судя по тому, что я слышала, — сказала мисс Эверсман, — мать Маккарти удивится подобному развитию событий ещё сильнее, чем мать Либераче.
Каждый знал эти сплетни.
Посетит ли свадьбу президент? Все принялись делать ставки. Презрение Айка[2] к Маккарти уже достигло нешуточного размаха, но, по мнению многих, ему было бы сложно отвертеться и не прийти теперь, когда он вернулся из отпуска, к тому же церковь Святого Матфея находится лишь в паре кварталов от Белого дома.
Мисс Макгрори, по-видимому, считавшая разговоры о Маккарти чем-то вроде лягушки в чаше с пуншем[3], вернулась к предыдущей теме и заявила, что им вовсе не нужно пианино. Она похлопала мистера Йоста по руке и предложила вдохновить остальных на исполнение песни «Ах, прекрасная куколка»[4] — абсолютной фаворитки Вудро Вильсона всех времён, как напомнил им уходящий на пенсию журналист.
Тим, побывавший на всех свадьбах своих бесчисленных кузенов и кузин в Вест-сайде, сразу почувствовал, что его ирландская кровь побеждает застенчивость. Он присоединился к хору, как только мистер Йост и мисс Макгрори его организовали, и через мгновение, пусть даже оставаясь весь в своих мыслях, пел со всеми вместе знакомые слова:
Позволь же обнять тебя,
 
Не хочу жить без тебя.
 
Работу в «Стар» он получил через племянника старого отцовского товарища по Уголовному суду Манхэттена, где Пол Лафлин трудился во времена, которые вся семья теперь называла «старыми деньками». Вскоре после этого мистер Лафлин, чей возраст приближался к сорока, окончил Ласалльский университет, учась заочно и по ночам, дабы завершить своё перевоплощение из судебного пристава в бухгалтера, что в дальнейшем позволило его семье переехать из Хеллс-Китчен на Манхэттене в ошеломляюще большую и светлую квартиру в Стайверсант-таун. Теперь её комнаты казались ещё просторнее, поскольку Фрэнсис, старшая сестра Тима и единственный, кроме него, ребёнок Лафлинов, жила со своим мужем на Статен-Айленд.
 
Если ты меня оставишь, моё сердце разобьётся,
 
Я хочу тебя обнять, но боюсь тебя сломать…
 
Распевая эти строки, Тим вдруг осознал, что к нему прикованы взгляды большинства присутствующих. Его приятный тенор — неожиданность для тех, кто слышал лишь мягкую, вежливую, сопровождаемую лёгким заиканием речь — звучал громче всех, однако любому, кто уделял хоть малейшее внимание словам, было очевидно, что объятия скорее сломают этого молодого человека, ростом сто семьдесят сантиметров и весом меньше шестидесяти килограммов, чем девушку, о которой поётся. Сообразив, что привлекает внимание и улыбки, Тим покраснел и понизил голос, в то время как остальные громко пропели последние строки:
Ах, ах, ах, ах,
 
Ах, прекрасная куколка!
 
Мистер Йост хлопал громче всех прочих разгулявшихся сотрудников, а когда аплодисменты стихли, мистер Броган, начальник Тима из отдела городских новостей, провозгласил:
— Этим летом мы явно не использовали все таланты Лафлина как следует. Хотелось бы, чтобы у нас было побольше дел для тебя, Тимми.
Тим улыбнулся и поблагодарил его. С июня он в основном печатал и переписывал статьи, снабжая идеальной церковной грамматикой небрежные черновики старейших журналистов города, поддразнивавших его насчёт высшего образования и симпатичной девушки по имени Хелен, ещё одной летней стажёрки, отвечавшей на телефонные звонки и иногда подходившей к его столу поболтать о всякой ерунде.
Возможно, сотрудники продолжили бы дразнить его и дальше, но на самом деле они мало что знали об этом добросовестном и приветливом мальчике, и поэтому в центре внимания вскоре оказалась другая тема. Когда Сесил Холланд перевёл разговор на — кого же ещё? — сенатора от Висконсина, Тим снова замкнулся в себе
Что Маккарти будет делать дальше? Всем хотелось бы знать. Холланд посоветовал остальным следить за происходящим в Нью-Йорке: Кон проводил там собрания подкомитета, выслушивая свидетелей на закрытых заседаниях, а в свободное время шпионил вокруг Форта Монмут в Джерси. Вот увидите: Маккарти вскоре обрушится с критикой на малейшие нарушения безопасности, которые тот сможет обнаружить или выдумать.
— Я буду любить тебя, как никто не любил, будь это Кон или Шайн, — пропел криминальный репортёр, повторив пародию на песню прошлой весны, когда сотрудники Маккарти Рой Кон и Дэвид Шайн, коллеги и приятели (поговаривали, что и не только), отправились в турне по библиотекам инфоагентства США в Европе, очищая полки от антиамериканских книг американских авторов.
Тим задумался о том, что никто и вполовину столько не говорил об Эйзенхауэре, сколько о Маккарти. Сенатор постоянно был у всех на устах, примерно как Рузвельт во времена детства Тима, хотя единственное, что у них было общего, — это благоговение к обоим со стороны отца Тима. Пол Лафлин почитал Рузвельта (но не Элеонору[5]) до сих пор, как делал это с первых дней его полномочий на президентском посту. До введения «Нового курса», мистер Лафлин, уже будучи отцом двоих детей, из-за повальной безработицы кучу времени проводил на улицах за игрой в стикбол. Он не мог устроиться даже складским чернорабочим в магазинах одежды, штукатурщиком или развозчиком продуктов вдовам в домах без лифта на Девятой авеню. Но к концу 1933го года Пол Лафлин стал, согласно семейной шутке, «самым старым человеком в программе по борьбе с безработицей», неделями рубя деревья или сажая новые на севере штата за плату, едва составлявшую половину прожиточного минимума. Некий добросердечный начальник заметил его упорный труд и направил к своему приятелю, работавшему в суде, где Пол Лафлин продолжил свой карьерный путь, добившись хоть какой-то надёжности и, наконец, навсегда позабыв о бессонных ночах.
Ничто — даже пересказы бабушкой Гаффни выступлений отца Кофлина[6] под стук обеденных столовых приборов — не могло отвратить мистера Лафлина от Рузвельта. Он оставался верен памяти президента и после войны, когда его зарплата бухгалтера начала расти, и он стал приносить газету «Америкен Джорнел» вместо «Пост» домой в Стай-Таун, район, который, как он не уставал напоминать в конечном счёте, являлся не государственным проектом, а был построен частной страховой компанией. К моменту окончания школы Тим привык слышать заявления отца о том, что епископ Шин[7] — пусть и ярый противник коммунистов — тем не менее, совершенно по-глупому симпатизирует некоторым профсоюзам. А через пару лет, как только в их гостиной появился телевизор, госсекретарь президента Трумэна Дин Ачесон не мог возникнуть на экране без саркастической пародии мистера Лафлина: «Я не намерен отворачиваться от Элджера Хисса[8]». Эта фраза всегда смешила Тима и Фрэнсис, как будто Ачесон был не человеком, а корпорацией с товарным слоганом, вроде «Лаки Страйк — это отличный табак»[9]. Но при всём при этом Тим не видел причин, почему его отец, самый умеренный «солдат» Холодной войны, смотревший на восток не столько из-за угрозы со стороны Советов, сколько из-за дома, который он рассчитывал купить в округе Нассау — мог быть неправ в фундаментальных основах политики.
Тим вдруг заметил, что мистера Брогана загнала в угол Бетти Биэл, журналистка светской хроники.
— Мисс Кэнби не справляется со своими обязанностями? — спрашивал Броган, смеясь. — Вы просто шокируете меня, мисс Биэл.
— Можете шутить сколько угодно, если очень хочется, — обиженно сказала она, для которой редактор раздела для женщин была подобна застрявшей в горле кости. Мисс Биэл крайне серьёзно относилась к работе, считая необходимым лично посещать все освещаемые мероприятия, а не полагаться на звонок хозяйке с вопросом, кто из министерских жён поднимал тост за какую из присутствующих светских дам. — Но сама я с этой свадьбой не справлюсь. Нам нужно больше одной несчастной статьи… Что-нибудь для завтрашнего выпуска, что-то для послезавтрашнего, и кое-что для субботней колонки. Знаете, мистер Броган, сегодня вечером Маккарти и его невеста устраивают фуршет на ферме некоего друга из Мэриленда, но скажите спасибо мисс Кэнби за то, что там не будет никого из «Стар».
Редактор городских новостей продолжал слушать, как мисс Биэл гнёт свою линию.
— Мы говорим о самом Маккарти, мистер Броган! И пусть это всего лишь свадьба, но она определённо касается и вашей сферы, и даже раздела мистера Корна. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, ну пожалуйста?
Броган задумчиво оглянулся по сторонам и заметил Тима, всё ещё стоявшего возле картотеки.
— Как насчёт воспользоваться услугами этого славного парнишки, мисс Биэл? Он грамотно пишет, у него есть веснушки, а ещё он умеет петь. Наверняка он пригодится на ирландской свадьбе.
— Так что, сладенький? — спросила Тима мисс Биэл. — Как думаешь, ты сумеешь собрать имена людей на как можно большем количестве скамеек в церкви? И записать как можно больше пожеланий молодожёнам, когда их будут посыпать рисом? Сразу после этого состоится приём в клубе «Вашингтон». Можешь и там побывать.
 
Тим отошёл от картотеки с коротким:
— Конечно.
Это было единственное слово, которое он когда-либо осмеливался произнести в ответ всё ещё моложавой, но устрашающей мисс Биэл.
— Вот и хорошо, — сказал Броган, как только дело было улажено.
— Даже лучше, чем просто хорошо, — заметил Сесил Холланд, подслушавший их разговор. — Если Лафлина однажды поймают на горячем и начнут допрашивать, он всегда сможет сказать: «Джо, бога ради, я же был на твоей свадьбе!»
Бутылка, принесённая мисс Макгрори, уже почти опустела, и значительная часть присутствующих подумывала о том, чтобы передислоцироваться в гриль-бар «Олд Эббит» на улице Эф. Кратковременная популярность принесла Тиму приглашение присоединиться, но он решил, что лучше отказаться от этого щедрого предложения, с изрядным опозданием пришедшего. И поэтому через десять минут он уже направлялся домой с чьим-то экземпляром «Справочника Конгресса» в руках — подарочным изданием с фотографиями. Он собирался изучить его за вечер, чтобы завтра узнать побольше гостей.
Минуя здание старой почты по другую сторону Пенсильвания-авеню, он вспомнил, что должен отправить домой письмо, которое уже пару дней носил с собой. В этом письме он расписал свои карьерные перспективы гораздо радужнее, чем они были на самом деле, но, опять же, кто мог узнать об этом? Возможно завтрашнее задание предвещает поворот к лучшему, и тот непременно произойдёт, как только Тим уйдёт из газеты и снова начнёт рассылать своё резюме, на этот раз уже по-серьёзному, во все бюро Конгресса.
Стоит ли сходить в универмаг за новой белой рубашкой? Воротничок единственной чистой был потрёпан. Нет, слишком дорого, решил он. Достаточно просто почистить ботинки на Юнион-стэйшн, чтобы они сверкали. Он продолжал думать о карьере, шагая по Пятой улице и разглядывая вывески с именами адвокатов и поручителей, прекрасно при этом зная, что первая профессия была всё ещё слишком недоступна, даже если вторая, как и работа в суде, теперь находилась в сфере, над которой его отец возвысил Лафлинов навсегда.
Он купил бутылку молока и сэндвич, прежде чем добраться до своей комнаты в двухсотом квартале по Пенсильвания-авеню, одним этажом выше промтоварного магазина. Проживание там было незаконным, поскольку нижние этажи здания предназначались под офисы, но хозяйка меблированного жилья в паре кварталов отсюда познакомила его с любезным итальянцем, сказавшим, что Тим может снять дешёвую комнату и ни о чём не волноваться. К жилью прилагалась электороплитка, крошечный холодильник и общий душ этажом выше, где находились уже легальные квартиры.
Тим всегда старался слушать радио тихонько; вот и сейчас он включил его, подождал, пока трубы нагреются, и налил себе стакан молока. Когда он сел и начал пить, зазвучало вступление к «Семье одного человека»[10].
Воскресная газета с объявлениями о вакансиях лежала на столе, и несколько минут он без особой надежды просматривал их снова. В разделе «Требуются сотрудники» царила столь же очевидная иерархия, как и в юридических кругах на Пятой авеню.
 
                  МОЛОДОЙ МУЖЧИНА, ЦВЕТНОЙ, ищет вечернюю или ночную работу любого рода. Звонить LI 8-5198.
 
Спустя три проведённых в Вашингтоне месяца слово «цветной» перестало его шокировать. Его внимание зацепила фраза «работа любого рода», заставив задуматься, сколько недель пройдёт, прежде чем он будет вынужден написать её в своём собственном объявлении.
 
                  МОЛОДОЙ МУЖЧИНА с высшим образованием ищет ответственную должность. Звонить WO 6-8202.
 
Довольно расплывчатая формулировка, честно говоря, но вполне соответствующая его личным обстоятельствам, если не считать отсутствия телефона для связи. И, разумеется, это объявление не могло соперничать с размещённым чуть выше:
 
                  МОЛОДОЙ МУЖЧИНА, 27 лет, бакалавр гуманитарных наук Йельского университета, 3 года опыта работы в сфере законодательных исследований, ищет место в торговой компании или юридической фирме. Почта 61-V. Star.
 
Ему стало интересно, записала ли Хелен кого-либо из этих кандидатов на собеседование по телефону.
Отложив газету в сторону и взяв в руки Справочник Конгресса, он решил прикрыть линейкой имена под фотографиями и посмотреть, сможет ли отличить, например, Прескотта Буша (республиканца от Коннектикута) от Бурка Хикенлупера (республиканца от Айовы). По крайней мере ему было известно завтрашнее место назначения, церковь Святого Матфея, которую он посетил в прошлом месяце на праздник Успения Пресвятой Богородицы.
Тим сожалел, что за лето не успел осмотреть побольше столичных достопримечательностей или хотя бы не покидал свою комнатушку почаще. Одно воскресное утро в июне он проторчал у церкви Святого Иоанна в надежде увидеть Эйзенхауэра, но какой-то разочарованный турист сообщил, что Айка нет в городе. Всем ожидающим президента пришлось довольствоваться небольшой группкой демонстрантов — противников казни Розенбергов. А ещё был вечер в июле, когда помощник театрального критика взял его с собой на постановку «Майора Барбары»[11]. После спектакля тот мужчина угостил его коктейлем в баре на крыше отеля «Вашингтон», а затем проводил до дома и легонько обнял на прощанье. Тим почему-то не возражал, хотя по возрасту спутник годился ему в отцы и на самом деле, вопреки своим утверждениям, не жил на Капитолии.
Волнуясь в предвкушении завтрашнего дня и немного беспокоясь после получасового изучения Справочника, Тим подумал, что мог бы сходить в кино, но только вчера вечером он посмотрел «Плащаницу»[12], псевдорелигиозный фильм, которым довольно по-иезуитски воспользовался в качестве предлога не ходить утром в церковь. Он вдруг сообразил, что мисс Биэл не уточнила, будет ли свадьба сенатора Маккарти лишь короткой церемонией или же полноценной мессой. В последнем случае у него было бы законное основание поспать завтра чуть дольше, вместо того чтобы начать свой день в семь утра в церкви Святого Петра. Но вообще-то в любом случае стоило сходить на литургию. Даже если в церкви Святого Матфея и состоится месса, он будет слишком занят сбором информации и не сможет встать в очередь к святому причастию.
 
ПРИМЕЧАНИЯ
 
 
[1] Фордхэм, Фордхэмский университет (Fordham University) — американский частный университет, занимающий три кампуса в Нью-Йорке и прилегающей местности. Был основан Нью-йоркской епархией Римско-католической церкви в 1841 году как Колледж Св. Иоанна (St. John's College). Позже был передан под опеку ордена иезуитов и вскоре стал независимым вузом под управление светского совета попечителей, который, тем не менее, подтвердил преемственность образования «в иезуитских традициях».
[2] Айк (Ike) — прозвище президента Дуайта Эйзенхауэра.
[3] a frog in the punchbowl — видимо, искажённое идиоматическое «turd in the punchbowl», что означает примерно «ложка дёгтя в бочке с мёдом».
 
[4] «Oh, You Beautiful Doll» — романтическая рэгтайм композиция 1911 года.
[5] Элеонора Рузвельт, жена и позже вдова президента Рузвельта, публицистка, писательница, политик и правозащитница, активно поддерживала Движение за гражданские права (как член Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения), принадлежала к феминисткам первой волны, симпатизировала либералам, дружила с большим количеством однополых женских пар, посетила СССР в 1957 году. Отец Тима, видимо, был слишком консервативен, чтобы принять всё это.
[6] Чарльз Кофлин — американский религиозный деятель канадского происхождения, популярный радиопроповедник в 1930-х годах. Его выступления на радио характеризовались как антисемитские и антикоммунистические, симпатизирующие политике Гитлера и Муссолини.
[7] Фултон Шин — американский католический епископ, меценат и благотворитель, успешный радио- и телепроповедник, один из зачинателей католического телевангелизма.
[8] Элджер Хисс — американский госслужащий, в 1948 году обвинённый в шпионаже в пользу СССР. Во время второго суда его признали виновным и приговорили к пяти годам тюрьмы. На последующей пресс-конференции госсекретарь Дин Ачесон отреагировал эмоционально, заявив: «Я не намерен отворачиваться от Элджера Хисса». Ачесон процитировал Иисуса из Библии: «Я был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Замечания Ачесона возмутили Никсона, который назвал его слова святотатством.
[9] «Лаки Страйк — это отличный табак» («Lucky Strike means fine tobacco») — слоган одной из самых старых сигаретных марок, появившийся на пачках в 1917 г. В 1935 г компания запустила рекламу с привлечением известных голливудских актёров.
[10 ]«Семья одного человека» («One Man's Family») — радио-мыльная опера, которая транслировалась почти три десятилетия, с 1932 по 1959 г. Она стала самым продолжительным непрерывным драматическим сериалом в истории американского радио (3256 серий).
[11] «Майор Барбара» — пьеса Бернарда Шоу, рассказывающая о молодой женщине-идеалистке Барбаре Андершафт, которая помогает бедным в качестве майора Армии Спасения.
[12] «Плащаница» — американский кинофильм режиссёра Генри Костера, вышедший на экраны в 1953 году. Сюжет ленты связан с библейским повествованием о судьбе Иисуса и рассказывает историю о временах Римской империи.

ГЛАВА ВТОРАЯ
 
 
28 сентября 1953 г.
 
 
— Готова? — спросил Хоукинс Фуллер, когда Мэри Джонсон вошла в его кабинет.
— Готова, — ответила она, заметив серые в полоску брюки, как только он сбросил ноги со стола. — Но ты не перестарался?
Казалось нелепым носить традиционные форменные брюки дипломатической службы здесь, в угловатом современном здании Госдепартамента в Фогги Боттом.
Фуллера её замечание не переубедило.
— Всё верно, мы — гражданские служащие, мисс Джонсон, но офицерам службы иностранных дел положено носить серые брюки в полоску на дневных выездах. Приём, куда мы направляемся, это дипломатическое задание. Сейчас шесть двадцать; мероприятие начинается в половину седьмого, а солнце заходит не раньше, чем в без пяти минут семь, — он одарил её сияющей улыбкой, надел шляпу и предложил руку. — Всего лишь отдаю дань традициям.
Ожидая такси на Двадцать первой улице, Мэри размышляла о том, что на настоящем офицере службы иностранных дел тщательно подобранные брюки могли бы показаться неуклюжей попыткой возвыситься. Фуллеру же они давали возможность замедлить собственное продвижение и остаться на месте, притворяясь, что он потехи ради копирует кого-то другого. Один из сотрудников Бюро по делам Дальнего Востока, знавший его ещё мальчиком, во время учёбы в школе Святого Павла, как-то раз сказал Мэри:
— На самом деле Хоук мог бы стать отличным бегуном, но этому мешал сущий пустяк: он просто не видел смысла в том, чтобы обогнать всех и каждого. Довольно странно для шестнадцатилетки.
Фуллер придерживал дверь такси, пока она подбирала края своей юбки, которую сама же и укорачивала на швейной машинке прошлой ночью.
— Новая? — спросил он.
— Она так стара, что некогда называлась «Новый вид»‎, который, если ты вдруг не знал, так же мёртв, как и «Новый курс»‎ Рузвельта. Скучаю по обоим.
— Правда? — только и ответил Фуллер.
Мэри прекрасно знала, что ей нет смысла объяснять своё отношение к Рузвельту. Она никогда не встречала человека ни на работе, ни где-либо ещё, более равнодушного к политике, чем Хоукинс Фуллер. Что же касается «Нового вида»‎, то она не собиралась пояснять свою тоску по длинным юбкам из-за слишком худых ног.
Водитель такси принялся барабанить пальцами по рулю, любуясь оранжевым заревом над Потомаком.
— Куда именно мы едем? — спросил Фуллер.
— 26/22 по Шестнадцатой улице, — ответила Мэри, назвав адрес литовской дипломатической миссии.
— Сомневаюсь, что на здании есть вывеска, — сказал Фуллер.
— Я даже не уверена, что там есть телефон.
Водитель тронулся с места.
— Что ж, ты смелая, раз согласилась быть сегодня моей спутницей, — заметил Фуллер. — Я отведу тебя поужинать нормально, после того как мы попробуем их странную еду.
Бедная пухленькая мисс Лайтфут, сидевшая за соседним с Мэри столом, едва не лопнула от зависти, узнав о приглашении. Впервые увидев Хоукинса Фуллера, все работавшие в здании женщины, включая замужних, обычно сразу же бежали в отдел кадров к биографическому реестру. Мэри и сама так сделала, благодаря чему узнала, что он родился в 1925 году в семье предпринимателя (тоже окончившего школу Святого Павла); в конце войны служил во флоте, совершив несколько небольших подвигов; в двадцать пять лет выпустился из Гарварда. До прихода в Госдепартамент он отработал год в филиале отцовской фирмы в Асунсьоне, Парагвай, и ещё один провёл по программе Фулбрайта[1] в Осло.
Теперь же он был сотрудником Мэри в Бюро по связям с Конгрессом. Их начальник, Трастон Мортон, республиканец с заграничным опытом работы и бывший член Конгресса, пожелал, чтобы на сегодняшнем приёме Фуллер помог убедить некоего конгрессмена из Комиссии по расследованию неамериканской деятельности, что Госдепартамент действительно серьёзно относится к захваченным Советами балтийским республикам и что от новой администрации можно ожидать более агрессивной политики. Фуллер нравился Мэри, но, в отличие от восторженной мисс Лайтфут и остального женского персонала, опыт и инстинкты делали её невосприимчивой к его чарам. Взрослея в Новом Орлеане, она повидала немало мужчин, среди которых были и подобные ему красавчики, совершавшие одинокие вылазки в особые места Французского квартала. Она совсем не удивилась, узнав из биографического реестра, что Фуллер прибыл в Вашингтон, не привезя с собой норвежской жены.
А ещё она была почти уверена, что он тоже навёл о ней справки. Фуллер наверняка знал, что у неё есть, если можно так сказать, ухажёр, и что этот роман с врачом из женской больницы округа Колумбия — весьма кстати для личных целей Фуллера — как раз пребывал на идеальной стадии: недостаточно пылкий, чтобы Мэри отказалась от приглашения другого мужчины, и не настолько опостылевший, чтобы она рассчитывала на второе с ним свидание.
— Вполне приличный дом, — отметил он, когда такси достигло места назначения. — Хотя и поскромнее резиденции Панамериканского Союза.
Завтра госсекретарь Даллес устраивал там званый ужин в честь президента Панамы, очевидно составляющий яркий контраст по сравнению с сегодняшней вечеринкой, затеянной эстонским правительством в изгнании, организацией столь малой, что ей пришлось арендовать помещения у литовцев.
У двери Мэри и Фуллера встречал мистер Йоханнес Каив, генеральный консул аванпоста, который эстонцам удалось сохранить в Рокфеллеровском центре. Его помощница мисс Хорм провела их в главный зал, по дороге указав на портрет «нашего президента Рея»‎[2], предположительно повешенный здесь днём, чтобы наутро быть отправленным назад, в Рокфеллеровский центр.
— Он был впервые избран на этот пост в 1928 году, — с сентиментальной улыбкой рассказывала гостям мисс Хорм.
Во время перечисления всех прочих должностей президента Рея, занимаемых до и после, Фуллер перебил её вопросом:
— Он здесь?
— О, нет, — ответила мисс Хорм. — Он в Швеции.
— Какое разочарование, — сказал Фуллер.
— Не верьте новостям о его смерти, — тихим голосом произнесла мисс Хорм. — Эти слухи не затихают.
— Я в замешательстве, — шепнул Фуллер Мэри, как только мисс Хорм отошла. — Разве не шведы когда-то завоевали эстонцев? А теперь они приятели?
— Прости, я тоже не сдавала экзамен на дипломата. За три года я прошла путь от девочки на побегушках в паспортном отделе до кого-то вроде секретаря помощника заместителя министра по связям с Конгрессом. — На этой должности, за столом в паре метров от кабинета Фуллера, она работала уже три недели. — Не то чтобы стремительный карьерный рост.
Фуллер взглянул на неё, пытаясь понять, насколько серьёзной была эта жалоба, и её улыбка подсказала ему, что ни капли. Мэри перебралась в Вашингтон сразу после выпуска из колледжа Софи Ньюкомб, а её папа, честный адвокат с Пойдрас-стрит, не высовывавшийся почём зря во времена Хьюи Лонга[3], уговорил своего друга-конгрессмена найти ей работу. Отличаясь поразительной худобой и иссиня-чёрным цветом волос, она гораздо больше походила на студентку из Парижа, чем на сотрудницу Госдепартамента.
Маленькая компания с коктейлями, окружившая Мэри и Фуллера, состояла, как она позже поняла, из нескольких эмигрантов и гораздо большего числа преуспевающих американцев эстонского происхождения. Насколько ей было известно, для наименования последних Госдепартамент использовал аббревиатуру HAEAS. В результате кратких представлений выяснилось, что среди присутствующих находились депутат законодательного собрания штата Мэриленд и член организации Ветеранов зарубежных войн США.
 
Фуллер нашёл местечко на диване и теперь дёргал Мэри за юбку, призывая сесть рядом.
— Вообще-то мы пришли сюда общаться, — заметила она.
— Расслабьтесь, мисс Джонсон.
Он потянул её за юбку чуть настойчивее, и она сдалась. Судя по всему, он уже заскучал, но при этом был уверен — как и всю свою жизнь, без сомнения, — что люди сами к нему подтянутся, где бы он ни сидел. Да-да, тот пресловутый чемпион поневоле: зачем бежать изо всех сил, если ты уже победил?
И люди действительно подходили, например, супруга сотрудника «Стандарт Ойл»‎[4], рассказавшая Фуллеру и Мэри, что разграбленные залежи эстонского горючего сланца нынче шли на поддержку советской армии, оккупировавшей страну. Эта женщина была рада находиться здесь, «поднимая флаг»‎ вместе со своим супругом, пытавшимся «держать руку на пульсе»‎. И каким бы призрачным ни был шанс Прибалтики на свободу, нужно верить в него, заявила она Фуллеру.
— Да она оптимистка, — сказал он Мэри, когда женщина ушла. — Но полагаю, что в венах её мужа больше бензина, чем эстонской крови.
— Да ладно тебе, это просто детская вера, — возразила Мэри, не столько впечатлённая заявлениями дамы, сколько утомлённая несерьёзностью Фуллера. — Ты бы точно так же подшучивал и над религиозной верой? Той, которую, как опасается Даллес, мы теряем?
— Я бы ни за что не шутил над Джоном Фостером Даллесом, — заверил её Фуллер. — Коллегой моего отца по Совету директоров «Американской банкнотной компании»‎[5].
Мэри вздохнула. Разумеется, он не высказал своего мнения насчёт мыслей Госсекретаря о том, что для американцев вера утратила мотивационную силу. Решив не развивать тему дальше, она ограничилась замечанием:
— Скучаю по Ачесону.
— Вас всегда так уносит в ностальгию, Мисс Джонсон? «Новый порядок»‎, длинные юбки, отставные госсекретари…
— Ничего не имею против нынешнего. Но иногда действительно чувствую себя деталью печатной машинки в пресвитерианском приходском доме.
Восемь месяцев назад, в последний день Ачесона на посту, она стояла вместе с другими сотрудниками в длинной очереди к его кабинету, чтобы обменяться учтивым рукопожатием на прощание.
Благодарю за добрые пожелания, моя дорогая юная леди.
— Никогда с ним не встречался, — сказал Фуллер. — Как думаешь, когда у нас будет начальник без усов? У Ачесона были рыжеватые, у Даллеса — белоснежные. Не могу представить себя с усами, — продолжал он. — Считаете, мне они пойдут, мисс Джонсон? Желаете моего повышения?
— Нет, — ответила Мэри. — Всё, чего я хочу, это чтобы ты избавил меня от подобного.
К ней быстрым шагом приближался плотный мужчина лет сорока, держащий в руках две сухих лепёшки с рыбной начинкой. Чистокровный эстонец, предположила она. Однако прежде чем Фуллер успел что-либо сделать, этот джентльмен представился как Фред Белл, родившийся в Нижнем Ист-Сайде в семье иммигрантов, но стопроцентный американец сам по себе, вплоть до изменённого имени. Будучи ветераном высадки в Нормандии, он владел тремя обувными фабриками в Массачусетсе, но, несмотря на это, являлся членом эмигрантского комитета, и ничто на свете не заставило бы его упустить возможность присутствовать сегодня здесь и высказаться о текущей ситуации.
— Мисс Хорм тут поведала мне, что вы из Госдепартамента, мэм. Пятьдесят тысяч депортированных с момента оккупации. Включая моего кузена, простого крестьянина, нынче вынужденного работать в русском колхозе. Другой мой кузен оттуда — музыкант. Гобой. Ему пришлось остаться в Таллине и играть плохую музыку.
— А почему депортировали крестьянина? — спросила Мэри, чувствуя себя глупо из-за этого слова.
— Потому что крестьяне сопротивлялись коллективизации. Эстонцы — предприниматели по своей природе, мэм. Очень независимые. Знаете, мои родственники раньше голосовали. А теперь они обеднели, были депортированы или вовсе пропали без вести.
В отчаянном стремлении по максимуму использовать свои недолгие минуты в обществе официальных лиц, мистер Белл съел обе принесённые с собой закуски. Мэри заметила слёзы, выступившие на его глазах.
— Мы просто колония. Лишённая промышленности, вынужденная кормить их нашим урожаем. Вы знали, что раньше яйца из Эстонии можно было купить даже в Нью-Йорке? Настолько вкусные, что их экспортировали в такую даль! Нам нужна всеобщая забастовка, которая при небольшой поддержке из-за рубежа могла бы зацепить и железнодорожников в России. Если они выйдут, ещё неизвестно, как долго простоит вся эта система!
Мэри взглянула на него с сожалением. Несмотря на якобы твёрдый новый политический курс, из-за которого они с Фуллером и пришли на эту вечеринку, она знала, что от них требовалось лишь говорить на принятом в Госдепе успокаивающем эсперанто в комбинации с уклончивым бормотанием и многозначительными кивками. Она поймала себя на том, что уговаривает мистера Белла связаться с Управлением по делам Восточной Европы и обо всём рассказать. К сожалению, она не смогла вспомнить имени замминистра, отвечающего за это конкретное ведомство.
Обернувшись к своему спутнику, Мэри обнаружила, что тот увлечён разговором с отставным профессором лингвистики. Фуллер заметил, но неверно истолковал её вопросительный взгляд.
— Ты права, — сказал он, вставая. — Нам нужно идти. Сам не понимаю, как потерял счёт времени. Tere![6] — он улыбнулся мистеру Беллу, вручил ему свою визитку и подтолкнул Мэри в сторону двери.
— Глянь-ка, чему я научился, — похвастался он. — Это значит «Приятно познакомиться»‎.
— Вообще-то я хотела…
— Полагаю, что «До встречи в Таллине»‎ было бы лучше, но для каких-то пары минут общения с профессором лингвистики даже «Tere»‎ не так уж плохо.
Мэри оглянулась и увидела, что мистер Белл, древнего вида моряк и современный политтехнолог — все вместе уже нацелились на кого-то ещё.
— Давай уйдём отсюда, — сказал Фуллер. — Всё равно никаких признаков нашего конгрессмена.
— Мы пока не можем уйти по уважительной причине.
Но Мэри и сама видела, что оставаться не имело смысла. Через несколько минут — почти сразу после заката, так что брюки Фуллера остались практически уместны — они покинули здание и вышли на Шестнадцатую улицу. Он притянул её к себе за талию и зашагал в южном направлении.
— Чего бы тебе хотелось?
— Спокойно и в полном одиночестве съесть дома яичницу.
Мэри могла только представить, что сказала бы мисс Лайтфут, узнав о её отказе поужинать с Хоукинсом Фуллером.
— Так говорят, когда хотят лечь спать пораньше, — заметил он.
— А ты ложишься рано? — спросила она. — Хотя бы иногда?
— Сегодня так и сделаю, — прозвучало в ответ. — Завтра я обедаю в клубе «Гарвард» со своим бездетным дядюшкой по матери. Нужно выглядеть солидно, чтобы сохранить его благосклонность.
Мэри искоса взглянула на него, но промолчала.
— Брюки — это дело такое, — признался он. — Но ты же не думаешь, что я купил эти туфли на свою зарплату, правда? И мне вовсе не хочется, чтобы его зимний домик в Нью-Мексико достался кому-то из моих сестёр.
— А что насчёт всех остальных ночей? Ложишься рано или поздно?
Фуллер лишь усмехнулся и чуть крепче обнял её за талию.
— С чем вы едите ваши яйца, мисс Джонсон? С кетчупом?
 
Она понимала, что он не станет предпринимать дальнейших попыток добиться приглашения к ней домой, хотя и припомнила теперь его флирт, явно лишь для проформы, в кафетерии две недели назад, на третий день её работы в Конгрессе. Она подумала, что он был рад отказу. Согласись она тогда, он бы, вероятно, охотно продолжил ухаживания и опустил руку ниже её талии, а потом не без удовольствия пошёл бы к ней домой, если бы она пригласила. Но дело в том, что своим отказом она как будто позволила ему вернуться к чему-то более важному — и в другом месте. В этом она не сомневалась.
— С кайенским перцем, — всё, что она ответила.
Фуллер притворно поморщился.
— Ах, ну конечно. Ты ведь из Нового Орлеана. Ладно, пожирательница огня, давай-ка я поймаю для тебя такси.
Пока они не дошли до Нью-Гемпшир-авеню, машин было мало.
— Жаль, что нам не по пути, — сказал Фуллер. — Но не все из нас могут позволить себе квартиру в Джорджтауне на улице Пи. Ты же, наверное, живёшь в паре кварталов от своего старого друга Ачесона?
Мэри, до сих пор получавшая от отца очевидно больше денег, чем Фуллер — от пресловутого дяди, заметила:
— Выходит, я не единственная, кто изучает биографический реестр.
— Знание — сила, — изрёк Фуллер. — Тогда ты в курсе, что у меня скромная однокомнатная квартирка на улице Ай. Реально близко к офису. Начальник теперь думает, что мне невыносимо жить вдали от работы.
И гораздо проще, подумала Мэри, добираться туда после твоих бессонных ночей, зачастую растрёпанным и в спешке, ввергая мисс Лайтфут в ещё большее умопомрачение. Её отношение к Фуллеру всего лишь на секунду стало почти сестринским.
— А ты знаешь, — поинтересовалась она, пока они высматривали такси, — что перед Новым годом Маклеод будет проводить допросы в нашем маленьком бюро?
Скотт Маклеод, офицер службы безопасности при новой администрации, со своим «Подразделением М»‎[7] рыскал среди сотрудников Госдепартамента в поисках моральной развращённости любого рода, но особенно той, что до сих пор подвергала насмешкам служащих дипломатического корпуса, называя их «контактёрами»‎[8], чьи полосатые штаны могли сойти за юбки.
Она попыталась задать этот вопрос лёгким тоном, будто разнося пустую офисную сплетню о чём-то вроде предстоящей свадьбы Маккарти.
— Я пришёл на эту работу как сертифицированный образец для подражания, мисс Джонсон. С рекомендательными письмами от Корделла Халла и обоих Даллесов. Никому не позволено говорить, что семья Фуллеров не прикрыла все тылы.
Конечно же, ей следовало ответить, что она имела в виду вовсе не его, а общую корпоративную мораль, но прежде чем она смогла слукавить, он остановил такси.
— Садись, — сказал Фуллер с ухмылкой. — Я поймаю себе другое.
Он открыл дверь и проследил, чтобы её юбку не прищемило.
— Вот так. Намного удобнее, я уверен, чем если бы ты надела длинную по моде «Новый вид»‎. До завтра, мисс Джонсон.
Помахав на прощанье, она наблюдала, как он прошёл мимо свободного такси и продолжил шагать вдоль Шестнадцатой улицы в сторону центра, не свернув на Нью-Гемпшир-авеню, которая могла бы привести его к дому.
 
ПРИМЕЧАНИЯ
 
 
[1] Программа Фулбрайта — программа образовательных грантов, основанная в 1946 г и выдвинутая бывшим сенатором от штата Арканзас США Джеймсом Уильямом Фулбрайтом и финансируемая госдепартаментом, с целью укрепления культурно-академических связей между гражданами США и других стран.
[2] Аугуст Рей — эстонский государственный деятель, дипломат, премьер-министр правительства Эстонии в изгнании и исполняющий обязанности президента республики в 1945-1963 гг.
[3] Хьюи Лонг — американский политический деятель, член Демократической партии, приверженец социально-консервативных взглядов, в годы Великой депрессии возглавил массовое движение против политики Нового курса Рузвельта, был ярым изоляционистом и политическим националистом, выступавшим против американского вмешательства за рубежом.
[4] «Стандарт Ойл»‎ (Standard Oil Company and Trust) — американская нефтяная корпорация, осуществлявшая добычу, транспортировку, переработку нефти и маркетинг нефтепродуктов.
[5] «Американская банкнотная компания»‎ («American Bank Note Company»‎) — крупнейшая негосударственная компания, с 1795 г выпускающая защищённую полиграфическую продукцию: денежные билеты (банкноты), ценные бумаги; бланки документов, удостоверяющих личность; почтовые марки; пластиковые карты и т. п.
[6]Tere! — эстонск. Привет! или Здравствуйте!
[7] Подразделение М Скотта Маклеода (Scott Mcleod’s Miscellaneous M Unit) было учреждено для собеседований и проверки на полиграфе государственных служащих, фокусируясь на «необычных чертах речи, внешности и манерах»‎, которые якобы определяли, является ли человек гомосексуалом.
[8] В оригинале «cookie pusher»‎, буквально «торговец печеньем»‎. Согласно Urban Dictionary, это уничижительное название дипломата, обозначающее изнеженного, немужественного человека с претензиями на социальный статус.

Полный текс романа - В файлах для скачивания