Запах хмеля

 Часть 10. Как мы подружились с Ником. 

Вернёмся немного назад.

Не к началу, не к детству — а к тому моменту, когда всё перевернулось. Когда дружба перестала быть просто «мы тусим» и стала «мы друг за друга».

Когда пустырь — не просто лужайка за гаражами, а место, где может начаться или закончиться жизнь.

Он, вообще-то, никакой не Ник.

Просто Коля.

Обычный парень со двора — не из нашей школы, не из нашего класса, но с тем же взглядом: усталым от взрослой жизни, но ещё не сломленным.

Ник — так прозвали. Звучит круто. Красиво. Как имя героя из сериала, а не парня, который каждый день таскает младшего брата в садик и подрабатывает уборкой в супермаркете. Мать одна, без мужа с двумя детьми. Дальше можно не объяснять.

Мы встречались раньше — иногда во дворе, иногда у «точки»: разбитая лавочка у забора школы, где собирались после уроков те, кому не терпелось вырваться из-под гнета звонков и расписаний. Коля появлялся редко, но всегда со спокойной улыбкой. Не лез в разговоры, не выпендривался. Просто был.

И вот однажды — инцидент.

Тот самый, что потом стал легендой в нашей компании.

День был тяжёлый, сырой — тот самый ноябрьский серпантин между дождём и инеем. Небо нависало низко, будто боялось увидеть, что творится на земле. Мы с Игорем помогали отцу разбирать гараж. Вернее — выкидывать.

Старые банки с гайками, сгнившие доски, тряпки, пропахшие маслом и пылью, и какое-то древнее одеяло, в которое, по слухам, дед когда-то заворачивал запчасти от «Жигулей».

Всё это впихнули в мешки, перекинули через плечи — и пошли.

Вышли за ворота кооператива…

И тут — чёрт дернул.

Вместо того чтобы идти к контейнеру, свернули за гаражи — к пустырю. Решили, мол, «бросим под забор, всё равно тут никто не ходит».

А ведь ходили.

Только не мы — они.

Там, у стены, была «стоянка первобытных людей» — так мы называли лачугу из картона, фанеры и полиэтиленовой плёнки, где ночевали бомжи. Мы проходили мимо сто раз — с детства играли на этом пустыре: строили форты из покрышек, гоняли мяч между тополями, бегали к реке по притоптанным тропинкам.

Пески, кусты, гнилые доски — всё родное, всё безопасное.

Но в тот день — не было.

Едва мы углубились в кусты, как с насыпи спустились трое.

Шестнадцать, может, восемнадцать. Не местные — это сразу было видно. Одежда — всё «Adidas», но не бренд, а та китайская палёная фигня, что продают в ларьках. Кепки набекрень, взгляды — мёртвые. Гопота. Настоящая, без прикрас.

— А шо вы тут делаете? — бросил самый здоровый. Голос — сиплый, будто курил с пелёнок.

Меня будто ледяной водой окатило.

Всё. Пиздец. Попали.

Мозг заработал на автомате: У меня — почти двести гривен в кармане. Остальное — на карте. У Игоря — чуть поменьше. А телефоны…

Телефоны — это не просто железки. Это родительские деньги, это замена на месяц, это скандал, это «ты опять?»…

— Ну давай, не тяни, бл***, — продолжил «лидер», и тут же — щёлк! — из кармана появился нож-раскладушка.

Он начал жонглировать им, как в дешёвом боевике.

Один из его дружков — тихий, но злой — уже обошёл нас сзади. Мы стояли, как мешки, с дорожками на руках. Не сопротивлялись — знали: сопротивление = удары.

И тут —

С подъёма, со всей скорости, как будто вырвался из какого-то другого измерения, мчался Коля.

В руках — две ракетки для большого тенниса.

Никто не понял. Даже мы.

Парень сзади только и успел крикнуть: «Сява!» — или «Серый!» — не разобрать.

Тот обернулся —

И в тот же миг — бах! — ракетка, как кувалда, врезалась ему в лоб.

Звук — жуткий. Сухой, глухой.

Парень завыл, рухнул на колени, обхватил лицо. Кровь потекла сквозь пальцы.

— Дрон, держи! — крикнул Коля, и вторая ракетка полетела в меня.

Попала в ногу. Я даже не почувствовал боли — только тяжесть.

Подхватил за рукоять. Развернулся.

Тот, что за спиной, только и успел поднять руки —

Бам! Бам! — я бил, не думая, не целясь. Только чтобы он отступил.

Он закричал, попятился, упал на спину.

А Игорь…

Игорь уже держал третьего за воротник и работал коленями — чётко, как в тренажёрке. Удар, ещё удар. Тот хрипел, пытался вырваться.

Всё длилось секунд десять. Может, пятнадцать.

Но казалось — целую жизнь.

Потом — стоны. Ругань.

Трое поднялись, ковыляя, помогая друг другу. Главарь придерживал кепку — из-под неё сочилась кровь.

И ушли. Быстро, но не бегом. С гордостью побеждённых.

Мы стояли, тяжело дыша, с ракетками в руках.

Потом — как по сигналу — обнялись.

Смеялись, как сумасшедшие.

Кричали: «Ё-моё!», «Живы!», «Коля — король!»

Ракетка, что попала в лоб — согнулась на треть. Пришлось выкинуть.

"Мою" — целую — я потом забрал себе. Сказал: «На память».

Вот так мы и подружились.

Не на словах. Не на «ну, давай, братан».

А на деле.

Мы уже поднимались на пригорок, когда Игорь вдруг остановился.

— А нож-то! — и рванул обратно.

Через минуту вернулся, держа в руке злополучную раскладушку.

— Трофей! — торжественно вручил её Коле.

Родителям пришлось рассказать.

Не всё — но достаточно.

«Нас ограбить хотели. Коля спас. Ракетка сломалась».

Отец сначала нахмурился, потом — серьёзно:

— Молодец, парень.

И, конечно, пришла идея:

— Давай устроим вечеринку. Дома. У меня.

Первая настоящая вечеринка.

Не та, где родители «ну ладно, но до десяти», а та — по-взрослому: продумано, организовано, с гостями и едой и музыкой и всем, что делает юность похожей на кино.

Родители повелись — не сразу, но повелись.

Потому что, как мы аргументировали каждому в доме:

— Лучше дома — с риском разбитой вазы… чем в подворотне — с риском разбитой рожи.

И — да, Коля (то бишь Ник) был первым, кого мы пригласили.

Потому что героя не забывают.

А друга — тем более.

 Часть 11. Вечеринка, продолжение. 

Суббота. День перед вечеринкой.

Тихий, почти священный.

Всё уже распланировано, продумано, согласовано. Родители — с условием: «До 23:00 — всё убрано, все разошлись, квартира — в порядке». Не угроза. Скорее — договор между равными. В обмен на доверие мы получили ключи, свободу и обещание не звонить чаще трёх раз.

А теперь — только ждать гостей.

Хмель пришёл первым — как всегда, немного раньше, будто боялся опоздать на что-то важное.

За ним — Вероника.

Она держала в руках маленькую баночку с зелёной икрой и шарф, накинутый на плечи так, будто только что сошла с обложки журнала.

Мама открыла дверь — и сразу оживилась.

— О, какая ты симпатичная! — воскликнула она, улыбаясь по-настоящему. — Как тебя зовут?

Вероника ответила легко, без напряжения, и мама тут же завела разговор: про школу, про увлечения, про то, как здорово, что «в наше время таких девочек не было — а то бегали в джинсах и с косичками».

Папа стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку. Смотрел внимательно — не враждебно, но с лёгкой оценкой, будто проверял: «А ты точно туда, где моему сыну не будет больно?»

Но Вероника — не та, кого можно напугать взглядом. Она улыбнулась ему, кивнула, и даже пошутила:

— Не переживайте, я за порядком слежу лучше, чем школьный охранник.

Папа хмыкнул. Потом — рассмеялся.

Когда родители уходили, мама ещё раз обняла меня и, понизив голос до шёпота, сказала:

— Вся надежда на Веронику. Следи за этими оболтусами.

И добавила с улыбкой:

— Если что — звоню службе спасения. Не вру!

На кухне — тихий, почти церемониальный ритуал приготовления.

Рис уже сварен — рассыпчатый, чуть сладковатый от уксуса.

Вероника ловко резала огурцы, рыбу, авокадо — движения точные, уверенные.

Я скатывал рулеты, сначала неуклюже, потом — всё лучше.

— Ты молодец, — сказала она, глядя на мои первые попытки. — Не каждый парень умеет так аккуратно держать нож.

— У меня отец инженер, — усмехнулся я. — Учили с детства: «Если хочешь — сделай сам».

Хмель стоял у барной стойки (ну, у стола с бутылками), перемешивая коктейли.

— Текила-санрайз упрощённый — грейпфрутовый сок, чуть сиропа, капля текилы.

— И дайкири — тоже с грейпфрутом, но с лимоном. Лёгкие, без перебора.

В холодильнике — бутылка полусухого рислинга. «На случай, если кто-то захочет чего-то настоящего».

А потом — чудо.

Зелёная икра.

Вероника аккуратно выложила её на поверхность роллов — и вдруг всё стало не просто ужином, а искусством.

Три тарелки. Три вида.

— Главный секрет суши? — спросил я, укладывая последний ролл. — Съешь три штуки — и сыт. Остальное — обжорство.

— Значит, мы обжоры, — засмеялась Вероника.

А Хмель, не отрываясь от шейкера:

— Обжоры, но стильные.

Пришли Ник — наш «спаситель», всё такой же спокойный и уверенный в себе, и две Иры: Бойко и Савчук. Обе — с сумками, с чипсами, с музыкой на флешках и с той особой, девчачьей энергией, что сразу заполняет комнату.

Мы собрались в гостиной.

Я поднял бокал с соком.

— Приветствую вас в моём скромном дворце! — начал я с пафосом, который тут же смягчил улыбкой. — У нас сегодня: еда, музыка, кино, танцы… и игра, без которой ни одна вечеринка не обходится.

Вероника добавила:

— Но! Каждый имеет право на один отказ. Если вдруг — не хочется.

— Зачем это? — фыркнула одна из Ир. — Мы не дети.

— Мы и не настаиваем, — сказал Ник, глядя в пол.

Хмель молчал. Я — тоже.

Но внутри всё дрожало: Главное — чтобы он попался мне. Только он. Больше ничего не нужно.

Тосты были смешными, искренними, глупыми.

Пили «за дружбу, за любовь, за то, чтобы у нас всё было — и нам за это ничего не было».

Потом — танцы.

Музыка — тихо, почти шёпотом. Мы на первом этаже, а сверху — соседи. Хотя… вроде бы, только одна квартира. Остальные — пустуют.

Две Иры закурили. Пришлось организовать «балконную зону для курильщиков».

Мы — трое парней — сидели внутри, пили коктейли, смеялись над древним мультиком, который откопала Вероника.

«Фильм, фильм, фильм» — 1968 года.

Старый, как гавно мамонта, но мы ржали до упаду.

А потом — бутылочка.

Бутылка вертелась, как будто у неё своя воля.

Теория вероятности? Ха!

Ник и Вероника — три раза.

Иры — четыре раза целовались между собой.

Ник — вообще звезда вечера: со всеми хоть раз.

Мне — дважды выпала Вероника.

И дважды — Игорь.

Первый поцелуй — будто удар током.

…И второй.

Тёплый. Короткий. Как искра — хватило мгновения, чтобы всё внутри вспыхнуло.

Я отстранился первым — не потому что хотел, а потому что должен был.

Он посмотрел на меня — не удивлённо, не сердито… просто посмотрел. И в этом взгляде было столько всего, что я не осмелился разбирать: усталость, доверие, может быть, даже… сочувствие.

И тогда — в тишине, пока все смеялись над глупостью бутылочки, а Вероника что-то шептала Ире — меня накрыло.

Я задумал эту вечеринку ради этих губ!

Не ради суши. Не ради музыки. Не ради того, чтобы «повеселиться, как взрослые».

Я всё это устроил — каждую деталь, каждое «мам, мы будем осторожны», каждый ролл, каждый тост — только чтобы хоть раз прикоснуться к нему там, где это значило бы всё.

Где бы он не отстранился.

Где бы не сказал: «Да ладно тебе, Дрон, не ной».

Я мечтал об этом с тех пор, как мы лежали в его комнате после Вены и я впервые позволил себе думать: я люблю его.

Не как брата. Не как друга.

А так — до дрожи в коленях, до кома в горле, до того, что сердце бьётся не в груди, а где-то в районе пупка.

А теперь — получил.

Два поцелуя.

И — конец.

Потому что завтра он снова будет Хмелем — сильным, недоступным, смеющимся с другими.

А я — снова Дроном, который «вечно всё усложняет».

Тоска ударила так, будто кто-то вырвал у меня не сердце, а воздух.

Я смотрел на него — смеётся, откидывает прядь с лба, поднимает бокал — и думал:

А будет ли вообще следующий раз? Или это — всё, что мне дадут в этой жизни? Два мгновения — и навсегда?

Но даже если да — я готов.

Пусть будет только это.

Пусть будет только вкус его губ, на миг — и вечность в памяти.

Потому что лучше два настоящих поцелуя, чем тысяча пустых «приветов».

Это как пробник дорогого парфюма: ты вдыхаешь — и понимаешь: 

Да, я хочу это. 

Всё. 

Навсегда.

И я буду ждать.

Сколько надо.

Год. Десять. Всю жизнь.

Потому что если он — это рай, то я уже не боюсь ада.

Хмель почти не пьёт — спорт, дисциплина.

Но сегодня — чуть расслабился.

Алкоголь, танцы, смех… И теперь он спал — глубоко, безмятежно, на нашей полуторке, которая уже давно тесна для двоих взрослых парней.

Я смотрел на него в темноте.

Потом — тихо встал.

Запер дверь.

Зажёг тусклую лампу на столе — свет упал на его спину, на изгиб бёдер, на ногу, согнутую в колене.

Боже…

Я подошёл, сел на край кровати, как перед роялем.

Снял одеяло — не резко, не грубо, а будто боялся разбудить сон.

И тогда — позволил себе.

Провёл ладонями по спине, по ягодицам — через тонкую ткань трусов.

Они были идеальными. Круглыми, упругими, как будто выточенными из мрамора, но живыми, тёплыми.

Палец скользнул по линии между — едва касаясь.

Там… глубже… есть пещерка…

Я вспомнил гей-порно — не то чтобы хотел повторить, но… интересно.

Неужели так кайфово?

Нагнулся. Прикоснулся губами к коже — где-то в районе печени.

Мягко. Шелковисто. Блаженно.

Он не шевелился. Спокойный. Доверчивый.

А я…

Я уже не мог.

Откатился на свою сторону, сжал себя в руке — и через десять секунд всё кончилось.

Тихо. Без стона. Без драмы.

Просто — разрядка.

Полежал минуту, утопая в этом странном, тёплом блаженстве.

Потом — одеяло, дверь, ванная.

Вернулся. Лёг рядом.

И заснул — счастливый, виноватый, полный.

Утро.

Запах кофе. Сковорода с омлетом.

Солнце — редкое для ноября — стучится в окно.

Мама входит с чашкой:

— Наконец-то… добре утро!

Папа, зевая:

— Добрий ранок, сони-просони.

Я потягиваюсь, театрально:

— Выходные дарованы нам Всевышним! Доброе утро, господа!

— А Игорь? — спрашивает мама.

— Эта алкофея уже проснулась, — отвечаю я с усмешкой.

— Идите умывайтесь, — говорит она, но глаза смеются.

За завтраком — лёгкий разговор.

Папа:

— Ну как прошла вечеринка? Вижу, квартира цела.

— Сам в шоке. Думал, после погрома сбегу к бабуле.

— Мы бы предупредили её заранее, — парирует он.

Мама строго:

— Можешь нормально?

— Прости. Если серьёзно — всё норм. Суши, правда, остыли…

Но главное — мы отметили спасение благодаря Нику и крепкому спортинвентарю.

Вероника зажгла музоном.

А дальше… несущественно.

(Усмехаюсь.)

Потом все ушли… а вы пришли.

— Мы волновались, — говорит папа. — Но не за квартиру.

— Боже, как приятно слышать, что меня ценят!

— Ты хотел сказать — любят.

— Лав ю ту, дэд.

Он треплет меня по затылку — мягко, по-отцовски.

Мама поворачивается к Игорю:

— А тебе понравилось?

— Да, всё великолепно. Уровень! Прямо хочется ещё разок.

— Всё от вас зависит, — говорит папа.

— Раньше конца декабря — не получится, — вставляю я. — Новогодняя — и можно планировать.

— А в школе дискотеку замутят!

— Интересно, как у вас дискотеки проходили? — с подозрением спрашиваю.

Папа с ностальгией:

— Конечно! И ещё как. Самое интересное — именно там… первые поцелуи…

— О, с этого места — поподробнее!

— Мы знаем, что такое поцелуи! — перебивает Игорь, и я чувствую, как он смотрит на меня.

Мама поджимает губы:

— В наше время на людях такого не позволяли…

— А у нас — демократия! — провозглашаю я. — Хочешь целоваться — голосуй! Голосуй, не то проиграешь!

Все смеются. Мама качает головой, но в глазах — тепло.

— Кстати, как вам Вероника? — спрашиваю. — Реакция у вас была… забавная.

— Симпатичная, — говорит мама. — Язык подвешен. Хотя браслетов многовато… но это вкус.

— Ник ещё раз благодарил за ракетку, — добавляет Игорь.

— Ой, ему спасибо! — восклицает папа. — Парень не из робких!

— Игорь, — вдруг вспоминает мама, — ты своим звонил? Уже одиннадцатый.

— Позвоню. Чего им волноваться — я же у вас.

(Пауза. Тишина, наполненная запахом кофе и утренним светом.)

— Ну что, мужчины, — говорит мама, — умываться — и за стол.

— Жизнь тяжела, — вздыхаю я, беря тост, — но завтрак — святое.

И в этот момент — всё идеально.

Не потому что всё гладко.

А потому что мы — вместе.

И этого — пока достаточно.

 Часть 12. Эль Классико. 

Да! Да! Да! Это оно!

Эль Классико.

Настоящее.

Победное.

Для моей команды — для Барселоны.

Я сидел на диване, вжавшись спиной в подушки, будто боялся, что если пошевелюсь — всё исчезнет. Экран — как окно в другой мир, где мяч летит не по законам физики, а по законам красоты. Где каждый пас — стихотворение, каждый рывок — танец.

Реал, как всегда, грубил — толкал, цеплял, падал сам.

А Барса…

Барса играла в футбол.

Четыре гола.

Четыре удара в сердце.

Четыре повода обниматься, кричать, прыгать, как сумасшедшие.

Единственное — Месси не забил.

И, что редкость, даже не вышел в старте.

Но! Он вышел — и создал четвёртый гол. Тот самый — чистой воды гений: движение, обводка, пас — и всё. Как будто мяч сам просил его: «Сделай это красиво».

Мы одуревали.

Папа, я, Игорь и его отец — четверо взрослых мужчин… ну, если не считать нас двоих — пацанов в расцвете юношеской одержимости.

Мы кричали, обнимались после каждого гола, хлопали друг друга по плечам, будто сами забили.

А когда прозвучал финальный свисток — сидели молча, ошеломлённые, как после концерта любимой группы.

— Бедолаги… — прошептал папа, глядя на экран с опустевшим стадионом Сантьяго Бернабеу. — Опозорились у себя дома.

Игорь сидел рядом в футболке, которую я подарил ему после поездки в Барселону — сине-гранатовой, с белой «10» на спине и надписью Messi.

Он не просто носил её. Он гордился ею.

После матча мы устроили небольшую фотосессию — он в футболке, я — в такой же, только с надписью Iniesta.

Обнялись, как братья, с широкими улыбками, в окружении пустых стаканов и недоеденного омлета.

Выложили в инстсторис:

«4:0 — не счет, а поэма».

Мама вела себя тихо — не вмешивалась, не ворчала про «шум» или «уже полночь».

Просто принесла ещё чипсов и села в кресло, улыбаясь в уголок.

Потому что даже она чувствовала: сегодня — не просто матч.

Сегодня — праздник.

А папы…

Папы, конечно, позволили себе «немного лишнего».

Когда Игорь с отцом собирались уходить, было непонятно — кто кого ведёт домой?

Отец Игоря шёл, обняв сына за плечи, но спотыкался чаще.

Игорь — крепкий, трезвый, улыбчивый — то поддерживал его, то шутил:

— Пап, ты ж вроде взрослый, а ведёшь себя, как после первого пива!

В итоге они ушли, смеясь, под руку — как старые друзья, а не отец и сын.

На следующий день в школе — взрыв.

Реаловские болельщики — не сдавались.

Они кричали про «посуду», про «судейство», про «как так можно».

Но мы с Хмелем — стояли как скалы.

Спокойные. Уверенные. Сияющие изнутри.

— Ты где был вчера? — спросил один из них, злой и красный.

— На Сантьяго Бернабеу, — ответил Игорь с усмешкой. — В VIP-ложе.

Я же достал телефон.

— Смотри. Это — аргумент.

Фото, которое Игорь когда-то нашёл в сети и передал мне — как святыню.

Лицом в кадр стоит тренер и что-то объясняет юным футболистам.

На скамейке — десять мальчишек в сине-гранатовых футболках «Барсы».

На спине у каждого — цифра 10 и надпись «Messi».

Они сидят плечом к плечу, как единое целое.

А с краю — один.

В белой футболке «Реала», с семёркой и надписью «Ronaldo».

Сам по себе.

— Вот, — сказал я. — Всё, что нужно знать о будущем футбола.

Конечно, это не совсем правда — Реал сильный, знаменитый, богатый традициями клуб.

Роналду — легенда.

Но…

Ла Масия работает.

Тихо, без шума.

Выращивает не звёзд — а людей, которые умеют играть вместе.

И сколько бы ни кричали про «галактикос» — в Барсе своих воспитанников всегда больше.

И это — не мнение.

Это — факт.

И когда я сказал это, посмотрев прямо в глаза главному реаловцу класса, — тот только махнул рукой и ушёл.

А мы с Игорем переглянулись.

И улыбнулись.

Не потому что «победили».

А потому что мы — в том, что любовь к чему-то прекрасному делает тебя частью чего-то большего. Потому что мы были в той части мира, где побеждает красота. 

И в этот момент — даже школьный коридор казался ареной, где правда побеждает не кулаком, а красотой.

И это было здорово!

 Часть 13. Ромка Гад. 

Началась вторая четверть.

Первый день — как всегда: рюкзаки, звонки, запах мела и школьного линолеума.

Мы с Игорем вышли вместе, как сотни раз до этого.

Та же дорога. Те же шаги. Те же толчки в плечо, будто проверяем: «Ты ещё здесь?» — «Ага, ещё».

Погода — прохладная, но мягкая. Небо — мутно-серое, как старая футболка. Ветер шуршал опавшими листьями, и где-то в кронах тополей — последний ворон каркал, будто смеялся над человеческими делами.

Мы проходили через парк — тот самый узкий клинышек зелени между домами, где летом пахнет жареными семечками, а осенью — сыростью и тоской.

И вдруг Андрей замедлил шаг.

— Смотри… — тихо бросил он, не поворачивая головы.

Игорь проследил взглядом.

На скамейке, чуть в стороне от дорожки, сидел Ромка.

Он смотрел вдаль — не на прохожих, не в небо, а куда-то мимо всего. Спина прямая, руки на коленях, будто ждёт кого-то, кто не придёт. Скамья стояла боком — и он, конечно, нас не заметил.

— Это Ромка, — сказал Игорь, и в голосе — ни злобы, ни жалости. Просто констатация.

— Свалил, кажется, в другую школу, — Андрей не отводил глаз.

— Конечно. С таким клеймом… — Игорь пожал плечами.

— Не повезло чуваку, — тихо добавил Андрей.

— Ну так зачем такой хуйнёй страдать? Пидор — одно слово.

Андрей поморщился:

— Не пидор. А гей. Мальчик-гей. Бывает же.

— Да и не понятно, что там было…

— Да уж…

Они постояли ещё секунду — молча, будто взвешивая, стоит ли подходить.

Потом Игорь махнул рукой:

— Ладно, пошли.

И пошли.

На следующий день, без Игоря, я снова шёл через парк.

И снова увидел его.

Тот же угол. Та же скамья. Тот же взгляд — в никуда.

Сначала прошёл мимо.

Не глянул. Не кивнул. Не хотел… навязываться.

Но на выходе из парка остановился.

Постоял.

Сердце стучало — не от страха, а от странного чувства: он ждёт. Он ждёт именно тебя.

Развернулся.

Пошёл обратно.

Сел на другом конце скамьи — так, чтобы не пугать, но быть рядом.

Прошло две минуты.

Тишина. Только ветер и где-то далеко — лай собаки.

И вдруг — резко.

Ромка встал, шагнул прямо ко мне и сел рядом — на расстоянии вытянутой руки.

Секунда.

Пауза.

Потом — взгляд. Прямой. Глаза — тёмные, уставшие, но живые.

— Привет, — первым нарушил тишину я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Привет… Спросить можно?

— Валяй.

— Это ты Петровича позвал?

— Да.

Он глубоко вдохнул — как будто собирался с последними силами.

— Спасибо тебе… друг.

— Да, ниче. Бывает.

— Бывает… только с такими, как я.

— Какими такими?

— Такими, которых так называют. Ты же понял — что к чему?

— Типа… педрила?

— Именно так.

— Я шарю. Это гей называется.

— Да…

— Ты типа гей?

Он опустил глаза. Потом — тихо:

— Да…

Пауза. Он сглотнул.

— Если только тебе не в падло… со мной разговаривать? Если… забудь. Я уйду и… короче.

— Нет, — сказал я быстро. — Я нормальный. Я не фашист.

Он выдохнул — будто впервые за неделю смог вдохнуть полной грудью.

— Спасибо… Не все в этой стране…

И ещё вопрос… Ты ведь не просто так пришёл сюда?

— Да. Когда второй раз увидел — понял: ты меня искал. Ты ведь не просто так сидишь?

— Да. Ты прав. — Ты не подумай… мне от тебя ничего не надо. Мне… короче, я заценил твой поступок. Сечёшь? — Если бы не ты… Ты единственный из всей толпы. Понимаешь? Помог. Ну, в общем — спасибо тебе огромное! — Ты не только спас меня от побоев. В конце концов — похер, не убили бы… Но и вообще — морально, что ли.

Всё равно не могу понять… Как ты решился? Ведь тебе могут тоже… за это.

— Да что ты… Я же тебе говорю — я всё понимаю. Я шарю. Двадцать первый век на дворе.

— Это да… Но у нас всё равно это в загоне. И… короче, я попалился. Мир не без добрых людей… Нашлась тварь. Короче — это всё не важно. Главное, что ты вообще подошёл.

Я не ожидал… Понимаешь? Ты не один был — я и не решался. Этот твой друг…

— Да нормально, Рома. Чего ты? Успокойся.

Он замолчал. Потом — почти шёпотом:

— Ты уж извини… но я не мог просто взять и забыть. Как бы там ни было…

Я хотел тебя как-то отблагодарить. Не знаю… Лишнего миллиона у меня нет. Никакого нет.

Но подарок какой-нибудь? Ножик там или наушники… Ну, такое.

Подумай. Мне будет очень приятно, если ты примешь от меня.

Или в Мак сходим? KFC? Вот ещё — картинг можно. Катался когда-нибудь?

Я посмотрел на него — и вдруг включил дурака.

Улыбнулся во весь рот, будто передо мной не напряжённый, поломанный пацан, а закадычный друг с детства.

— Ой, даже не знаю! Всё такое вкусное!

Ножик? КФС? Картинг?.. А можно и ножик, и КФС, и на картингах покататься, и вечером — в кино!

Ромка моргнул. Потом — впервые улыбнулся.

Неуверенно. Но искренне.

— Ну ты даёшь… — видать он не понял, что я шучу.

— Никто никому и не даёт! — подхватил я. — А наушники — не к спеху. Потом, как-нибудь. Не горит.

Вот в Мак — ближе к Новому году! И наушники — на Новый год! Отличная идея!

И про подарок думать не надо. Конгениально!

Он аж растерялся.

"Кто ты? Чудо? Я в шоке… Мы же первый раз разговариваем!" — это читалось на его лице.

— Я не тороплю. Выбери, что пожелаешь.

(Про себя, почти шёпотом): Пиздец… Откуда ты такой взялся?

— Без проблем! — отмахнулся я. — На меня такое постоянно находит. Не могу ничего с собой сделать.

— Нет, конечно!

— Давай так: спасибо за предложение. Я подумаю.

Я дам тебе телефон своего секретаря — и он сообщит тебе о моём решении.

Так что… у нас завтра среда. Отлично! Я посмотрю в своё расписание — и вам назначат время. По рукам?

Протянул ладонь.

Ромка, как заворожённый, протянул свою.

Я картинно потряс её — как дипломат на переговорах.

— Телефон.

Обменялись номерами.

— Только ты того… с именами поаккуратней…

— Да понятно. Для меня напиши — «Куратор».

— Ты умеешь серьёзно?

— Почти никогда. Ты привыкнешь. А потом втянешься — и тебе начнёт нравиться. Сечёшь?

Короче, будешь работать на нас.

Он фыркнул — но уже с лёгкостью:

— П***ц, я в шоке.

Я искал маленького мальчика-ангела, спасителя… Хотел отблагодарить.

А нашёл монстра.

Я уже боюсь тебя! Ты страшный человек! Что с тобой делать? Ты сумасшедший!

— Да что ты! Пугает неизвестность. Я же открытый человек…

— Человечек…

— Прости, пора бежать! Рад знакомству.

Я постучу — вечерком перетрём детали, ок?

Оказалось, ты нормальный чувак. В общем — спасибо. Пока!

Снова пожали руки.

— Спасибо тебе ещё раз. Пока.

Мы встали. Пошли в разные стороны.

И вдруг —

— Андрей!

Он что-то хотел добавить.

Я почти не поворачивая головы, через плечо крикнул:

— Всё нормально! Это игра… а ты теперь — Сэд Вайпер!

Расставил руки в стороны — как крылья — и побежал, напевая что-то вроде саундтрека из забытого боевика.

За спиной — тишина.

Потом — тихий голос:

— Б**ь… Что за х***я? Я ничего не понимаю… Сэд Вайпер?..

Я не обернулся.

Но знал: он стоит. Задумчивый. Растерянный.

И — впервые за долгое время — не один.

Через мгновение — шуршание шагов.

Он расставил руки, как я, покачал «крыльями» — будто пытался вспомнить, как это — быть ребёнком.

— Б***ь, я в шоке! — вырвалось у него вслух.

Какой-то прохожий смерил его неодобрительным взглядом — и пошёл дальше.

Ромка быстро зашагал в сторону своего нового дома.

А я шёл домой — с лёгкостью в груди.

Не потому что «сделал добро».

А потому что сломал заколоченную дверь — и оставил ее открытой.

Take on Me**We're talking awayI don't know whatI'm to say I'll say it anywayToday's another day to find youShying awayI'll be coming for your love, OK? Take on me, take me onI'll be goneIn a day or two

Роман брёл к дому, опустив голову, будто пытался спрятаться от ветра — или от самого себя.

Ещё час назад он сидел на скамейке, чувствуя, как внутри всё превратилось в пепел.

Ничтожество.

Не просто «плохое настроение» — нет.

Он ощущал себя лишним. Как старая вещь, которую выбросили, но она всё ещё валяется под диваном — пыльная, никому не нужная, ждущая, когда её, наконец, вынесут.

Родителей — будто нет.

Они где-то там, в другом городе, в другой жизни, с другими заботами. Звонят раз в неделю, бросают деньги на карту — «держись, сынок», «учись», «не устраивай скандалов».

А он — здесь.

С бабкой, которая смотрит на него так, будто он — ошибка, которую допустила её дочь.

С крышей над головой — да.

С хлебом — да.

Но без всего остального: без тепла, без спины, за которой можно спрятаться, без голоса, который скажет: «Ты не один».

Школа — пытка.

Старуха — сожгла его заживо.

Сначала — взгляды.

Потом — шёпот за спиной: «Слышал, Ромка — педик?»

Потом — толчки в коридоре, «случайно» опрокинутый портфель, смех в раздевалке.

А потом — тот день.

Когда трое загнали его за гаражи и сказали: «Докажи, что не пидор, или мы сами покажем, какой ты».

Он не стал доказывать.

Он просто ушёл.

А на следующий день — не пришёл.

А потом — не вернулся совсем.

Теперь — новая школа.

Но разве можно начать заново, когда прошлое бежит за тобой, как тень?

Кто-то уже что-то слышал.

Кто-то — переспросил.

А завтра?

А через месяц?

Нельзя же бегать по городу всю жизнь.

И куда поступать?

На что?

Даже мысль о будущем вызывала тошноту — не от страха, а от усталости быть собой.

Будто каждое утро он надевал не одежду, а маску.

А к вечеру — падал с ней в изнеможении, зная, что завтра снова придётся её примерять.

В ту неделю он чувствовал себя голым.

Не физически — а душой.

Как будто его вывернули наизнанку и повесили на школьный забор: «Смотрите, вот он — гей. Трогайте, пинайте, смеётесь. Он не ответит. Он не посмеет».

И вот — сегодня.

Всего один час назад — пепел.

А теперь…

Теперь в кармане — чужой номер.

В голове — глупое имя: Сэд Вайпер.

И где-то глубоко внутри — крошечный, дрожащий огонёк: а вдруг?..

Он не верил в чудеса.

Но сегодня — кто-то подошёл.

Не отвёл глаз.

Не сказал «ну ты и извращенец».

А пошутил. Протянул руку. Назвал его человеком.

Роман ускорил шаг.

Не от страха.

А потому что впервые за долгое время — ему стало не всё равно, куда идти. 

Роман вернулся домой под тусклым ноябрьским небом, где даже сумерки казались усталыми.

Всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от разговора с Андреем — будто его внезапно вытащили из глубокой воды и дали вдохнуть.

Но под этим — всё ещё тяжёлая, вязкая тоска, которая оседала в груди, как пепел после пожара.

Мысли о суициде…

Они были.

Она ходила голой на лестницу,

Ходила голой на улицу.

Она хотела даже повеситься

Но институт, экзамены, сессия ...

Не как фраза для эффекта. Не как крик о помощи.

А как тихое, ежедневное предложение: «Может, проще лечь и не вставать?»

Недели, проведённые в полном одиночестве после побега из школы, были хуже любой болезни.

Родители «переселили» его к бабушке — на самом деле сбагрили: «Пусть там сидит, глаза не мозолит». Бабки то не родная даже — мать отчима.

Продукты — раз в неделю. Деньги — на карту.

Разговоры — только про то, хватает ли бабке лекарств, не умерла ли она за ночь, и «не шуми, Рома, она спит».

Он перестал ходить в школу.

А потом мать пришла, забрала документы и отвела в новую — с улыбкой, с выдуманной историей: «Болел… нервы… лечение не закончил…».

Директриса кивала, сочувствуя.

А Рома стоял молча, чувствуя, как его прошлое катится за спиной, как чемодан с надписью «опасно».

Он знал — не он первый.

Слышал про пацанов, которые просто исчезли: повесились в гараже, выпрыгнули с балкона, выпили что-то в подвале.

Всё из-за того же: слова, взгляды, «ты не такой, как мы».

Но он… обошёлся.

Не потому что стал сильнее.

А потому что в последний момент перед прыжком в пустоту — передумал.

Может, из-за рисунка, который так и не закончил.

Может, из-за песни, которая вдруг сыграла в наушниках.

А может — просто потому, что не хотел, чтобы его последним воспоминанием был смех тех троих.

Рома всегда был тихим.

Не «тихим-тихим», а тихим-невидимым.

В классе — как тень.

Не участвовал в стенгазетах, не бегал за учителем с вопросами, не смеялся слишком громко.

Зато рисовал.

Всегда. Везде.

На полях тетрадей, на обложках книг, на салфетках, на ладони, когда было особенно тяжело.

Для него рисунок — не хобби.

Это язык.

Если одноклассница выглядела подавленной — он рисовал: три линии — профиль, завиток волоса, штрих брови, контур рта, и — капелька у глаза.

Больше ничего.

Но она понимала: «Ты грустишь?»

Он дарил шаржи — не издеваясь, а ловя суть: кто-то смеялся громче всех — и у него на рисунке глаза сияли, как фары.

Кто-то прятался — и на бумаге его лицо едва угадывалось за тенью.

После ухода из старой школы он сменил телефон. Удалил аккаунты.

Вычеркнул прошлое — как неправильный набросок.

Дома — всё по привычке.

Открыл форточку — воздух спёртый, пахнет лекарствами и старостью.

Проверил квартиру:

холодильник — полный, стирка — в ванной, а ходунки — снова на кухне, у плиты. Бабка забыла опять.

— Рома! Это ты? — донёсся дрожащий голос из спальни.

— А кто, блядь… — буркнул он себе под нос, но тут же, громко, чётко:

— Да, баб! Это я!

Зашёл в спальню.

Открыл балкон, приподнял раму — свежий воздух ворвался, как спасение.

Накрыл её одеялом под горло — она ворочалась, бормотала что-то про «дождь» и «маму».

Вынес горшок из-под стула-туалета.

Убрал тарелку со столика — остывшая каша, кусок хлеба, чайник без воды.

Рутина.

Но в ней — единственное, что ещё связывает его с жизнью: забота.

Даже если это забота о старой, забывчивой женщине, которая, может, и не знает, кто такой её приемный внук на самом деле.

Тем временем Андрей вернулся домой — в тёплую, светлую квартиру, где пахло свежей выпечкой и свободой.

Но внутри — беспокойство.

Впереди — рутина: уроки, зубрёжка, контрольные.

До зимних каникул — полтора месяца.

А если завалить — праздник испорчен.

Минимальные усилия — но время всё равно уходит.

Он сел за стол, открыл тетрадь…

И ничего не пошло.

Мысли — только о Ромке.

Зачем я это сделал?

Как обычно — включил «цирк Андрея»: шутки, роли, дипломатия, абсурд.

Шокировал парня, который и так на грани.

Но… не отпустило.

Зачем он мне? Подарок? Макдоналдс? Картинг?

Да хрен с ним, со всем этим. Он же не просил.

А гомосексуализм… Могут увидеть — и начнётся.

Шёпот. Пересуды. «Дрон теперь тоже…?»

И всё же —

Он не выделывался. Не приставал. Просто был.

И за это — распяли.

Андрей вспомнил запад: свадьбы, парады, Элтона Джона с мужем…

И вдруг — отвращение: «Фу, мерзость».

Но тут же — стыд.

Почему «мерзость»? Он же не трогал тебя. Не лез. Просто… любит по-другому.

Он вздохнул, закрыл тетрадь.

Ладно. Посмотрим, что получится.

Сходим в KFC — подальше от дома.

Поболтаем.

Он хочет отблагодарить — отказывать — значит ударить.

А ему и так…

Да и плохо ему одному сейчас.

Андрей не знал, куда это ведёт. Ему было не всё равно.

Комментарий к Часть 13. Ромка Гад.

    * - грустный змей

** - Дай мне шанс

Мы болтаем без умолку,

И я не знаю,

Что сказать, но, в любом случае, скажу это:

Сегодня ты, как всегда,

Сторонишься меня,

Но скоро я приду за твоей любовью, хорошо?

Дай мне шанс, прими мой вызов!

Ведь я уеду

Через пару дней!

 Часть 14. Колыбельные на ночь. 

    Комментарий к Часть 14. Колыбельные на ночь.

    Something got me started - Что-то заставило меня начать

Наброски

С того дня — случился ещё один слом.

У Ромы не получалось рисовать. Не то чтобы «не вдохновение».

Нет.

Он подходил к мольберту, где почти готовая работа — полуразмытое лицо на фоне тумана, будто кто-то уходит, но не хочет — брал кисть. Или мастихин. И просто стоял.

Как будто рука отказывалась слушаться.

Как будто между ним и холстом — стена стыда: «Ты кто такой, чтобы творить? Ты — никто».

Он забил на «художку».

Пропустил арт-дни на каникулах — сборы юных гениев, где можно было бы показать работы, пообщаться, вдохнуть…

Теперь — только тишина.

И пустой лист. И свет по вечерам не горит. 

Творческий кризис на фоне депрессухи, — скажут взрослые, если спросить.

Как будто это диагноз. А не крик души, которую заткнули.

Андрей, тем временем, уже почти закончил:

физика — решена, геометрия — проработана, биология — выучена.

Осталась гуманитарка да английский — это можно и в постели, под пледом, с чашкой тёплого какао.

Он отложил тетрадь, потянулся — и пошёл на кухню.

Кулинария для него — не   только хобби но и обязанность.

Он сам настаивал: если не готовит ужин целиком — то обязательно участвует.

Салат, гренки, бутерброды с чесноком, соусы, коктейли для родителей — всё с оттенком личности.

Сегодня — салат.

Но не точно «по рецепту», а по принципу: чувствуешь — заменяй.

Крупно нарезал помидоры — сочные, почти как летние.

Огурцы — хрустящие.

Красный лук — тонкими полукольцами, чтобы не жёг, но давал характер.

Оливки — последние, из банки. Мало, но вкус — в намёке.

Фета — тоже на исходе. Не стал резать кубиками — раздавил вилкой в крошку, чтобы казалось больше, чтобы было «живее».

Заправка — оливковое масло, капля бальзамического уксуса, чёрный перец, щепотка морской соли.

Пока салат настаивался, бросил на сковородку четыре отбивные — не включая огонь. Пусть стоят.

Картошка уже в кастрюле — вода бурлит.

Родители вернутся через полчаса — всё сойдётся.

Вернулся к алгебре — и в ужасе увидел: последние два упражнения переписаны дважды.

Фак.

Придётся выкручиваться.

Но… похер. Позже.

Быстро пробежался по дневнику — всё, что готово, сложил в стопку на завтра.

Выключил музыку.

Взял стакан сока — и пошёл в гостиную.

Прикрутил огонь под картошкой.

Хлеб — в тостер.

Наконец-то — две минуты тишины.

Телефон вибрировал в кармане.

— Шо как.

— Норм. Почти ок. Мелочовка в прикупе — на ночь вместо сказки. А ты?

— Та тоже ок. Родоки пришли, хавают. Пока тихо. Особо не о чём бояться.

— Лягу пораньше. Утром надо заскочить в бассейн — батя машиной. Не жди.

— Ок. Будешь скучать до сна — стучи. Завтра поеду к бабуле после школы.

— Ок.

Андрей криво усмехнулся. "Завтра поеду к бабуле" — ЛОЖЬ. А что поделаешь...

Открыл последний звонок. Новый контакт.

Как назвать?

Роман Годенко…

Гад. Год. Змий. Змей.

Заглянул в переводчик:

Aspid — звучит как «ас-пидор» — нет, не пойдёт.

Snake. Viper. Sad Viper.

Сэд Вайпер.

Грустный змей.

Идеально!

Создал чат. Написал:

— Привет.

Через двадцать секунд:

— Привет.

— Придумал тебе погоняло.

— ?

— Sad Viper.

— ? Грустная змейка? Да ты говорил.

— О, «грустный змей» — значительно хуже.

— Ну что там, надумал?

— Ой, нет, извини. Отдал пока на рассмотрение в профильный комитет, а сам уроки пошёл учить ?

— Так что чуть позже. Пока нет согласованного плана от отдела развития ?

— Ок. Интересно — кто такой «отдел развития»? Папа с мамой?

— Бинго! Видишь, ты уже начинаешь понимать мой детский лепет! Ой, приперлись… из отдела развития! Всё, потом. Бай!

Андрей бросил телефон на диван и пошёл встречать родителей.

На экране высветилось: «ок».

Рома отложил телефон.

Взял планшет, прикрепил чистый лист.

Остановился.

Закрыл глаза.

И — первый штрих.

Постепенно на бумаге появилась змея — свернувшаяся в клубок, голова прижата к телу, будто прячется.

Но не от страха.

А ждёт.

В этот момент из бабкиной комнаты — крик:

— Рома! Рома!

Он вздрогнул — как наказанный — и пошёл.

— Ромочка, дай мне воды, пожалуйста…

— Ба, ну вот же! На столе!

Подал бутылочку, хотя она стояла в рядом.

— Вот спасибо…

Вернулся.

Сменил лист.

Сел.

И вот впервые за две недели — захотелось.

Не «надо». Не «положено».

А — захотелось.

Овальный контур. Линия середины. Глаза — чуть прищурены. Рот — не улыбка, а намёк на усмешку, хитрую, почти коварную.

Постепенно — брови, нос, тени на скулах, лёгкие завитки волос.

Через полчаса с листа на него смотрел Андрей.

Не точный портрет — он ведь был в шапке, шея закрыта, уши спрятаны.

Но по глазам — сразу узнаваем.

По тому, как уголки губ чуть приподняты — будто вот-вот скажет что-то абсурдное, но важное.

По блеску в глазах — живой, неисправимый, настоящий.

Рома поймал себя на мысли:

Я никогда не рисовал мальчиков.

Не потому что «не хотел».

А потому что не было смысла.

А тут — появился.

И вдруг — воображение понесло:

А что, если он обнажён? Какая у него фигура? Рост выше среднего… Но в этом возрасте — всё ещё растёт, угловатый, неровный…

Он усмехнулся себе в усы. Он не знал, что восемь лет тренировок делает с телом мальчика. 

Опустил карандаш вниз — и в правом углу листа начал мелкими штрихами выводить… сверчка.

Короткое туловище. Длинные усики. Ножки, готовые прыгнуть.

Он же трещит не переставая, как сверчок летней ночью!

Болтает чушь — но в этой чуши — ум, эрудиция, странная честность.

Где он это всё набрал? Кто его родители?

Рома усмехнулся.

Точно. Буду звать его — Сверчок.

За окном стемнело.

А в комнате  снова горел свет.

Не только от лампы. А и внутри.

Андрей уже поужинал — картошка с отбивнушками, салат из овощей, тосты с чесноком, которые он сам поджарил.

Родители, как обычно, включили «вечернюю лекцию»: про учёбу, про «жизнь — не сказка», про то, что «веселье — это временно, а диплом — навсегда».

Он кивал, вставлял «однако», «отнюдь», «конечно, понимаю», рисовал радужные картинки будущего: университет за границей, стажировка, работа в крутой фирме…

Всё — как по сценарию.

Главное — не спорить, не злить, не вызывать тревогу.

Сославшись на «надо повторить перед сном», ушёл к себе.

В кармане — обещанные и "заработанные" на выходные деньги, в голове — чёткий план:

суббота утром — шоппинг, потом заехать к бабушке, а вечером… вечером — свобода.

Закрыл дверь, скинул носки, забрался на кровать с ноутбуком.

Открыл чат с Ромой.

— Привет.

Пауза. Пальцы замерли над клавиатурой.

Потом — быстро, с азартом:

— Я снова тут. Есть решение совета. Завтра с 15:00  свободен до вечера. Давай сходим в KFC?

Через минуту — ответ:

— Привет. Предлагаю поехать в какой-нибудь ТРЦ подальше. В «Дрим» на Южном, например. Там фудкорт, KFC и чё хошь.

Андрей усмехнулся.

— В «Дрим»? Метро рядом.

— Да. Главное — подальше от всех.

— О!! Это тема, — вырвалось вслух.

В голове мгновенно заработал двигатель: а если… а если устроить не просто встречу, а целое задание?

— Всё. Ты теперь мой агент. Позывной — Вайпер.

— Понял. Игра такая?

— Завтра ровно в 16:00 вам необходимо явиться в ТРЦ на Южном. Пройдите внутрь через вход, тот, что ближе к метро, с непонятным названием «Люговаиа».

Он набирал текст, чуть прикусив губу от удовольствия.

— Стойте внутри, недалеко от входа. Не делайте вид, что вы кого-то ждёте. Лучше разглядывайте прилавок с сувенирами или что там.

Пауза. Он представил Рому — напряжённого, серьёзного, сжавшегося в комок от тревоги.

Надо было разрядить.

— К вам подойдёт мужчина, загримированный под пацанчика лет тринадцати-четырнадцати, ахуитительной красоты.

?

— С невозмутимым видом он спросит: «Как пройти в библиотеку?»

На что вы, не моргнув глазом, ответите:

«Не охуел ли ты, пацан? Какая, в сраку, библиотека?»

Отзыв на пароль будет такой:

«Хорошо, дядя. Пойдёмте искать вместе.»

Рома ответил одними смайликами:

— ????

Андрей засмеялся — тихо, в подушку.

Этот парень… он ловил игру. Не боялся.

— Ладно, на сегодня, пожалуй, хватит. Не хочу утомлять. У тебя завтра тяжёлый день.

Он сделал паузу, потом добавил с лёгкой издёвкой:

— Ублажать малолетнего пизденыша — опыта ведь нет же. ?

Всё. Ушёл. ?

— Пока.

— Тебе — колыбельная на ночь, — написал Андрей уже почти в дверях. — Оперативные материалы для ознакомления. По прочтении — сжечь!

Don't call me crazy, this time tomorrowYou lead me, I'll followI got the tables, I bought the bottlesSooner or later he'll Be walking away, I got something to say to himSooner or later he'llSee what's inside, I've put something away for himMan, I'd do anything for him**

Он закрыл ноутбук, выключил свет.

За окном шуршал ноябрьский ветер, где-то вдали с шумом проехала машина.

В груди — лёгкость, почти радость.

Не от предвкушения встречи.

А оттого, что кто-то, наконец, откликнулся на его странный, нелепый, честный мир — и не ушёл.

А Рома читал и пытался понять. Он принял игру.

ОН лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, но глаза были открыты.

Телефон лежал на груди — экран всё ещё светился, как уголь в пепле.

Сообщение от Андрея: «Колыбельная на ночь. По прочтении — сжечь!» — и прикреплённый трек.

Он нажал ссылку. Открылся Ютуб.   

Первые ноты — тихие, будто кто-то осторожно стучится в дверь.

Потом — голос.

Хриплый. Уставший. Но не сломленный.

Don’t call me crazy, this time tomorrow…

Рома замер.

А ведь завтра… мы увидимся.

Он представил: вход в ТРЦ, толпа, шум.

Андрей — с его дурацкой улыбкой и ещё более дурацким паролем про библиотеку.

И — он придёт.

Не из жалости. Не «потому что надо».

А потому что хочет.

You lead me, I’ll follow…

Кто ведёт? — мелькнуло в голове.

Неужели… я?

Он — замкнутый, напуганный, тот, кто месяц не брал в руки карандаш?

А этот — яркий, быстрый, будто родился уже с готовой репликой на всё?

Но в голосе — не подчинение.

А доверие.

I got the tables, I bought the bottles…

Рома усмехнулся.

У него, наверное, и денег-то может не хватить на шпионскую деятельность.

Но при этом — он купил всё.

Время. Внимание. Безопасность.

Пространство, где можно просто быть.

Sooner or later he’ll…

Be walking away…

Сердце сжалось.

А вдруг завтра — последний раз?

Вдруг он поймёт, что я — не «агент Вайпер», а просто… Ромка.

Тот самый, которого гнали из школы.

Тот, кого родители «сбагрили» бабке.

Тот, кто неделю не мог нарисовать даже контур лица.

I got something to say to him…

Что он хочет сказать?

Рома вдруг понял: он уже сказал.

Каждой шуткой. Каждым «Сэд Вайпер». Каждым «не пизди, я же вижу».

Он сказал: «Ты имеешь право быть здесь. Ты имеешь право быть собой».

Sooner or later he’ll…

See what’s inside…

А что внутри у Андрея?

Рома не знал.

Но в этом голосе — не ложь.

Там — что-то спрятанное.

Что-то, что он «приберёг».

I’ve put something away for him…

Для него.

Не для «спасённого». Не для «бедолаги».

А для Ромы.

Man, I’d do anything for him…

Рома закрыл глаза.

«Любое безумие…»

Он вспомнил, как тот встал между ним и тремя пацанами в раздевалке.

Как потом назвал его человеком.

Как придумал целую игру — только чтобы он не чувствовал себя должником.

Это не дружба.

Это не жалость.

Это — выбор.

Теперь впервые — он не чувствовал себя ошибкой.

Он чувствовал себя… нужным.

Трек закончился.

Тишина легла на комнату, как одеяло.

Рома выключил телефон.

Положил его на тумбочку.

Потом встал, подошёл к столу — и взял карандаш.

На чистом листе начал рисовать:

не змею.

не сверчка.

А руку, протянутую сквозь толпу.

И внизу — мелкими буквами, почти шёпотом:

«Не называй меня сумасшедшим. Завтра в это время…»

Он не сжёг это.

Он положил лист в тетрадь — между страницами, как талисман.

Потому что некоторые сообщения нельзя сжигать.

Их надо беречь.

Было далеко за полночь.

Дом спал.

Даже фонарь за окном погас, оставив лишь тусклый свет экрана телефона.

Андрей лежал на спине, одной рукой прикрыв глаза, другой судорожно сжимая край одеяла — будто боялся, что тот вот-вот ускользнёт.

Мысли не давали покоя: карусель из а вдруг, надо было и отголосков Роминого голоса: «Ты единственный…»

И тут — из плейлиста, оставленного на случайном порядке, — песня, которую он знал.

The wise man said just raise your handAnd reach out for the spellFind the door to the promised landJust believe in yourselfHear this voice from deep insideIt's the call of your heartClose your eyes and your will findThe way out of the dark ***.

Тихое пианино. Голос — уставший, но тёплый, как старое дерево у камина:

Мудрец сказал — просто подними руку...

И протяни её к заклятью...

Найди дверь в землю обетованную...

Просто поверь в себя...

Андрей не шевельнулся. Но внутри — что-то расслабилось.

Услышь этот голос из глубины...

Это зов твоего сердца...

Он чуть не рассмеялся. Поверить в себя?

Он целыми неделями играл роли — шута, дипломата, героя, клоуна — лишь бы мир не заметил дрожи под маской.

Но здесь, в темноте, без зрителей…

Было некого обманывать.

Закрой глаза — и ты найдёшь...

Путь из тьмы...Он закрыл глаза.

Не молился. Не строил планов.

Просто… слушал.

И тьма перестала быть ловушкой.

Она стала пространством — местом, где можно расти, спотыкаться, становиться.

Карта не нужна.

Нужен лишь следующий шаг.

И, может быть — просто может быть — смелость сделать его с поднятой рукой, не в знак сдачи, а в знак приглашения.

Самому себе. Жизни. Всему, что впереди. Речь здесь не о магии.

А о воспоминании.

О том, что заклятье никогда не было где-то снаружи.

Оно всегда было тихим «да» под гулом сомнений.

Той самой рукой, которую ты наконец решаешь поднять —

не ради спасения, а ради начала.

    Комментарий к Часть 14. Колыбельные на ночь.

    * арт-дни в художественной школе. Ряд меропрятий во время каникул. Выставки, мастерклассы, кокурсы и т.д.

** Я заказал столики, я купил вина.

Рано или поздно 

Передумает, мне есть, что   сказать,

Рано или поздно 

Увидит, что внутри, что я припрятал для него,

Чел, я бы сделал все ради него

*** Send Me an Angel  - Scorpions

 Часть 15. Справка о встрече с агентом ? 

Иногда дружба начинается не с «привет», а с паузы между «я боюсь» и «но я пришёл».

Особенно когда один уже привык быть тенью,

а другой — шумом, который не даёт этой тени раствориться.

Им ещё предстоит понять:

не каждый, кто протягивает руку, хочет спасти.

Иногда он просто говорит: «Я вижу тебя. Оставайся».

— Привет.

— Привет. Идём сразу наверх.

Андрей едва успел кивнуть, как Рома уже шагнул вперёд — будто боялся, что если задержится у входа, его «раскусят».

Игра началась, — подумал Андрей с усмешкой.

Он оглянулся — действительно, никто не следит. Но Рома вёл себя так, будто за каждым фонарём — агент в штатском.

— Ты прошёл контрольную точку, — прошептал Андрей, догоняя. — Пароль: «библиотека». Твой ответ: «не охуел ли ты...»

Рома фыркнул, но плечи немного расслабились.

По пути к эскалатору Андрей завёл разговор — тихо, почти вполголоса, как будто они и правда передавали секретные сведения:

— Как тебе песенка?

— Стихи, что ты прислал? Да прикольно… Только не силён я в английском.

— Ты извини меня, — Андрей слегка замедлил шаг, посмотрел прямо, — что я так тебя гружу. Просто не могу иначе. Привычка — нравится болтать. Хотя не всем это по нраву. Просто скажи: «Заткнись», если надоем. Хорошо?

Рома усмехнулся — не насмешливо, а с лёгким облегчением, будто ему самому было неловко от тишины.

— Да ладно, пока терпимо. Там посмотрим. Я не мастак болтать… Мне бы послушать. Да нарисовать.

— Да ты художник?

— Типа того.

— Ну да! Это ж ты всё в школе рисовал… Я помню.

Они уже подходили к фудкорту — яркие вывески, гул голосов, запах жареного цыплёнка и картошки.

Андрей огляделся, нашёл KFC, и они встали у стойки.

— Ты бери, — сказал Рома, отступая чуть назад. — Я не в курсе, что у них новое…

— Ладно, — Андрей усмехнулся. — Командир на связи. Докладываю: берём две баскета с курицей, две порции картошки, два лимонада и… вот этот странный салат с кукурузой.

Он повернулся: — Тебе норм?

Рома кивнул — быстро, будто боялся показаться придирчивым.

Когда их заказ поставили на поднос, они нашли столик в углу — у самого окна, подальше от прохода, где можно было говорить, не напрягаясь.

Рома сел первым, прижал рюкзак к ногам, как щит.

— Давай здесь.

— О, норм.

Андрей распаковал бумажные коробки, выложил салфетки, передал Роме соус — «бери, это для храбрых».

Тот улыбнулся — едва заметно, но глаза ожили.

— Ну что, о чём беседу беседовать будем? — спросил он, ковыряя картошку вилкой.

— Ну ты же говоришь, что не мастак болтать… — Андрей откусил крылышко, с наслаждением закатил глаза. — Ничего, я прикрою.

— Вот, вот.

— Если серьёзно… — Андрей наклонился вперёд, локти на стол, голос стал мягче. — Про себя я могу болтать бесконечно. А вот про тебя… Хотелось бы побольше узнать.

Рома замер. Потом — тихо, почти резко:

— Послушай, Андрей… Ты уверен? Что тебе нужно это знать? На хрен оно тебе?

— Ну… — Андрей пожал плечами, но глаза не отводил. — Я человек любознательный. И потом… Не каждый день старший пацан предлагает свою дружбу.

— Позволь… — Рома покачал головой. — Я дружбу не предлагал. Дружить со мной — опасно. Тебе же хуже. Я просто хотел отблагодарить…

— Ну вот, пошла официальная часть, — перебил Андрей, но без раздражения — скорее, с лёгкой грустью. — Хорошо. Просто расскажи о себе. Может, ты офигительный весь такой? Ты ведь рисуешь? Вот. Расскажи. Не волнуйся — я буду подсказывать! — Он улыбнулся, пытаясь разрядить напряжение, которое уже висело между ними, как дым.

Рома посмотрел в окно — за стеклом мелькали прохожие, фонари, первый снег. Потом — тихо, будто сам себе:

— Ну, смотри, пацан… Почему бы нет. Сейчас я вообще один. В телефоне — дай-то бог три контакта. Третий — твой. А первые два — мать и отчим. Представь себе. Пару дней в новой школе побывал… Вот такие дела.

Андрей чуть не произнёс вслух: «Находка! Я заменю тебе весь мир!» — но сдержался. Слишком громко. Слишком быстро.

Вместо этого — просто:

— Прекрасно. Может, это то, что тебе нужно. Right now.

— Не сходи с ума, — Рома фыркнул, но в глазах — не отрицание, а надежда. — У нас нет ничего общего. Тебе просто быстро надоест.

— Проверим? — Андрей наклонился ближе. — Вот смотри: час поели, посидели, поболтали. Потом я попрошу тебя отвезти меня на аттракционы… А потом — что у тебя на вечер?

— Вообще-то… — Рома опустил глаза. — Работы выше крыши. Собираюсь поступать. В художественно-промышленный. Только портфолио надо иметь… А у меня оно не готово. Хотел картину закончить — пару недель не мог подойти. Вот и не идёт… И всё! А сейчас, когда заканчиваю — по мелочам… Рука не лежит. Вчера только чуть рисовал. Раньше — вообще не мог даже карандаш в руки взять.

— Уже интересно! — вырвалось у Андрея. — Я обожаю искусство. Живопись. Музыку. Можешь мне показать свои рисунки?

— Ну… — Рома замялся, потом пожал плечами. — Если уж так сильно захочешь — конечно, покажу.

— Пиздец! — Андрей аж присвистнул, потом тут же прикрыл рот ладонью. — Ой, надо потише… У нас уже складывается отношения: я тебе голову морочу, а ты мне рисунки показываешь. Это успех!

— Ну ты валишь, блин…

— Так я предупредил! Надоем — просто говоришь «заткнись». Окей?

— Хорошо.

— «Заткнись»… — повторил Андрей, как пароль, и на миг замолчал, давая паузе осесть. Потом — твёрдо: — Вечером идём к тебе. Смотреть «живапи́сь». Окей?

— Прям всё и сразу?

— Ну… прямо уж всё — нет. Но близко.

Рома рассмеялся — впервые по-настоящему, без напряжения.

— Да ты старый дед, бурчишь. Так что у нас по времени?.. Боже, уже семнадцать с мелочью!

— С учётом дороги… — Андрей прикинул. — Где-то у нас три часа остаётся. Я вообще не спрашивал: до скольки ты свободен?

— Свободен, как ангел… Только гири у меня на ногах.

— Капец, прям стихи!

— Ну давай на твои аттракционы, — сказал Рома и встал.

Они прошли в зал — мигающие огни, звон колокольчиков, детский визг. Остановились у ряда автоматов.

— Ну что тебе больше нравится? — спросил Рома, глядя на Андрея.

Тот замер на секунду. Потом махнул рукой:

— А знаешь… Ну их на хрен! Ещё успею накататься. А вот картины мне не каждый день показывают. Приглашай! Да и денег сэкономим.

— Ну, как знаешь… Было бы предложено.

— Не-не… — Андрей усмехнулся, уже направляясь к выходу. — Это не интересно.

И в этом «не интересно» — всё:

он выбрал не аттракционы. Он выбрал его.

А всё остальное — даже игра в шпионов — было лишь способом сказать:

«Ты можешь быть собой. Я подстрахую».

По дороге домой, на пересадочной станции, когда толпа расступилась и осталась лишь серая плитка перрона да гул приближающегося поезда, Рома вдруг остановился и тихо сказал:

— Самое противное — то, что мы должны ныкаться.

Он говорил, глядя не в глаза, а в пол, будто боялся, что слова сами по себе — уже преступление.

— Не можем мы… так вот просто взять и идти, за руки взявшись. В обнимку. Это ужасно.

Он помолчал, потом — почти шёпотом:

— Извини, дружище… давай в разные вагоны. И на выходе — на дистанции, ок?

Андрей кивнул, не обидевшись. Он понял: это не недоверие. Это осторожность, выстраданная до дрожи в коленях.

— Адрес я тебе скажу… — продолжил Рома, уже увереннее. — Вот: на выходе из метро — с левой стороны — оранжевая высотка. Заходишь во дворик, поднимаешься… первое парадное, последний этаж. Квартира справа — 69.

— Понял, — усмехнулся Андрей. — Ну как классно, ангел. Поселился ближе к небесам?

— Да может… — Рома улыбнулся, но тут же добавил: — И ещё у меня там бабка живёт. Но она не опасная. Она у себя в комнате сидит и не помешает. Я только её уложу — и всё.

Добравшись окольными путями — будто проверяя, не преследует ли их тень прошлого, — они наконец оказались у двери.

Квартира оказалась просторной, почти не по-украински светлой: две комнаты, но по сути — студия. Гостиная сливалась с кухней-столовой в единое пространство — метров тридцать, не меньше. Огромное окно тянулось от пола почти до потолка, и за ним — город.

Темнота. Огни домов, как звёзды, упавшие на землю. Проспект внизу — река из фар, мчащихся в никуда и везде сразу. Андрей замер у окна, ощущая, как в груди разливается тихое восхищение.

А потом — стены.

Он включил верхний свет — и ахнул.

— Охренеть…

На стене напротив — ангел.

Высокий, вытянутый, будто стремится вверх даже в рамках холста. Крылья — расправлены, лицо — напряжённое, почти страдающее.

А к лодыжке — прикована гиря. Тяжёлая, чёрная, с цифрами, будто из старого спортзала.

Она волочится по земле, не давая взлететь.

На другой стене — космос.

Чёрно-белый, странный. Горизонт — не линия, а цепь огромных овалов, словно инопланетные монолиты. За ними — звёздное небо, планеты, туманности.

А в самом центре — крошечная фигурка в длинном балахоне с капюшоном, идущая по пустыне в основном, таком же овале, тольео лежащем горизонтально. От неё — тень, длиннее, чем весь пейзаж.

В углу — мольберт, накрытый тканью.

Рядом — стеллаж с холстами разного формата: портреты, сцены, лица с характером, с историей под кожей.

Андрей не тронул ничего. Ждал.

Рома, тем временем, несколько раз прошёл из кухни в спальню, потом в ванну — укладывал бабку, наводил порядок, снимал с себя слой тревоги.

Наконец, вернулся, распахнул руки — как будто сбрасывал невидимый рюкзак.

— Всё. Я свободен до утра.

Андрей кивнул на картину с ангелом.

— Это ты чё? Реально летишь.

— Ну да… типа того.

— Крутяк. Ничего не скажешь. Прям по-настоящему.

Он перешёл к космосу.

— А это что за фигня?

— Слушай, сам не знаю, как объяснить… — Рома подошёл ближе, голос стал тише. — Просто какие-то ассоциации накрыли. Может, фильм смотрел. Или приснилось. Бесконечность. Хаос. Но всё повторяется — эти тарелки одинаковые…

— О, я такие приколы обожаю! — воскликнул Андрей. — Когда на стене — что-то грандиозное, а где-то — крошечная деталь. Вот этот путник… Он как изюминка!

Он повернулся, глаза блестели.

— Я бы такую штуку повесил у себя!

— Типа изюминка, да.

— Ну давай, покажи ещё!

— Давай. Садись!

Андрей устроился на огромном диване у окна — так, чтобы город был за спиной, а искусство — перед глазами.

Рома раскрыл складной мольберт, поставил его прямо перед гостем и — как дирижёр — вынес первый холст.

На нём — молодой буддийский монах в оранжевых одеяниях.

Одной ногой — на скейтборде, другой — на земле. Рука придерживает доску.

— Прикольно! — засмеялся Андрей. — Типа монахи, а покататься тоже хочется. Ничто человеческое им не чуждо, да?

— Примерно да, — кивнул Рома. — Но присмотри́сь к лицу.

Андрей наклонился вперёд, почти касаясь холста.

— Оно какое-то… неестественное.

— Попробуй разделить лицо на верх и низ. Мысленно. Или закрой рукой.

— Ну… — Андрей прикрыл нижнюю часть ладонью. — Вроде как хочет улыбнуться. Миг перед улыбкой.

— Точно. Глаза — радуются. А рот — сдерживает. Будто не может позволить себе радоваться. От катания на скейте.

— Сверху — улыбка, снизу — запрет. Он же монах! — Андрей вспомнил. — Я такое в кино видел: пацаны в рясах до пят играют в футбол. С крестами на груди. Капец, умора!

— Интересно… — задумался Рома. — Идея для работы.

— Дарю! — махнул рукой Андрей. — И не забудь — 15%!

— 15% чего?

— От продажи! Очень деньги нужны.

Рома рассмеялся — и это было лучшее, что Андрей слышал за весь день.

Следующие холсты шли один за другим:

— бедуин в тёмной чалме с трубкой в зубах, лицо — будто вылеплено из глины;

— старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта чужой жизни;

— девушка в пёстром сари, с взглядом, полным тайны.

Когда картин стало меньше, Рома спросил:

— Есть ещё графика. Просто рисунки, наброски… Не знаю, тебе будет интересно?

— Чувак, — Андрей покачал головой, — всё круто. Придраться не к чему. Я просто в ах***е, честно. Давно не ходил на выставки. Да и вообще… Надо сходить! Ты сводишь меня? А у тебя были выставки?

— Да нет… — Рома отвёл взгляд. — Так, в школе. Среди прочих, в художке…

— Не-а, ну такое надо людям показывать! А ты продаёшь картины?

— Да нет… — голос стал тише. — Это вообще отдельная тема. Рисовать и продавать — это разные вещи. Очень сложно.

— Ну всё же — надо пробовать! Надо фоткать, выставлять куда-то… Хотя бы в интернет. Есть же сайты!

Рома вздохнул, провёл ладонью по волосам — тот самый жест, когда усталость перекрывает даже талант.

— Да есть полно всего… Надо этим заниматься. Пока некогда. Я в школе учусь. Надо закончить. Надо поступить. Бабка — как гиря у этого ангела.

Он помолчал. Потом — тихо, почти стыдливо:

— И с этой темой… моей… пока проблема. Короче, кринж.

Андрей не стал спорить. Просто кивнул.

Потом — осторожно, как будто спрашивал разрешения:

— А вот эта… накрытая… Это та, что ты говорил? Недоделанная?

— Да… — Рома подошёл, снял ткань. — Хотя что там… Почти всё готово.

Под покрывалом — холст.

На нём — мальчик.

На квадратном холсте — не картина. Это барельеф, вырванный из плоти мира.

Фигурка ребёнка, сидящего на корточках, укрытая капюшоном. Глаз не видно — только нижняя часть лица, едва касаемая светом. Руки обвили колени, пальцы теряются в тени. Всё — крупными, почти грубыми мазками. Прямоугольными. Будто не кисть, а рука самой тьмы вдавила образ в лилово-оранжево-серый фон.

И при этом — живое.

Не просто рисунок.

А дыхание.

— Вау… бесподобно, — выдохнул Андрей, не отводя глаз. — У меня нет слов… Продолжай! Опять ты!

Он подался вперёд, касаясь воздуха над холстом, будто боялся спугнуть.

— Интересно, а как это вообще? Краска же должна держаться… Это же не просто слой — это рельеф!

Он обернулся к Роме, глаза горят:

— Охренеть… Никогда ничего подобного не видел! Как это делается? Это же не кисть?

— Мастихин, — тихо ответил Рома. — Есть такой инструмент.

Он подошёл к стеллажу, достал свёрток — тряпица, внутри — кисти, лопатки, совочки из металла. Развернул на стуле.

— Круто! — Андрей подскочил. — Прямо как мини-лопатки! Я хочу посмотреть, как ты это делаешь! Пригласишь ещё раз? Блин, я ведь тоже мог бы рисовать! Это так круто!

— Ну… такое…

— Какое «такое»?! — Андрей уже строил планы. — Давай, я приду во вторник или в четверг вечером. Ты будешь рисовать в это время?

Рома замялся. Потёр висок.

— Посмотрим… Сейчас не знаю. Уроки, бабка… И родители могут приехать. Хотя всегда предупреждают. Сюда — только по воскресеньям, с утра. Сегодня были, завтра не приедут.

— Так нормально! — махнул рукой Андрей. — Обычное дело. Я всегда пробиваю своих по телефону, когда хочу дома что-то замутить или свалить, когда должен быть дома. Обычная жизнь подростка.

— Ну да… — Рома усмехнулся. — Приходи. Чёрт с тобой… Золотая рыбка.

— Я принесу хавчик. Я не халявщик.

— Да точно… — вдруг спохватился Рома. — Я тебе даже ничего не предложил! Воды или сока хочешь? Из пакета — апельсиновый, яблочный.

— Давай апельсиновый. Спасибо.

— Держи.

Андрей сделал глоток, огляделся.

— Так что у нас ещё есть посмотреть?

— Та осталось мелочь… Вон в папке.

Андрей схватил огромную папку, расстелил листы по дивану, опустился на колени перед ними.

Наброски. Эскизы. Обрывки мыслей.

На одном — змейка, незаконченная.

На другом — рука, сжимающая карандаш.

А потом — он.

Портрет.

Его лицо.

— Ни***** себе! — вырвалось у Андрея. Он застонал, как от удара. — Вот это да! Это когда ты уже успел?!

— Так… вчера. Как раз когда болтались с тобой.

— Охренеть… — Андрей поднял глаза. — Меня вообще в жизни никто никогда не рисовал. Я в шоке! И классно получилось! Спасибо!

И тут — бросился вперёд, обхватил Рому за плечи, прижался всем телом — грудью, щекой, ладонями, будто боялся, что тот исчезнет.

Рома замер.

Когда он в последний раз кого-то обнимал?

Месяца три назад — Илья.

А до этого — никто.

Но сейчас…

Сейчас — тепло.

И приятно.

Очень.

Андрей не спешил отпускать.

Пауза затянулась.

Слишком.

Когда они наконец разъединились — в комнате повисла неловкость, тонкая, как нить.

— Да что ты… — Рома попытался шутить, похлопал по плечу. — Я всё рисую. Всё, что вижу.

Он сделал паузу, тихо:

— А ты… просто яркая вспышка на небосклоне моей пропащей жизни. Луч света в тоннеле.

— Вот тебе сюжет! — оживился Андрей. — Тоннель. А в конце — лицо. Или контур. Что-то такое…

Потом — резко:

— Подари.

Не просьба. Требование.

— Я всё. Мы в расчёте. Больше ничего не надо. Лады?

— Да что там… Бери. Это полчаса работы.

— Спасибо.

Андрей наконец отпустил, но не отошёл. Посмотрел прямо в глаза — требовательно, почти болезненно.

Будто ждал: «Теперь твоя очередь».

Рома отвёл взгляд.

Подошёл к полке, взял пластиковый конверт, аккуратно вложил туда рисунок и — официально, как дар:

— Держи.

— Ура! — воскликнул Андрей. — Первая работа продана! Бедный художник спасён! Бизнес стартовал!

Он прижал конверт к груди.

— Для меня — честь быть первым покупателем гениального художника!

Глаза заблестели.

— Прикинь: ты помрёшь, а я в старости буду владеть шедевром. Выставлю на аукцион — лот пойдёт за миллион! Все будут завидовать!

Он вдруг застыл:

— Надо название! Думай!

— Я уже хотел сказать: «Заткнись»… — усмехнулся Рома. — Но меня это уже начинает забавлять.

— Это прекрасно! — Андрей достал рисунок, вгляделся. — «Мальчик, не закрывающий ротик»?

— Это сверчок, — тихо сказал Рома. — В углу. Это не кузнечик. Сверчок. Это тоже ты.

Он замялся.

— Так… контакт твой подписан. Я тебе не сказал.

— Но правильно! — Андрей засмеялся. — Мальчик-сверчок! Ты трещишь без умолку — вот и получился!

Пауза.

— Можно ещё назвать… «Контакт». Первый контакт. Контакт номер один.

Он аккуратно убрал рисунок в папку, положил на диван.

В голове мелькнуло: «Пора домой?»

Но время — ещё полно. И сердце — не отпускает.

— В общем, люди… Всё суперово! Гран мерси! Насмотрелся картин — капец, как я теперь буду с этим жить?

Он поднял глаза:

— Можно… как-нибудь ещё?

— Да, конечно! — Рома улыбнулся. — Спасибо тебе… Ты буквально спас меня. Звони. Приходи, когда хочешь.

— Ну всё… Пойду я.

Андрей собрал конверт, направился в прихожую.

Пока одевался, продолжал щебетать:

— Вообще хата супер! Я на первом этаже живу, а ты — на последнем! Хотел бы днём посмотреть виды из окна.

— Придёшь — посмотришь.

У двери Андрей расставил руки — призыв.

— Ну что, обнимашки на прощание?

Рома подошёл.

Андрей снова обхватил его, прижался, посмотрел в глаза — ища.

Где эта искра?

— Ну что, гудбай, кис? — выпалил вдруг. — И я пошёл?

Рома опешил. Брови дёрнулись.

— Да кстати… — Андрей будто только сейчас вспомнил. — Чёт я сразу и не сообразил… Кто ты по зодиаку? Когда у тебя день рождения?

Рома нахмурился.

— А какое сегодня число?

— 11. Очень красивая комбинация — 11/11! Надо желание загадать! Я уже.

— Да прикол получается…

— Какой прикол?

— Вот такой… 11/11 — мой день рождения.

Андрей замер.

Потом — взрыв.

— П*****ц! Да ёб жешь вашу мать!!!

Он сорвал шапку, швырнул об пол, упал на колени и начал бить предплечьем по плитке, будто в припадке:

— П*****ц какой-то! Что же творится в этой жизни?! Что за день такой?! Просто лютый пиздец!

Рома стоял, как вкопанный.

Вытаращился. Молчал.

— Ты что, забыл, когда у тебя день рождения?! Ты крейзи-псих?!

— Ну чего ты… — Рома пожал плечами. — Какой такой день рождения? С кем мне его праздновать?

Но потом — тихо:

— Хотя… видишь? Сам того не желая… день рождения и получился. Мы сходили… и вот. Случайно.

— Так! Я пока никуда не уйду!

Он резко сбросил куртку на пол, скинул кроссовки и, схватив Рому за руку, потащил в гостиную.

Из спальни — голос:

— Рома! Что случилось? Что за шум?

— Всё нормально! Музыка играла! — крикнул он, не останавливаясь.

Андрей, уже у холодильника, обернулся:

— Бухло есть? Вино? Водка?

— Что-то есть…

Рома достал початую бутылку водки — треть осталась. Пакет сока. Потом — бар: запечатанный коньяк, бутылка красного вина почти пустая.

— Давай, давай, — махнул Андрей. — Мне — вино. Тебе — водку с соком.

— Да идиотизм какой-то… — пробормотал Рома, смешивая. — Совсем из головы вылетело… Не собирался ни с кем праздновать. Утро — приехали родители, что-то пролепетали: «Возьмись за ум», денег сунули… Даже не обнялись. Ушли. У них шок от моего каминг-аута! — оправдывал своих Рома.

— А родной отец?

— Есть… Где-то. Свалил в Голландию, кажется. Или Бельгию. Художником был. Связи — ноль. Я совсем маленький был… Совсем не помню.

— Отчим?

— Ну… отчим меня на дух не переносил. Теперь — ненавидит. У него дочь, моя сводная сестра. Бабка — его мать, а не моя. Они — в другой квартире. А я — здесь. С чужой бабкой.

Он горько усмехнулся:

— Это была наша квартира. С мамой. Теперь — такой компот…

Андрей поднял бокал. Лицо — серьёзное.

— Давай за тебя чиркнём. Попробую без понтов.

Он сделал паузу.

— Не знаю, что такое счастье. Но уже понял: одному — не кайф. Даже если всё есть, но не с кем делить.

Голос дрогнул:

— Ты сейчас — не в топе. И я не представляю, как можно не отмечать днюху в 16 лет. Это вообще фейл. Даже в тюрьме отмечают — и то лучше.

Он поднял бокал выше:

— Так вот… Если мне удастся хоть чуть-чуть разделить с тобой эту минуту — моё счастье подрастёт.

Глаза — прямо в глаза:

— Ром, будь на коне! За тебя!

Они чокнулись. Выпили.

— О, какой бесподобный букет! — театрально воскликнул Андрей. — Чувствую…Вот чувствую это, скорее всего, Château Lafite 1989-го! Правый берег? Нет… Пожалуй, левый!

— Спасибо, друг… — тихо сказал Рома.

— Боже… — Андрей замер. — Меня назвали другом!

И снова — бросился в объятия.

Рома еле удержал стакан.

Андрей схватил его за шею, начал целовать — в щёку, в ухо, в нос, куда достал.

— Что ты творишь?! Перестань!

— Я и сам не знаю! — смеялся сквозь слёзы Андрей. — У меня нет другого подарка… Только я сам. Получай, Гад!

Ещё один поцелуй — громкий, мокрый.

Потом — отстранился.

Уставился.

Ждал.

Рома замялся. Голос — неуверенный:

— Андрей… ты точно…? Ты же… Ну да. Нет. Ну я… Ты это…?

Андрей не ответил сразу.

Только тихо, почти шёпотом:

— Я не знаю. Никто не знает.

Пауза.

— Слушай своё сердце. Я слушаю своё.

И оно не говорит — уходи. 

Губы тихонько соприкоснулись, остановились на мгновение потом скользнули друг по другу. Еще раз, еще сильнее. Рот приоткрылся, язычок вышел наружу и тут же столкнулся с собратом приветствуя толчком и взаимными движениями. 

И вот одежды начали отлетать в разные стороны. 

Андрей лежал на диване раскинув руки уже топлесс, Рома, нависая над ним целовав шею плечо грудь попутно сбрасывая с себя реглан, футболку потом расстегнул джинсы и стянул на половину с себя. Опускаясь все ниже, покрывал поцелуями последовательно каждый кусочек поверхности с такой нежной розовой кожей без единой волосинки, набухшие маленькие аккуратненькие сосочки кричали меня, а меня еще раз, пожалуйста! 

Положив лицо прямо на пах Андрею, Рома поучаствовал очень твердое желание, затвердевшее и желанное. Он стал на колени перед диваном. Двумя руками схватил за штаны на резинке и все вместе с трусами вниз Андрей инстинктивно помог, упершись пятками в диван тело вытянулось в дугу и штаны сползли вниз сразу ниже колен. 

Бесподобное совершенство наконец то вырвалось на свободу. 

Подобно ангелу прикованного двумя овальными гирьками, как будто пытался подняться выше. Аккуратненький ровненький, как морковочка, с головкой прикрытой почти полностью. Божественно неимоверно. Роме, конечно, эта красота показалась уже детской, но черт возьми ещё недавно он сам был таким! Подтянув поближе к себе, он стянул полностью штаны с ног Андрея. 

Теперь ноги можно расставить пошире поудобней. Рома тихонько смыкнул как по автомобильной антенне, Андрей ойкнул и содрогнулся всем телом как от удара током. Истошный стон нарушил тишину залитой светом комнаты. Ромка заглотил сразу почти все что возвышалось над поверхностью.  Правой рукой Рома уже освободил себя и ласкал с неистовой силой. Андрюха постанывал, меняя громкость. Рома работал не переставая виртуозно меняя режимы и ритм движений.  

И вот он почувствовал, как еле заметная судорога сковала тело, Андрей вытянулся и застыл. Все несколько секунд длился этот первый в жизни юношеский оргазм. И всего одна или две капельки вышли наружу Рома даже не почувствовала заметного объёма просто вкус. Андрей обмяк и мыслить не мог абсолютно, туман и чувство полнейшего удовлетворения и комфорта охватило его. Рома отпустил подопечного и выпрямился стоя на коленях. Он продолжил тихонько двигать рукой зажав в кулаке свой член. Андрей через минуту очнулся приподнялся и сел. Увидев, что делает Рома попросил. 

— Подожди, дай!

Голос вырвался резко — не от нетерпения, а от внутреннего сдвига, будто что-то в груди щёлкнуло и теперь требовало выхода.

Взгляд — сначала мутный от усталости и водки, потом — настороженный, почти звериный.

Он смотрел на Андрея так, будто пытался понять: это всё ещё игра? Или уже что-то другое?

Андрей не стал ждать ответа.

Перескочил через подушку, упал на колени прямо перед диваном — на четвереньки, как зверь, как молящийся, как тот, кто больше не может стоять.

— Иди сюда.

Не приказ. Не просьба.

Призыв.

Рома замер. Потом — тяжело выдохнул, будто выпускал из себя весь страх, накопленный за месяцы.

Сбросил остатки штанов, которые и так уже болтались на лодыжках, и одним прыжком — запрыгнул на диван, как будто возвращался на свою территорию.

Андрей поднял глаза.

В них — не похоть.

А жажда прикосновения, чистая, почти священная.

— Ложись, — сказал он тише, почти шёпотом.

И Рома лёг.

Не потому что испугался. Не потому что согласился.

А потому что сдался — не миру, не себе, а этому моменту, который, может, больше никогда не повторится.

Андрей осторожно поднялся на диван, колени по обе стороны от бёдер Ромы.

Руки дрожали. Не от алкоголя.

А от того, что всё стало настоящим.

Он не знал, что будет дальше.

Но знал одно:

Это — не игра. Это — начало.

Рома покорно подчинился, будто это он тут впервые занимается сексом а не наоборот.

Андрей прилег рядом, вдоль тела Роми, положил голову на грудь Роме и начал рассматривать. Сначала он бесцеремонно откинул его руку. Потом всей ладошкой просто накрыл член и придавил слегка вниз. Член дрогнул, будто ответил ударом пульса. Андрей обхватил его всей рукой и потянул вверх. Крайняя плоть стала не место наполовину закрывая самое чувствительную часть. Медленно постепенно наращивая темп, Андрей старательно выполнял упражнение. 

Упражнение? 

Да нет это навык движений, наверное, естественен как безусловный рефлекс для каждого у кого есть член. 

Рука уже затекла и плохо слушалась, так и норовила подвести, но Андрей, взяв в волю в кулак…, хотя кулак был занят другим., короче держал темп как мог. Ромка явно кайфовал по давно забытым ощущениям и еле слышно зудел что-то под нос. 

И вот Рома почувствовал приближение оргазма, обхватив кулак Андрея поверх. Придержал, снизив темп движений. И вот наступил апогей, руки полностью остановились и первый выстрел улетел почти в шею, настолько мощным и обильным был выброс… 

Рома уже не стесняясь хрипел и издавал различимый стон. 

Все. 

Андрей аккуратно поднялся, неся пред собой вытянутую руку. Поднялся и стал посреди гостиной.  Широко расставив ноги, он приблизил кисть с растопыренными пальцами и рассматривал. Внешняя поверхность ладони была густо залита. Частично стекало и падало на пол. Андрей вертел ладонью будто хотел рассмотреть и понять, что это было. Он взял пальцем левой руки, потыкал в сгусток как бы проверяя консистенцию. 

Рома очнулся и с умилением наблюдал картину происходящего. Через секунду даже невольно родился сюжет для картины, да, сюжет для картинЫ

КартинУ которой он наблюдал. Посреди комнаты стоял обнаженный мальчик, широко расставив ноги, членик его по-прежнему торчал вверх. Он рассматривал сперму на своей ладошке. Андрей встрепенулся и со словами, «ни хуя себе сходил в КФС», прошел широкими шагами на кухню. В это время Рома взорвался хохотом. Он начал смеяться, корчась на диване, смех перешел в плач, потом опять в истерический смех, Рому колбасило по серьезному. 

Истерика.

Андрей вернулся и, почти не обращая внимание на Рому, начал деловито одеваться будто опытный участник подобных встреч. 

Оделся вышел в прихожую, одел кроссовки, куртку, шапку, подобрал подаренный рисунок и вернулся к двери гостиной. Рома лежал закрыв лицо руками.  

Он задержался, рассматривая тело безвольно валявшееся на полу. 

Полюбовавшись немного и не дождавшись, пока Рома очнется, развернулся и громко сказав "С днем Рождения, Лакки Снейк! Сэд Вайпер умер!" выскочил за дверь.

Капец, 24 этаж, секс на небесах! Как долго этот лифт летит вниз! Понять это может только житель первых этажей. Поток дурацких мыслей захлестнул голову. 

— Пап, Мам, я дома!

Голос прозвучал громче, чем нужно, — будто пытался заглушить стук собственного сердца.

Отец лежал на диване, уткнувшись в телевизор, где мелькали кадры какого-то спортивного повтора. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле — запах чеснока и укропа наполнял кухню.

— Как успехи? — не отрываясь от экрана, бросил отец.

— Наши успехи неоспоримы! — выпалил Андрей, уже снимая куртку.

— Хорошо погулял? Без эксцессов?

— Да! — он засмеялся, но в смехе — лёгкая дрожь. — Наоборот, меня чуть в плен не взяли!

Экспромт. Полный. Но надо было объяснить рисунок. Не прятать его. А повесить — прямо над столом. Чтобы каждый день видеть: «Это я. И я — настоящий».

— В смысле? — отец наконец оторвался от телевизора.

— Ну мы шли, гуляли по Подолу… Там же эти уличные художники, понимаете? Я не выдержал — подошёл, спросил: «Что да как? Что почем?»

Он жестикулировал, будто воссоздавал сцену:

— А она: «Садись — узнаешь». Ну я и сел.

Мама обернулась, вытирая руки о полотенце.

— Девушка такая молодая, студентка, наверное. Стала с меня портрет рисовать. Наши — постояли, посмеялись, пошли. А мне кричат: «Догоняй, как освободишься!» — и начали прикалываться: «Все, попал в плен! На свадьбу-то позови!»

Андрей усмехнулся, но в уголках глаз — нервное напряжение.

— Я говорю: «У меня денег-то особо нет».

Он сделал драматическую паузу.

— А она мне: «Деньги в жизни — не самое главное».

Он вытащил конверт из рюкзака, аккуратно выложил рисунок на кухонный стол — как реликвию.

Мама подошла ближе, наклонилась:

— Похож… Похож! Красавчик!

— Да, — кивнул отец, уже вставая. — Надо в рамку. И на стенку.

— И сколько обошлось? — спросила мама, но без упрёка — скорее, с любопытством.

— Ну она сказала: «Сколько дашь». Я… короче, дал ей сотню.

— Давай, спокойной ночи, меценат, — усмехнулась мама.

— Спокойной ночи, — бросил отец, уже возвращаясь к дивану.

В своей комнате Андрей бросил рюкзак на пол, скинул тапки и упал на кровать.

Открыл учебник истории.

Российская империя. Первая половина XIX века.

Скучно. Мёртво.

Пробежал глазами страницы — иллюстрации, даты, имена.

Через три минуты — захлопнул.

Нет. Не пойдёт.

Встал, включил ноутбук, открыл YouTube.

Набрал: «Россия 1800–1850».

Выбрал ролик — молодой парень с татуировками и очками, говорит быстро, с жаром, как будто сам только что вернулся из той эпохи.

Досмотрел до Крымской войны.

Закрыл ноут.

Лёг.

Потолок — белый, знакомый, спасительно скучный.

И вдруг — мысль, как удар током:

Это получается… я сегодня лишился девственности?

Он замер.

Не в смысле плоти — хотя и это было…

А в смысле целостности.

Того, что внутри — больше не одно.

Что-то сломалось.

И что-то родилось.

Рома…

Имя повисло в голове, как дым.

Тёплый. Горький. Живой.

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку.

Ахуеть…

Спать не хотелось.

Внутри — буря.

Смех, страх, нежность, вина, восторг — всё смешалось в один горький ком.

Ещё справку о встрече с агентом составить…

Он фыркнул.

Потом — тихо, почти шёпотом:

— Сэд Вайпер… Блин, еще справку о встрече с агентом составить...

И улыбнулся.

Сначала — губами.

Потом — всем телом.

Потому что, несмотря ни на что — сегодня он впервые почувствовал себя увиденным.

И этого — хватило, чтобы заснуть.

 Часть 16. Лучший день – это пятница 13-е. 

    Комментарий к Часть 16. Лучший день – это пятница 13-е.

     https://imgur.com/a/oiPigUq

Push the door I'm home at lastAnd I'm soaking through and throughThen you handed me a towel and all I see is youAnd even if my house falls down nowI wouldn't have a clueBecause you're near me andI want to thank youFor giving me the best day of my life andOh, just to be with youIs having the best day of my life and*

Этот день не похож ни на один другой.

Он — как мокрая рубашка после дождя: тяжёлый, промозглый, но настоящий.

И когда ты, дрожа, входишь в дом — тебя не спасает огонь в печи и не греет чай.

Тебя спасает взгляд.

Тот самый, что говорит: «Хорошо, что ты пришел».

Сейчас неважно, что будет завтра.

Потому что сегодня ты пришел и видишь: дом — это не стены, а человек.

Даже если ты сидите в чужой квартире, в тишине, среди рисунков  и одного-единственного рисунка на стене — там, где он, тебе не страшно.

Это — не просто встреча.

Это — возвращение туда, где тебя уже ждали, даже если никто не знал, что ты идёшь.

И лучший день жизни — не потому что всё идеально.

А потому что ты, наконец, не один.

Дождь за окном шёл с утра — мелкий, упрямый, будто не верил, что ноябрь может быть ещё хуже.

В телефоне — короткое:

— Привет.

— Хай, бро! Я сегодня, ок?

— Ок, жду.

Он улыбнулся, пальцы уже скользили по клавиатуре:

— Не ешь без меня, я принесу. Картошка, масло подсолнечное в доме есть?

— Найдётся. Это ты, мать Тереза?

— Хуже. Тебе не повезло. Сегодня пятница, 13-е!

— И что тут ужасного?

— Будешь есть, что дадут.

Через час он стоял у подъезда, рюкзак набит продуктами.

Домофон пикнул. Дверь открылась.

— Блюдо простое, — бросил он, скидывая куртку прямо в прихожей. — Всё очень быстро. А ты пока картохи начисть — штук пять хватит. И ставь варить.

Рома кивнул, уже включая чайник. На лице — та самая лёгкость, которой не было ещё пару дней назад.

Через сорок минут они сидели за столом.

Пар поднимался от тарелок — картошка по-деревенски, яичница с луком, чай.

На столе — бутылка рислинга.

— Та, чёртова печень… — пробормотал Андрей, наливая. — Ну, давай!

— Ой, сопьюсь я с тобой…

— Да брось! По глотку всего! Детское — рислинг, девять градусов.

Он поднял бокал. Глаза — серьёзные, хоть и улыбается.

— Тост за дружбу. Я не волшебник. Я только учусь. Но ради тех, кого люблю, я способен на любые чудеса! За дружбу!

Рома посмотрел на него — долго, почти с болью. Потом тихо:

— Может… за любовь?

— Это потом… — Андрей отвёл взгляд, но уголки губ дрогнули.

Так всё и пошло.

Теперь расклады поменялись.

По вторникам и четвергам Андрей несся со школы как угорелый — Хмель махал рукой, у него тренировка, а Андрей — только домой.

Быстро съедал обед или хватал банку с супом, запихивал в рюкзак хлеб, яйца, что-то готовое — и бежал.

Каждый раз — оглядывался.

Мало ли кто увидит. Мало ли кто свяжет…

Но потом махал рукой: «Да похуй. Отмазку придумать — не бог весть какое искусство».

На людях — никогда.

Ни прогулок в районе, ни кино, ни кафе.

График — жёсткий.

И Хмель…

Хмель всё ещё был там — как тихая, надёжная гавань, которую нельзя покинуть, но и не к которой не прийти.

Андрей ждал.

Ждал, когда в его глазах вспыхнет тот самый огонь — не дружеский, не братский, а голодный, настоящий.

Он тысячу раз представлял: как Игорь сам упадёт в его объятия, прижмётся лбом к шее и скажет — «я хочу».

И каждый раз — сердце сжималось до боли.

Подождём, твою мать…

А Рома ожил.

Теперь он не просто выжил — он дышал.

Утром — кормил бабку из ложки, давал ей четверть таблетки снотворного («чтобы не мешала»), подпирал дверь стулом — и был готов.

Гость приходил — кормил, грел, болтал.

А потом они уходили в свою вселенную:

лежали на кровати, смотрели фильмы, слушали музыку, говорили обо всём — о Боге, о смерти, о том, почему «Интерстеллар» — гениален, а школьная программа — позор.

Но главное — рисование.

Рома рисовал его.

Всё чаще. Всё смелее.

С натуры.

Иногда — в одежде. Иногда — без.

Однажды Андрей лёг на живот, спиной к свету, под углом — будто позировал для обложки.

Одна нога — босая, вытянутая вдоль тела.

Вторая — согнута в колене, поднята, в синем «Конверсе» с развязанными шнурками, свисающими вниз.

Короткая майка, волосы растрёпаны, голова приподнята, опирается на локти.

Рома молчал. Только карандаш скользил по бумаге — мягко, почти с придыханием.

Потом — без маечки. Только трусы.

Потом — в позах, отсылающих к античности: мальчик с занозой, мальчик с лягушкой, «Спящий Эрос» в подростковом воплощении.

Андрей лежал — и при этом читал параграф по истории, решал задачи по алгебре, писал конспект.

Потому что даже в этом — в тишине, в свете лампы, в запахе красок и кожи — он чувствовал: он нужен.

Не как герой.

Не как спаситель.

А просто — как Андрей.

Иногда, конечно, делу мешала излишняя возбудимость. Стоять обнажены и перед своим же любовником не просто. Тяжело абстрагироваться. 

—  Ну, Ром, сделай что нибудь! 

И Рома делал… На некоторое время это помогало…

А еще были бесконечные беседы, воспоминания, вопросы и ответы. Все уже и не припомнишь, все перемешалось в голове и сейчас уже не вспомнить последовательность, так, что дальше все что было с Ромкой описано в беседах, хаотично, все вперемешку как помню.

Это был первый «визит» Андрея после того бурного, почти мифического дня рождения — того самого, где водка, рисунок, припадок на коленях и признание «я тебя зову другом» сплелись в один сумасшедший узел, из которого он до сих пор не до конца распутался.

Он уже немного освоился в этом странном, почти монашеском мире Ромы — с его тишиной, красками и бабкой, которая жила где-то между реальностью и сном.

Но сегодня… сегодня тянуло за душу.

Не от страха.

А от той самой неловкости, что осталась после прошлого раза — после его театрального приступа, после объятий, после поцелуев «куда достал».

Сейчас он был доволен: обед удался. Всё по плану.

А дальше — никакого плана.

Просто хотел быть рядом.

С тем, кто понимает без слов, кто не требует «быть нормальным», кто не сверлит взглядом: «Ты точно пацан?»

— А теперь за любовь?! — вдруг нарушил тишину Рома, уже поднимая пустой бокал с остатками рислинга.

— Давай за любовь! — Андрей чокнулся с ним, хотя бокалы были почти сухие.

Они выпили — символически.

Переглянулись.

И всё вернулось: тепло, смущение, та самая дрожь в животе, что бегает под кожей, когда ты вспоминаешь, как прижался щекой к чужой груди и не хотел отпускать.

Андрей почувствовал, как лицо горит.

— Что-то ты порозовел, — усмехнулся Рома, прищурившись. — Это вино? Или ты вспомнил позавчера?

— Да… вспомнил, — выдохнул Андрей, опустив глаза. — Ты извини, если что не так. На меня нашло…

— Да ну! — Рома махнул рукой, но в глазах — не раздражение, а тёплая искра. — Всё ок! И даже очень…

— Даже не смог тебе вчера написать ничего… — Андрей потер лоб. — Мне в какой-то момент стало не по себе. Как-то… пусто.

— Ну такое… — Рома откинулся на спинку дивана, засунув руки в карманы. — Я бы сказал, что тоже немного опешил. Если не сказать грубее… просто охуел… от тебя.

— А я — от тебя…

Тишина.

Но не мёртвая.

Живая.

— Может, повторим? — тихо спросил Рома.

— Не «может», — Андрей усмехнулся, цитируя любимого сатирика, — а «нужет»!

Но в этот самый миг — шум в коридоре.

И голос:

— Рома! Помоги мне, пожалуйста!

Бабка.

Живая.

Сама добралась до двери.

— Б***ь! — вырвалось у Ромы. — Напугала! Я щас!

Он выскочил, как снаряд из пушки.

— Ни хрена себе… — Андрей остался один, ошарашенный. — Я ваще забыл про неё!

В коридоре — перепалка:

— Зачем ты встала?! — голос Ромы — напряжённый, почти панический. — Ты же можешь упасть и убиться!

— Помоги мне дойти до ванной… Мне надо помыть голову.

Андрей знал: это редкость.

Бабка почти не вставала.

И уж тем более — не требовала.

Обычно Рома сам раз в неделю тащил её в ванную, сажал на табуретку и мыл, как куклу — мочалкой, с мылом, с терпением святого.

Но сегодня — внепланово.

— Давай вернёмся и помоемся потом! Сейчас не время!

— А когда же? Я должна сейчас.

— Давай потом! А я дам тебе конфету.

— Конфету дай! И надо помыть голову! — настаивала старуха, упрямо, как ребёнок.

— Совсем выжила из ума! За***ла! — прошипел Рома, но уже возвращаясь к ней.

Он знал: она в инстинктах.

Как малое дитя.

И с ней — только договариваться.

— Нет, так не пойдёт. Идём обратно. Тогда — дам конфету.

Она молча развернулась, уперлась в стену и — поплелась.

Рома поддерживал сбоку, будто ведёт последний танец.

Наконец — уложил в кровать.

— Жди, сейчас принесу.

В кухне — операция «Сон для бабки».

Рома машинально:

— Прикинь, проснулась раньше положенного!

Ложка.

Полтаблетки снотворного.

Вода из чайника.

Шоколадная конфета.

Вернулся.

— На, держи.

Старуха откусила треть — сразу.

Рома подал чашку.

Глоток.

Ещё конфета.

Ещё глоток.

Андрей наблюдал из двери — молча, с уважением.

Это был не уход.

Это был подвиг, повторяющийся каждый день.

«Вот такие технологии, епта!» — подумал он, вспомнив, как Рома однажды шутил про «бабкин UX-дизайн»: бутылки с водой — только на четверть, чтобы не пролились если падают; крючок снаружи — чтобы она не закрыла дверь изнутри и не заперлась; стул под кроватью — как страховка от падения.

Наконец Рома вернулся.

Андрей уже развалился на диване, листая учебник по истории — чтобы не терять время зря.

— Видишь, иногда выползает не вовремя, — бросил Рома, падая рядом.

— Да ладно! — усмехнулся Андрей. — Это плата за полусвободу, наверное?

— Да… Она и есть та гиря на ногах.

— Перерисуй, — Андрей кивнул на картину с ангелом. — Вместо гири — бабка, руками держится за цепи в кандалах и волочится по земле.

— Это перебор, — фыркнул Рома.

Пауза.

Длинная.

Тяжёлая.

Но не пустая.

Андрей не решался заговорить.

Он, всегда такой уверенный, такой «цирк Андрея», такой «я всех завалю шутками»…

Снял маску.

И теперь не знал, как быть собой.

Потому что никогда не был.

С тех пор как понял, что влюблён в парня, он надел маску — плотную, блестящую, как у супергероя.

А может, она была и раньше?

Может, он просто играл роль: мальчик, который дразнит девчонок, который «не педик», который «нормальный».

Модель поведения подсказывала: «Так надо. Так все. Так безопасно».

А тут — Рома.

И в этой квартире — можно снять маску.

Прямо в прихожей.

Как шапку.

И не бояться, что без неё — ты ничто.

В прошлый раз он ещё пришёл в маске — дурачился, шутил, играл «золотую рыбку».

Но в момент, когда услышал «11/11», — швырнул маску на пол вместе с шапкой.

И дебют вышел фееричным.

А сейчас?

Идей — ноль.

Планов — нет.

Рома молчит, улыбается, смотрит — ждёт.

И Андрей понимает:

маску надевать не хочется.

Она осталась в прихожей.

Где и должна быть.

Теперь — только он.

Голый.

Настоящий.

И — немного напуганный, что этого достаточно.

Рома, может, и сжалился.

А может, просто не понимал, что в голове у Андрея — этот вихрь из стыда, надежды и той самой детской жажды: «Скажи, что я хороший. Скажи, что я не странный».

— Чем займёмся? — спросил он, наклоняясь ближе. — Мы же ничего не планировали. Что бы ты хотел? Может, киношку?

— Знаешь… — Андрей отложил учебник, потер виски. — Давай просто поболтаем. Расскажи о себе. Я ведь ничего не знаю. И ты — про меня тоже.

Он усмехнулся, уже доставая тетрадку:

— Я ещё в наглую взял домашку. Когда просто переписываю — могу параллельно болтать. А кино потом. Ок?

Пауза.

— Давай только музыку врубим. Я без музыки — как без воздуха.

— На всё и сразу согласен.

Рома схватил пульт, включил музыкальный центр.

— А я займусь тобой на расстоянии!

— Это как?

— Так я называю, когда пишу или рисую. Буду твоё лицо рисовать!

Он кивнул на телефон:

— Найди блютуз и врубай, что хочешь. Заценю твои вкусы.

— А тебе что нравится?

Рома пожал плечами:

— Так прямо и не скажешь. По настроению. Чтоб цепляло. Чтоб мелодия — в душу. Такое.

— Не конкретно… и банально, — фыркнул Андрей, уже листая плейлисты.

— Сейчас что-нибудь поспокойнее. Я хочу тебя порисовать с натуры. Тот рисунок — по памяти…

— Да, конечно. Как мне сесть?

— Давай сюда, за стол. Лицом к окну — чтобы свет падал.

— Ага…

Андрей устроился, раскидав тетрадки.

Только и дела — переписать из «заветной» тетрадки. Всё совпало, кроме двух заданий. Их можно не делать — скажу, что не успел, не понял… А если совсем припрёт — у Хмеля скатать. Легко.

— Так нормально?

— Надо чуть повыше.

Рома швырнул подушку с дивана.

— На, держи. Положи под жопу.

— Все, — добавил он, усаживаясь с планшетом. — И не обращай на меня внимания. Занимайся. Нужен естественный вид.

Андрей подключил телефон.

Запустил старый сборник — «favourite 1».

Первым зазвучало:

There’s a lady who’s sure all that glitters is gold…

— О, старенькое любишь! — улыбнулся Рома.

— Да, люблю. Хотя ещё древнее есть в плейлистах. Папа привил любовь к музыке.

Рома прикрепил лист к планшету, взял карандаш — и начал.

— Как ты вообще попал к нам в школу? — спросил Андрей, не отрываясь от тетради.

— Да мы раньше тут и жили. В этой квартире.

Голос стал тише.

— Отец бросил нас — уехал, когда я ещё маленьким был. А мама выбирала школу получше в районе… Вот эту.

— А потом?

— Потом мама нашла себе хахаля… и всё.

— И всё?

— Жизнь моя превратилась в ад. Ну, не то чтобы совсем. Она и так не была не сахар. Но тогда я не понимал, каким должно быть детство.

Он рисовал, не глядя.

— Поначалу — добренький. Шоколадки приносил. А потом, как к нему переехали — всё. Я как в детдоме жил: «Стоять! Сюда иди! Тут не сиди! Чего стал? Иди уроки делай! Это нельзя! Ничего нельзя! Не хнычь!»

Горькая усмешка.

— Мама даже обрадовалась. «Наконец-то отец появился — воспитывает!»

Он вздохнул.

— Вот я и сидел у себя в комнате. И начал рисовать. Потом напросился в художку — понравилось… И пошло.

Пауза.

— В школе на уроках только то и делал — рисовал, а не учился. А через год ещё и сестра родилась. Тут про меня вообще забыли. Типа: «А, это ты?» — знаешь, так посреди дня выхожу из комнаты. «Почему не в школе?» — ну, ниче, что каникулы уже неделю! Учебный год кончился! Вот так.

— Нужен перерыв, Ром! — вдруг выпалил Андрей. — А то все члены затекли.

— Давай, разомнёмся. Я тоже притомился.

Андрей вышел из ванной, вытирая руки.

Рома пересел на край дивана, растянулся.

— Не проходите мимо! — он схватил Андрея за руку и усадил прямо себе на колени.

— Ты же не против?

— Что ты… — Андрей обхватил его шею, прижался. — Я ждал. Просто работ много — надо всё успеть.

— Успеем… — Рома наклонился к самому уху, дыхание — тёплое, почти шёпотом: — Ты хорошо струсил?

Андрей отпрянул.

Посмотрел — не обиженно, не насмешливо.

А всерьёз.

С чистой, почти детской непосредственностью:

— Да-а… А что?

И Рома поймал этот момент — как редкую бабочку.

— Знаешь… таким ты мне нравишься ещё больше.

— Да? Каким? Вроде всё то же…

— Сейчас ты другой. Ты расслаблен. Ты чувствуешь себя в безопасности.

Он провёл пальцем по щеке.

— Ты — настоящий. Разве нет?

Андрей замер.

Потом — тихо:

— Я ещё не думал об этом… Но на уровне бессознательного — да.

Глаза — прямо в глаза.

— Скорее всего… я сюда за этим и пришёл.

— Супер. Вот мы и обозначились. Очень хорошо.

— Что это значит?

— Не всё сразу. Потом объясню.

— Ладно… — Андрей опустил глаза, но без обиды. Только с лёгкой грустью: «Я привык ждать».

Тишина.

Потом — шёпот:

— Можно…? Ты же хочешь…?

— Ты можешь не спрашивать.

Поцелуй в шею.

Реглан — вверх. Футболка — вслед.

— Подними руки…

— Да? — голос дрожит. — Даже когда ты держишь ручку и пишешь в тетрадке?

Свитер — долой.

Поцелуй в щёку. В нос.

— Не знаю… Можно попробовать. Это будет новый способ в методике?

Ремешок — оп! Пуговица. Змейка.

Ещё поцелуй — теперь в губы.

— Я думаю, надо проверить. Жаль, нельзя написать научную статью.

Спортивки — не помеха.

— Может, хватит болтать? — шепчет Андрей. — Остались мелочи… А носки — не в счёт.

— Хватит… — Рома улыбается, прижимая его ближе. — Конечно, хватит…

И в этой тишине — не страсть, не похоть.

А доверие.

То самое, что редко встречается даже между братьями.

А между двумя мальчиками, которые только что признались: «Я пришёл сюда, чтобы быть собой», — оно ценнее всего.

 Часть 17. Ни о чем и обо всем. 

    Комментарий к Часть 17. Ни о чем и обо всем.

    * Я открываю дверь — я наконец-то дома,

Промокший до нитки,

Ты подаешь мне полотенце, и я обо всём забываю.

И даже если бы стены дома рухнули,

Я бы этого не заметил.

Ведь ты рядом со мной, и...

Я хочу сказать тебе спасибо

За лучший день в моей жизни,

Просто быть с тобой,

Это и есть лучший день в моей жизни.

В школе всё шло своим чередом.

Понедельник — как всегда, тяжёлый.

Делать ничего не хотелось. Но можно было быть спокойным: домашки готовы, учителя не в настроении устраивать «кровавую баню».

Контрольные и самостоятельные — вот настоящий ужас.

По алгебре и геометрии — особенно.

А вот по физике и химии — проще. Там всё предсказуемо: меньше сюрпризов, меньше паники.

Но главная проблема — не уроки.

А Хмель.

Он сидел рядом.

Как всегда.

И даже если молчал — я чувствовал его: тепло бедра, локоть, случайно касающийся моего, запах шампуня в волосах.

Это сводило с ума.

Я взял за правило сдерживаться.

Говорить с Вероникой — даже если не о чём.

Готовил в голове темы заранее: новый трек, фильм, мем, прикол.

Ира — тоже подруга. С ней можно поделиться, посмеяться, отвлечься.

Потому что без отвлечения — я терял контроль.

А терять контроль в школе — значит рисковать всем.

Со временем научился.

Выключался.

Как будто надевал невидимый шлем: «Режим „школа“ активирован».

Мысли о теле Игоря — в карантин.

Желания — на замок.

Объятия — только в рамках «братской дружбы».

Дома — другое дело.

Там можно было расслабиться.

Потолкаться в прихожей.

Поспорить из-за пульта.

Прижаться, пока один ищет тапки, а другой делает бутерброд.

Это была наша игра — тихая, привычная, как дыхание.

А прощания…

Они всегда были теплее, чем на людях.

Я настаивал.

Иногда — медлил.

И почти всегда видел: он ждал.

Иногда — сам начинал.

Ничего особенного.

Объятия.

Поцелуй в шею. В щеку.

Губы — только по большим праздникам: Новый год, день рождения.

И даже тогда — мимолётно.

В тени. Без свидетелей.

Однажды он даже «пожаловался»:

— Ты меня целуешь чаще, чем отец и мать!

— А больше меня никто не целует… Ну, бабушка ещё.

Я засмеялся:

— И не нужно. Я могу перекрыть весь твой тактильный голод. Тебе не надо ни с кем целоваться.

Но мой тактильный голод он не мог удовлетворить.

Не потому что не хотел.

А потому что… он не знал.

Меня родители обнимали всегда.

Сколько себя помню — всегда.

Отец — особенно.

И хоть он не родной (разные фамилии, разное отчество — всплывало иногда), но воспринимался как самый настоящий папа.

Мы говорили обо всём.

Всегда.

Не было «ты ещё маленький».

Не было «подрастёшь — поймёшь».

Он объяснял — просто, честно, без прикрас.

Однажды я спросил:

— Почему в школе твердят «всё лучшее — детям», а я вижу, как многие не могут даже тетрадку купить?

Он ответил без пафоса:

— Это ложь. Взрослые вырастают и забывают.

Они думают только о себе. В лучшем случае — о своих детях.

Вот почему в вашей «продвинутой» школе мебель — как в подвале, а в прокуратуре — как в пятизвёздочном отеле.

Вот почему зарплата учителя — ниже, чем у продавца машин.

Мне было десять.

И я понял: справедливости нет.

Банально.

Но — правда.

В машине всегда играла музыка.

Отец крутил станции, пока не находил свою песню.

Рассказывал про исполнителя, историю, смысл.

Приучал — не навязывая, а заражая.

Мама терпела.

Просила: «Потише».

А потом он придумал игру:

— Найди слово в английской песне, переведи — получишь гривну.

За поездку до дачи — можно было заработать целое состояние.

Он рассказывал про расизм, нацизм, ЛГБТ.

Про войну, репрессии, «дружбу народов» в кавычках.

Про то, как в СССР всё врало.

Подсовывал книги.

Формировал личность, а не «хорошего мальчика».

Мы до сих пор обмениваемся ссылками:

— Смотри, это про то, как ты любишь!

— Помнишь, мы это слушали?

Однажды я на память спел «The Show Must Go On».

Он гордился.

Говорил: «Не зря старался».

Я без труда понимаю английский в песнях.

Как иначе — получать удовольствие?

Это же аудирование — важнейшая часть языка.

Он рассказывал и про гомосексуальность — спокойно, по-взрослому:

— Это не болезнь. Это генетика.

— Раньше преследовали, лечили насильно.

— А потом наука победила.

— В демократиях — теперь норма.

В двенадцать лет он рассказал мне про СПИД и Фредди Меркьюри.

Мы пошли на бесплатный концерт Queen с Адамом Ламбертом.

(Который, как потом выяснилось, тоже гей.)

Иногда забавно:

Жан Маре — романтик киноэкрана, а по жизни — гей.

Ричард Чемберлен — Казанова, величайший ловелас, а в реальности — тоже.

Назло всем!

И вот теперь…

Я боюсь.

Боюсь, что никогда не смогу быть собой — ни с родителями, ни со школой, ни даже с Игорем.

А ведь я люблю его.

До боли.

До безумия.

А он смотрит — и видит друга.

— Да какая дружба, Игорь?

— Неужели ты не чувствуешь?

Это невыносимо — каждый день прикидываться:

«Всё нормально».

«Я такой, как все».

«Мне плевать».

Я устал хоронить себя.

Иногда думаю:

настоящей мужской дружбы не существует.

Она возможна только там, где нет страха быть собой.

А пока…

Пока у меня есть Ромка.

Он — мой тихий остров.

Единственный, с ким я могу снять маску — и остаться живым.

 Часть 18. Бытовуха на уровне – красиво жрать не запретишь. 

Это была какая-то очередная пятница.

Конец недели, которая выжала из меня всё, как тряпку в стиральной машине на отжиме.

Подсчитайте сами: 33 часа в неделю — в школе.

Это не учёба. Это каторга, где даже иезуитская школа из фильмов покажется раем с шоколадными фонтанами.

На сон, уроки и «я сам по себе» остаётся 4–6 часов в сутки.

Взрослые меньше работают!

А личная жизнь? Ха!

Она просто не вписывается в расписание подростка — как кроксы в школьную форму.

Вот и я — просто выживаю. И пытаюсь не сойти с ума.

Сегодня — редкий прорыв в графике:

Игорь ушёл к врачу, а я — к Роме.

Всего на пару часов.

Но этих двух часов хватило, чтобы снова почувствовать: «Ты не сломан. Ты — нормальный. Ты — нужен».

Довольный, как слон после бани, и всё ещё с лёгкой мальчишеской пружиной в ногах, я припрыгивал к дому.

После тех разговоров — где можно быть настоящим, где тебя не осуждают, а просто слушают, кивают и говорят: «Я понимаю».

У Ромы ничего не изменилось.

Та же квартира. Та же тишина.

То же одиночество, прерываемое только школой, художкой да моими визитами.

Он часто пропускает в школу.

И с одноклассниками — нулевой контакт.

Но зато он рисует меня. И не только...

И это — важнее всех уроков мира.

Вот-вот должны вернуться мама с папой.

Нельзя, чтобы каждый раз: «Андрея нет дома!»

Всё по накатанной:

— Сначала звоню: «Когда будете?»

— Уже на стоянке? Отлично.

— Зайдут в магазин — значит, у меня десять-пятнадцать минут.

Сковородка на огонь.

Хлеб — в тостер.

Вода — в чайник.

Заварка — в заварник.

Посуда — на стол.

Готово.

Звук ключа в замке — и я уже у двери.

— Привет, привет!

— Привет! — отозвался отец, снимая перчатки.

— Здравствуй, дорогой! — мама обняла, поцеловала в висок.

Я подхватил сумку с продуктами:

— Держу! — и понёс к холодильнику.

Отец снял куртку, разулся — и вдруг вдохнул носом, как гурман:

— О, пахнет едой… И не подгорело! Это у нас точно не мама готовила.

Мама тут же подняла бровь и нацепила «строгий взгляд из-под очков»:

— Кто-то рискует остаться без сладкого на десерт.

— Уже подогрето, пожалуйте к столу! — распахнул я дверцу духовки с театральным жестом.

— Сейчас, я сама разложу.

— Сладкое — это я, — заявил я, выкладывая тосты на блюдо. — Сегодня на ужин — овощное соте с мясом и любовь в каждом движении ложки.

— Ого! — папа присвистнул. — Поэты пошли! Ну, раз такое дело — я даже руки вымою.

Пока мама накладывала еду, я принёс тосты, хрустящие, золотистые, с маслом, которое едва не просочилось наружу.

— Андрюш, а ты ничего не забыл? — спросила мама, не отрываясь от кастрюли.

Я огляделся:

— Сковородка — есть. Тосты — хрустят. Чайник — поёт.

Пауза. Усмешка:

— Только свечей не хватает. Но я решил: романтику оставим до субботы. Может, Хмелецкие в гости придут? Вы не планировали?

Отец сел за стол:

— Вот, кстати, о субботе. Есть предложение: футбол. Наши — против Словении. Матч в семь — не поздно.

Он посмотрел на маму:

— Чем занять наших дам? Хоть в кино отправляй!

— Тогда без свечей, — подхватил я, — а с пивом и чипсами!

— Надо Олю спросить про кино, — задумалась мама. — Может, действительно сходить?

— Проводить, встретить — может, сойдёмся по времени?

— Ничего страшного, — махнула она рукой. — Сама прогуляемся.

И громче:

— Кому добавки?

— Мне не надо. Я чай буду — и всё.

— Не, не хочу, — отмахнулся я. — Давайте хвалите за вкусный ужин!

Гордо:

— Овощная рапсодия! Как вам название?

— Очень вкусно, молодец. Всё по делу.

— Мне казалось, пересолил. Нет?

— Не, нормально, — отозвался отец. — И перчинка — как надо. В меру.

— Да, как раз про перец… — я понизил голос, как заговорщик. — Я туда той бабушкиной смеси термоядерной из Итоалии добавил. А её невозможно на объём рассчитать! Слава Богу, не переперчил.

— В этот раз — получилось.

— Ничего не знаю, в прошлый раз — это не я!

— Ага, — усмехнулась мама. — Сосед, дядя Вася, пересолил… Мимо проходил. Маме под видом итальянских специй эмигранты из африки втюхали свои, восточные. 

Отец встал:

— Так, тогда придумайте, чем угощать Хмелецких — и приготовьте. А я наберу, узнаю.

— А если шопинг всё равно завтра, — предложил я, — то давайте на субботнюю ярмарку поедем! У меня есть планы на пару блюд на неделю. И на завтра что-нибудь придумаем.

— Вот и решили, — кивнула мама. — А я Оле позвоню насчёт кино. Надо глянуть, что идёт в «Меридиане».

— Давайте, решайте, — сказал я, уже направляясь к двери. — Я хочу ещё выскочить на часок.

— А уроки? — насторожилась мама.

— Почти всё сделано. По биологии — только пара параграфов осталась.

Я улыбнулся, цитируя любимого блогера:

— У меня же мозг школьника повышенной автономности! Я всё успею. Сегодня — пятница!

— Главное — не автономность, — серьёзно сказал отец, — а честность.

— Тогда, пап, не доедай эту овощную рапсодию.

Я подмигнул:

— Там тоже автономность. Я глазом не моргнул, когда пересолил.

Мама засмеялась:

— Он шутит! Всё идеально.

И подняла чашку:

— Ну что, за ужин?

— И за то, что дома есть Андрюшка — юморист и шеф-повар в одном лице! И главное —  наш любимый сынишка! — добавил отец.

— И за то, что в доме есть вы — главные заказчики этого шоу! — поднял я свою чашку.

Мы чокнулись. Засмеялись.

За окном медленно темнело.

В чайнике булькала вода.

В воздухе — тепло еды, запах базилика, лёгкий шёпот усталости и ощущение, что жизнь, как минимум сегодня, удалась.

А если ещё и Хмеля подскочит поболтать — будет полный ажур.

— Всем спасибо, я пошёл!

— Чтоб в десять был дома! — крикнула мама вслед.

— То есть в половину! — бросил я через плечо, уже спускаясь по лестнице.

И в кармане — телефон, где ждёт сообщение:

«Ты сегодня был как солнце».

Я улыбнулся. И побежал.

Переписка в мессенджере началась лаконично, почти как вызов на дуэль:

— Ты как? Зубы на месте?

Пауза. Две минуты.

Потом — ответ:

— На месте. Это… Саша, ваш демон. Потом расскажу.

Андрей усмехнулся, закатив глаза. Опять этот Саша из стоматологии с его «лазерной анестезией» и «космическим бормашиной».

— Давай выйдем?

— Давай. Только не на холод. Пошли в «Меридиан».

— Ок. Звать народ будем? Времени — часа полтора. Смысла нет.

— Кинь в чат. Я выхожу. Жди на переходе.

— Ок.

Андрей открыл групповой чат и, не моргнув глазом, напечатал:

? «Мы с Хмелей на часок в „Меридиан“. Кто желает на халяву отпраздновать появление нового зубика во рту у Хмели — заходите на чай. ?»

Через десять минут они уже сидели за столиком в «Караване» — уютном кафе на втором этаже ТРЦ, где даже кофе пах не кофеином, а обещанием: «Ты заслужил передышку».

На стойке стояла картонка с меню — простые снеки, чай, кофе. Но одно название бросалось в глаза:

— Ну что, чай с эротическим названием? — спросил Андрей, тыча пальцем в пункт меню.

— Дрончик, у меня всё равно не встанет, — отмахнулся Игорь, но в уголках глаз — лукавая искорка.

— Та, сильно надо! — Андрей махнул рукой в жесте, означающем «перенасыщение по горло». — Я так за неделю натрахался, во! — и ведь, не соврал! Умение сказать истинную правду и при этом не дать понять истину Андрей стал использовать. Ведь невероятная правда сказанная на полном серьезе воспринимантся как шутка, ирония или просто преувеличение. Можно хоть на йоту не врать и при этом, не говорить правду.

— Ха-ха, давай этот, — Игорь указал на:

? «Elixir d’Amour» (Эликсир любви)

Тип: Купаж на основе чёрного и белого чая

Настроение: Тёплый вечер, томный взгляд, руки касаются — не случайно

— Креативненько! — воскликнул Андрей, тут же изобразив томный, почти Шекспировский взгляд. — Как раз для нас!

— Отжеж, эротоман! — фыркнул Игорь. — Только об этом и думаешь!

«Как же, сука, не думать, когда ты рядом!» — пронеслось в голове Андрея, но он лишь ухмыльнулся.

— А ты возьми меня за руку, — поддел он. — Там же написано!

— Совсем охренел! Нас тут камня́ми забьют!

Прикол был в том, что Игорь шутил как все — легко, без последствий, как подросток, для которого «любовь» — это мем, а не дрожь в коленках.

Андрей же, зачастую, говорил правду, но подавал её так, будто это шутка.

Именно поэтому его слова никто не принимал всерьёз.

А ведь за этой «шуткой» — три визита к Роме за неделю.

Вторник. Четверг. И сегодня — внепланово.

И да — он оттянулся сполна.

Более того, он начал подмечать: если пару дней не кончать, оргазм становится ярче, глубже, будто мозг наконец-то получает то, за что так долго боролся.

«О сколько нам открытий чудных… и опыт, сын ошибок трудных…» — почти процитировал он про себя.

Девушка принесла поднос — чайник, чашки, аромат дымчатого чая.

Телефон Игоря пискнул:

— Скоро буду. Вы где?

— Ответь, я картоху закажу, — бросил Андрей и направился к стойке.

— Опять кормить будешь? — крикнул вслед Игорь.

— Чувак! Я тебе потом объясню! — Андрей уже заказывал большую порцию фри. 

Ник — голодный. Мать на работе. Ужинал, скорее всего, чаем с хлебом. Сам не приготовит. Ему — картошка. Точка.

Вернувшись, он бросил:

— Тебе что, жалко? Неизвестно, обедал ли он вообще.

— Та ну… Просто это уже заметно. И выглядит как-то странно.

— Пох. Мы в ответе за тех, кого приручили. Тебя я тоже кормлю.

— Это другое! Я же друг. И я тебя тоже кормлю, чем могу.

«Меньше, раз в сто», — подумал Андрей, но вслух:

— Конечно! Я же тебя люблю. А ты не ревнуй!

— Ой, прямо уж! Нашёл кого…

— Не бойся, тебя никто не заменит в моей душе. К тому же он не красивый! — Андрей расхохотался.

— Ха-ха три раза.

— Ник — отличный парень и преданный друг. Если мы скажем Нику: «Завтра пойдём грабить банк», — он лишь спросит: «Брать с собой ракетку или нет?»

Игорь откинулся на диван и залился смехом:

— Ха! Ракетку?! Ха-ха! Зачем?!

— Так у него нет ничего больше! Чем он отбиваться от охраны будет!? И поверь — он готов рискнуть самым дорогим!

В этот момент у входа появилась Ирка Бойко.

Глазами метала молнии по залу, ища своих.

Андрей сидел лицом к выходу. Игоря — не видно за высокой спинкой дивана.

— Не высовывайся! — прошипел Андрей, пригибаясь. — Бойка пришла. Пусть помучается!

Игорь закрыл рот ладонью — сдавленный смех дрожал в плечах.

— Садист! Девушка жаждет встречи!

— Она мне в школе надоела! Постоянно садится рядом с тобой. Только отвернёшься — она тут как тут!

— Ну как же? Она же наша подруга!

— Наша, потому что к тебе липнет.

— Ну и что? Это же приятно — кому-то нравиться!

— Я тебе дам нравится! «Се мое и се мое же!» — с нескрываемым возмущением процитировал Андрей.

Ира, не найдя их, уселась за ближайший столик и достала телефон.

— Гляди, ща возмущаться будет, — предсказал Андрей.

И точно:

— Але? Вы где? Я тут ищу вас!

— Я сам, — бросил Андрей и напечатал:

— Бери пироженки. Мы рядом.

— А где?

Андрей Игорю, со смешком:

— Бля, так и хочется в рифму…

Ира подошла к стойке. Под стеклянным колпаком — слойки с вишней.

— Давай! — шепнул Андрей. — Бегом и глаза ей закрой руками! Быстро!

— Ну смотри, будешь крайним! — Игорь подскочил, заложил ладони Ире на глаза.

— Ой! Кто это?

— Ага… Кто-о Это-о? — протянул он басом, будто монстр из хоррора.

— Хмель, ты что ль?

Он не выдержал — рассмеялся.

Ира обернулась, обняла его:

— Фу, ты! Напугал!

Буфетчица:

— Девушка, ваши слойки.

— Да, спасибо! Игорь, бери!

Игорь взял тарелку — и тут увидел, что у стола уже сидит Коля.

— Всем привет! — бухнулся он рядом с Андреем.

— Куртку снимай, жарища, — бросил Андрей.

— Ага, я ещё не согрелся с улицы, — Ник снял куртку, бросил рядом с Андреиной.

Подошла официантка — пухлая, но с улыбкой до ушей:

— Ваша фри, пожалуйста! Может, ещё что-нибудь?

— Спасибо, нам бы пару чашек… и чай ещё несите, — попросил Игорь.

— А вот слойки, кто просил? — Ира поставила тарелку.

— Куртку давай, — Игорь помог ей раздеться.

— А картошку кому?

— Это Нику, — выпалил Андрей с каменным лицом. — Они, как только тебя видят, сразу несут картоху.

Ник нахмурился:

— Та не, вы рофлите! Как это — без заказа?

— Да ты кушай, Колян, не стесняйся! Мы не голодные. А Ирке нельзя — нам девушки стройные нужны!

Ира кинула на него смертельный косяк — не поняв: наезд или комплимент?

Ник взял картошку, макнул в соус — и выражение лица сменилось. От недоверия — к блаженству.

— Кушай на здоровье. А слойки с чем? С вишней?

— С вишней. Мне половинку. И налейте мне, плиз.

— Мы ещё и не начинали, — сказал Игорь. — Ждали, чтоб остыл. Бери мою, пока принесут.

Андрей хлопнул в ладоши:

— Ну, чё, народ? Делитесь чем-нибудь интересным! Что приключилось? Что увидели прикольного? А то сидим — ща в телефоны уткнётесь, как обычно!

— Давайте о чём-то… или о ком-то, — поддержал Игорь.

— О чём? Ты мастер рассказывать — вот и давай!

— Я с удовольствием! Тему подскажите! Не то Хмеле придётся про поход к дантисту…

— О! Это не передать словами! — оживился Игорь. — Это космические технологии! Мужик чудеса творит — и почти не больно!

— Не-а! — Ира зажмурилась. — У меня сразу все челюсти свело!

— Тогда, Андрюх, хоть про что!

Андрей прищурился:

— Э, осторожней! Нам ещё продавать это чудо техники!

— Эко чудо! Уже шесть эс вышел!

— Согласен. Хочу шесть плюс — пальцы выросли, не попадаю по клаве.

Пауза.

— Кстати, о чудесах! Вы никогда не задумывались — чем мы отличаемся от древнего крестьянина?

— Известно чем, — бросил Игорь. — Современный — умнее, образованнее.

— А ещё выше и сильнее, — добавил Ник.

— Это да. Но я про предметы. У крестьянина XIX века — всё понятно: плуг, нож, топор. Он знал, как их сделать. Хлеб — из печи. Мука — с мельницы.

А если ему прочитать, что где-то есть «аутомобиля» — повозка без лошадей, дым пускает, гудит, — он скажет: «Это пиздёж!»

— Ну ты загнул, — усмехнулся Ник. — Это же обычный телефон!

— Вот в том и парадокс! Он не поверит со слов. А мы?

Андрей наклонился вперёд:

— Нам втирают: «Израильтяне изобрели лазер, сбивают ракеты» — и мы: «Ну наконец-то!»

— Так а что? Лазер же! Может быть! — с аббсолютной уверенностью поведал Ник.

— Нет. Не может. Наш физик тебе объяснил бы. Жаль, не знаешь.

— Так что — точно нельзя лазером сбить самолёт? — с удивлением спросил Игорь. 

— Нет, нельзя. Можем к Пацику подойти — спросить.

— Или на уроке. Он растает, если правильный вопрос задать.

— Вот и подготовьтесь, — подхватила Ира. — Найдите инфу— пусть расскажет. Я правильно поняла?

— Именно! В интернетах — всякую хрень пишут, и все верят. Надо думать, прежде чем брать на веру.

— Тю… Я думал, это возможно.

— Может, просто пилят бабло?

— Скорее всего.

— А про грамотность я молчу, — Андрей понизил голос. — Подойди как Дурнев — спроси про школьную программу. Народ — тупой до невозможности. И мы тоже!

— Легко!

— Опозориться легко!

— Ага, и это — не в последней школе. Наша гимназия — лучшая в районе!

— И при этом никто тупым себя не считает.

— Почему, — пожал плечами Ник. — Я трезво оцениваю свой уровень тупости. И не комплексую.

— Это не страшно. У тебя есть умные друзья. Если что — подскажут.

— Ну и наглый ты тип, Андрюха! Ник — старше и в десятом!

— Мне пох, — отмахнулся Коля. — Химбио выучу — в инфиз пойду. Ещё бы английский — и свалю тренером за кордон.

— Между прочим, не плохая идея.

— Я продолжу, — Андрей поднял руку. — Прикиньте: сколько людей ответит правильно — Земля вокруг Солнца вращается или наоборот?

— Очень интересно… По ходу, половина облажается.

— Вот! Таким и втирают чепуху! И эти же люди голосуют на выборах!

Голос стал твёрже:

— Нас уже обрабатывают! Не ведитесь! Включайте мозг, пацаны!

— Дрон, ты глубоко копнул… — пробормотал Игорь.

Телефон Андрея пискнул — папа.

«Уже пора. Не стоит волновать маму опозданием».

— Да, иду, — ответил Андрей и поднялся.

— И на этой оптимистической ноте, господа, я вынужден откланяться!

Он поклонился, как ведущий шоу:

— Кому было интересно — подписывайтесь на наш канал, ставьте лайки, тыкайте в звоночек! Спасибо за внимание!

— Ну ты гад! — воскликнул Ник. — Я теперь спать не буду! Как же теперь? Никому верить нельзя!

— Ник, химбио — это тема! Если ты будешь шарить — я тебе завидовать буду! Это очень интересно!

Андрей подмигнул:

— Все, всем пока! Кто со мной? Я — в кассу.

И, оставив за собой смех, недоеденную картошку и вопрос, который будет звучать в головах ещё неделю, он вышел — в город, где чудеса — на каждом углу,

но правда — только в редких сердцах.

Он остался доволен собой. Вроде он и подготовился, но все равно приятно, что так хорошо  зашло ребятам. Ведь действительно интересная тема! И экспромт удался.

 Часть 19. Красиво жрать не запретишь (продолжение). 

Утро в субботу — это маленькое, временное, но настоящее счастье.

Не надо подрываться в школу.

Не надо мучиться с формой, звонками и лицом училки по физике, которое будто вылеплено из недоваренного теста.

Спать совсем не хочется — но эти сладкие минуты полудрёмы, когда можно поваляться в тёплой постели и посетовать на утренний стоячок — дорогого стоят.

Они дают заряд на весь день: лёгкий, тёплый, как солнце за занавеской.

Можно помечтать о чём-то приятном — что будет сегодня.

Можно вспомнить вчерашнее — как ты гулял с друзьями, смеялся до боли в животе, и даже целовал шею Игорю — чуть дольше, чем обычно.

И он не отстранился мгновенно, как бывало раньше.

Или… может, это просто казалось?

Ну и пофигу. Пусть даже показалось — всё равно было приятно.

— Так, — Андрей потянулся, зевнул, сполз с кровати. — Встаём. Умываемся. Готовим креативный завтрак!

Он в футболке, в старых тапках, с растрёпанными волосами и счастливым ощущением: «Сегодня — мой день».

Заглянул в холодильник — до того, как мама начнёт жарить яйца.

Потому что мама — страшный человек.

Если бы не семья, она бы питалась только колбасой и жареными яйцами.

Но, понимая, что подвергнется общественному осуждению (а ещё — папиному), она готовит «нормальный завтрак».

В холодильнике — авокадо!

Ещё живой. Не превратился в чёрную гниль.

Отлично.

Можно сделать бутеры с гуакамоле, добавить варёные яйца, нарезку, ветчину, сыр, помидоры…

Думать не надо — всё есть.

Андрей выложил всё на стол, поставил яйца вариться, первые ломти хлеба — в тостер.

Это был сигнал: «Завтрак готовит Андрей».

Если мама зайдёт — она должна понять:

— Закинь ещё хлеба.

— Почисти лук.

— Прикрути огонь под яйцами.

В кухне — лёгкий гул тостера, шипение воды.

Можно идти в душ.

Вернувшись, Андрей обнаружил, что еще никто не собирался помогать.

Но тут — голос:

— Привет, родной. Это что-то новенькое? Опять придумал? —  Мама в халате, с чашкой в руке.

— Доброе утро, женщина! Ты ли это — мать моя?

— Чудесно, — усмехнулась она, — но ты прямо не скажешь. Ты только с подвыпендрежем. 

— Слово «подвыпендреж» — не из арсенала дипломированного лингвиста, — парировал Андрей, — Это называется изысканный комплимент.

Он повернулся, театрально приподнял бровь:

— Смотри. Повторяю ещё раз. А ты — умиляйся и тащишься от счастья.

Хлеб выскочил из тостера. Мама вставила ещё два куска.

— Доброе утро, женщина! Ты ли это — мать моя? Ведь каждый день я расту и становлюсь старше, а ты — всё не меняешься. Только хорошеешь и молодеешь!

— Да, тонко, ничего не скажешь, — рассмеялась она. — Спасибо. Утро становится прекрасней после таких слов! Вот повезёт же кому-то…

— Можешь выбрать, что добавить. Нарезку, например.

— Да, ветчину добьём. И сыр — там ещё фета есть.

— Фету как раз сверху крошить надо. Или резать, если не крошится.

Андрей разминал авокадо вилкой, добавлял лимонный сок, специи, лук, помидоры…

В это время в кухню ввалился папа — в футболке, шортах, с телефоном в руке и зевая во весь рот:

— Пахнет как в гостинице… Где я? Кто эти люди?

— Ты — гость на завтраке Андрея, — сказала мама. — Садись и не мешай.

— Разбудите, когда будет кофе. И, если можно, тост с ветчиной и гордостью за воспитательную работу.

Все уже за столом.

На тарелках — тосты с гуакамоле, яйца, сыр, ветчина, овощи.

Кофемашина булькает, как довольный кот.

— Андрей, — сказал папа, откусив кусок, — ты был создан не только для ужинов. У тебя завтрак вышел как у человека, который читал гастрономический журнал перед сном.

— Перед сном я слушал лабуду по биологии, ха-ха, — отмахнулся Андрей. — А завтрак — из того, что было. Плюс хорошее настроение. Вчера развлекся с друзьями.

— Мне даже жарить ничего не пришлось, — вздохнула мама. — Это ли не счастье?

— Опять лапшу на уши вешал адептам твоей секты? — поддел папа.

— Я тренируюсь! — оживился Андрей. — Надо же когда-то открыть свою церковь, как Сандей Аделаджа.

Я буду проповедником. Буду нести разумное, доброе, вечное — а люди будут нести мне наличку.

Буду честно делиться с властями — и всё будет в шоколаде.

— Концептуально. Не придерёшься, — кивнул папа.

— А как же увлечение кулинарией? — спросила мама.

— Не бойся, всё продумано. Адептам будет разрешено посещать только мои заведения. Типа как кошерные, только мои.

Все рассмеялись. За окном — уже совсем светло. Мама взяла второй тост.

— Предлагаю тост за завтрак. За то, что можно просто проснуться — и не надо ничего жарить.

— И за то, что в нашем доме теперь есть шеф-повар, — добавил папа. — А не только наблюдатель у плиты.

— Вы мне льстите, ребята, — усмехнулся Андрей. — Главное — не давать мне зазнаться. А то в следующий раз сделаю омлет на пару с мятной пеной.

Семья доедала, обмениваясь шутками. Сцена замирала в ощущении уюта и раннего счастья.

— Так, народ! — вдруг объявил папа. — Собираемся! Через 15 минут — выходим. Проверим список.

— Главное — не забыть картошку, — вздохнула мама. — Опять ушла, как вода.

— Я могу составить список! — крикнул Андрей из кухни. — Я же собирался на неделе два ужина готовить. Два раза! И суп на обед.

— О, вот это хорошо! — удивилась мама. — А что ты задумал, юный шеф?

— На один ужин — паста с курицей и грибами, соус из сливок и пармезана.

Второй — тёплый салат с индейкой, печёным картофелем и гранатом.

В оригинале — батат, но я не готов. Морально.

Мне кажется, батат придумали те, кто не ел нормальной картошки!

— Батат? Гранат?! — папа приподнял бровь. — Ты уверен?

— Нормально! Надо развиваться. А на ком мне тренироваться?

— А суп?

— Суп-пюре из зелёного гороха. С копчёными рёбрами и гренками. Ещё зелень и семечки сверху.

— Нет, ну это уже почти ресторан, — усмехнулся папа. — Надеюсь, гренки ты сам поджаришь?

— Конечно! И ты будешь дегустировать, пап. Ты у нас главный критик.

— Согласен. Особенно если это освободит маму от готовки борща.

— Хорошо, — рассмеялась мама. — Тогда список составляет наш юный кулинар. Но не забудь обычные вещи: молоко, хлеб, яйца, масло.

— Уже записал. Ещё сыр, куриное филе, зелёный горох, сливки, шампиньоны… Батат — вычёркиваем. Гранат… и немного терпения. Рёбра или…

— Терпения нам всем надо, — вздохнул папа, — особенно если снова пойдём на рынок в час пик. Напиши пару Кьянти в список.

— Точно! А нам сок виноградный в бутылке, дорогой красный. Я видел.

— Дешевле безалкогольное вино будет.

— Как вариант. Денис не возмутится? Типа — приучаешь.

— Не знаю. Надо доверять своим детям. В этом смысле.

— Всё! — мама встала. — Одеваемся! Кто последний соберётся — тот несёт все пакеты.

— Я пошёл первым! — крикнул Андрей, уже в прихожей. — Мне нужно вдохновение и гранат!

Ярмарка.

Шум, толпа, запахи: сыр, копчёности, свежий хлеб, лук.

Семья медленно продвигается меж прилавков.

Мама оглянулась:

— Так, не теряемся! Андрей, не замирай у сыра. Ты с ними как загипнотизированный.

— Я просто визуализирую вкус, — парировал он, разглядывая козий сыр. — Это часть процесса.

— А я визуализирую цену, — вмешался папа. — И мне уже нехорошо.

— Папа, лазанья требует жертв. Мы же не можем опозориться перед Хмелецкими.

— Так, за хлебом заедем в магазин, — сказала мама. — Картошку — у бабушки в платочке. У неё всегда вкусная.

— Только не у той, у которой весы старые, — хмыкнул папа. — Я после неё неделю считал, как мы столько яблок съели.

— Женщина с магическими весами? — усмехнулся Андрей.

Вернувшись, он с удовлетворением осмотрел покупки.

Всё есть.

Сначала — суп.

Потом — лазанья.

Начать в четыре — к шести всё будет готово.

Лазанья — шедевр итальянской кухни.

На столе — суп-пюре из зелёного гороха, гренки, зелень, семечки.

Все в сборе.

Папа пробует первым — хоть и горячо.

Андрей терпеть не может горячее — ест только остывшее.

— Ммм… Это вкусно. Я бы даже сказал — неожиданно.

— Суп не просто зелёный, — улыбнулась мама. — Он — весенний.

— Спасибо. Завтра будет пост в блоге: «Суп, который примиряет поколения».

— Только добавь: «…и не оставляет посуду после себя», — хмыкнул папа. — Мыть всё это — эпопея.

Время ближе к вечеру.

Лазанья — в духовке.

Андрей пинцетом выкладывает гранатовые зёрна на салат.

Папа режет багет.

Мама наносит помаду у зеркала.

— Что-то я волнуюсь… У меня ладони мокрые, как в ЗАГСе в девяносто восьмом.

— Спокойствие, — отозвался Андрей. — Мы на финальной стадии. Вечер пройдёт под знаком вкуса и побед. Лазанья уже почти как лава.

— Главное, чтобы она не была извержением, — усмехнулся папа. — Я помню твою первую…

Звонок в двери.

— Всё, это они! — воскликнула мама. — Собрались! Лица — мирные, голоса — дружелюбные!

Папа вытер руки. Мама — последние штрихи помады.

Дверь открылась.

На пороге — улыбающаяся Ольга, Денис с бутылкой виски и Игорь в спортивной толстовке, с растрёпанными волосами и тёплым взглядом, который Андрей почти не уловил.

Обнимашки. Хлопки по плечу. Радостный галдёж.

— Ну как тут? Готовы к ужину и нервам? — спросила Ольга.

— Вот, — Денис поднял бутылку. — Для случая победы. Или просто — чтобы пережить второй тайм.

— В любом случае пригодится, — папа взял бутылку. — Но лучше — за победу.

— Давайте сразу к столу! У нас всего час с небольшим до выхода.

Андрей вынул лазанью — румяная корочка, сыр пузырится.

Поставил в центр стола — как кубок чемпиона.

— Всё на столе, а у нас — чуть больше часа. Садитесь, пока лазанья не остыла. Это же не пицца — в микроволновке не воскресить.

Андрей, с серьёзным видом:

— Представляю вам — главный игрок вечера. Сборная вкуса. Без замен.

— Это как в ресторане! — засмеялся Игорь. — Только мы в тапках.

— Вот бы наши тоже выложились сегодня, как ты на кухне, — добавил Денис.

— Всё, — папа сел. — Сейчас еда, потом матч. Сегодняшний вечер может войти в семейные легенды.

— Или хотя бы в Instagram, — подхватила мама.

Смех. Раскладывание лазаньи. Разлив Кьянти.

В воздухе — аромат базилика, чеснока, предвкушения.

После ужина.

Футбол ещё не начался. Предматчевая суета на экране.

Мужчины и ребята — на диване. Мамы — надевают куртки.

— Ну всё, мы в кино. Уж как проиграют — не нервничайте. Мебель ломать не обязательно.

— Наши победят, — уверенно сказал папа. — Мы с Андреем — талисманы удачи.

За окном — мягкий оранжевый закат.

На столе — остатки лазаньи, чипсы, наполовину пустые стаканы колы.

В комнате — запах еды и лёгкой тревоги.

— Началось! Тихо-тихо… — скомандовал папа.

Андрей придвинулся ближе к экрану, сжал пульт — как талисман.

Игорь сидел рядом, стараясь выглядеть спокойным, но коленка ходила ходуном.

2-я минута.

— Видел, как навесил?! — вскрикнул Андрей. — Ещё чуть-чуть — и был бы гол!

— Только начало, — буркнул Денис, но подался вперёд.

3-я минута.

— Ооо, почти! — Игорь подскочил, когда мяч пролетел мимо ворот.

— Чуть-чуть бы ногу вытянул! — кивнул папа, наливая Кьянти.

4-я минута.

— Эээ, ну это уже грубовато, — фыркнул папа. — Такое судьи не прощают.

— Хотя сегодня, кажется, прощают, — хмыкнул Денис.

Минуты шли. Давление росло.

Андрей взвыл, когда удар улетел выше ворот.

7-я минута.

— Вот это борьба! — усмехнулся Денис.

— Главное, чтобы карточек не нахватали, — пробормотал Андрей.

— Да это просто искусство, — рассмеялся папа, похлопав сына по плечу.

Первый тайм.

Инициатива — у «наших». Угловые. Давление.

И внезапно —

— ЕСТЬ! — закричал Игорь, вскакивая. 1:0!

— АААА! — хором завопили все.

— Так, тихо! — смеялся папа, хотя чуть не опрокинул бокал. — Надо повтор смотреть!

— Да там просто мастерство! — Андрей вскочил. — Он их двоих просто разложил!

— Вратарь отбил — а прямо ему под ногу! Ну как тут не положить! — подключился Игорь.

— Красавец, — кивнул Денис.

Перерыв.

Кто-то доел лазанью. Кто-то пил колу.

Второй тайм.

Тишина. Напряжение.

54-я минута.

— ВАУ! — Игорь замер. 2:0!

— Прямо как по учебнику, — прошептал Андрей.

— Теперь не отпустим! — выдохнул папа.

— Только не расслабляться, — буркнул Денис, но глаза сияли.

Были моменты — штанга, фолы, падения.

Но счёт держался.

Когда прозвучал финальный свисток, все облегчённо выдохнули.

— И это победа! Счёт 2:0! Героическая игра! — торжествовал комментатор.

— Красавцы, — сказал Денис, хлопнув папу по плечу.

Андрей уже печатал в телефоне.

— Что, фотку выкладываешь? — спросил Игорь.

— Ага. «Лучший вечер лета», — усмехнулся он.

Поздний вечер.

Звонок в дверь.

Мамы вернулись — в приподнятом настроении.

— Ну, как наши?

— Победа! 2:0! — доложил папа. — Всё по-науке.

— Даже не пришлось ругаться — всё было красиво, — добавил Андрей.

— А у нас — фильм про семейные отношения, — сказала Ольга. — Типа: «Займись детьми, пока они не занялись тобой».

— Интересно, я бы посмотрел, — отозвался Андрей.

Все сидели в гостиной.

Мамы — в уютных кофтах, с чаем.

На столе — остатки торта.

— Фильм был милый, — сказала Ольга. — Там парень из пекарни завоевал сердце шеф-повара. В жизни так не бывает.

— Почему? — улыбнулась мама. — У нас Андрей давно завоевал наши желудки.

— Погодите, — поднял палец Андрей. — Скоро будет ещё. Я созреваю духовно.

— Духовка тоже созревает… к переезду на дачу, — тихо бросил папа.

— Нет, правда, Андрей, ты прям молодец, — сказал Денис. — Ты не просто готовишь — ты это объясняешь. Захотелось самому в магазин пойти.

— Я сейчас засну, — зевнул Игорь.

— Ой, и правда. Поздно, — Ольга встала. — Витя, Алена, огромное спасибо!

— Спасибо, что пришли, — сказала мама. — Приятно, что поели, попили, поболели, кино посмотрели — и везде успешно.

Гости собрались.

Игорь лениво обнял Андрея, еле слышно:

— Пока…

За окном — ночной город.

На кухне — мягкий свет.

Папа с чашкой. Мама рядом. Андрей — на подоконнике, с телефоном.

— Да, хороший выдался день, — сказал папа. — Победа, ужин, гости.

— Да. Иногда жизнь складывается как надо. Хоть и без батата.

— Уже загрузил фотку салата, — буркнул Андрей, не отрываясь от экрана.

— Самый честный критик.

— Я всё. Падаю.

Он чмокнул папу и маму — и пошёл к себе.

На пороге — тихо, почти шёпотом:

— Still loving you…

Папа и мама переглянулись.

Медленно погас свет.

А в комнате — тишина, наполненная тёплым, живым счастьем.

Комментарий к Часть 19. Красиво жрать не запретишь (продолжение).

    * - люблю вас по прежнему