Обнимая мужчину

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ребёнок Риса

К пятому классу школа признала, что мы уже взрослые и имеем право потакать своим слабостям. Сначала они оборудовали курилку — каменное подземелье в подвале старого здания, где было куда лучше, чем в антисанитарии туалетов, где легко пристраститься к прогулам. Но через несколько недель, когда сыновья стали возвращаться домой в форме, пропахшей табаком, родители отказались от этой идеи. Тогда в школе оборудовали кофейню. Мы встречались в одной из аудиторий во время перерывов, чтобы выпить кофе или чай по двадцать центов за чашку.

Сегодня утром я умирал с голоду, хотя уже позавтракал. Мой желудок урчал на протяжении всего урока математики, а на биологии даже слизевики казались мне съедобными. Я допивал свой шестой молочный коктейль, когда Патрик Барретт сказал:

— Надеюсь, завтра ты купишь печенье.

— Я умираю с голоду.

— Может, ты беременный, — усмехнулся Дердж Камиллери. — Тебя не тошнит по утрам? 

Он пощупал мой пульс.

— Нет, док. Думаю, я бы почувствовал, если бы была беременный.

— И все же лучше провести тест. Дай мне свой кофе. — Он взял кубик сахара. — Если он всплывёт, значит, ты не беременный. А если утонет... 

Кубик сахара утонул в кофе. Патрик, Дердж и все присутствующие зааплодировали.

— Что происходит? — спросил Рис, входя в аудиторию.

— Конигрейв беременный.

— Тим, ты же говорил, что принимаешь таблетки.

— Надеюсь, ты не злишься. Я избавлюсь от него, если хочешь.

— Избавиться от нашего ребёнка? Как ты мог такое предложить? Мы пройдём через это вместе, и у нас родится прекрасный малыш. 

Рис подмигнул.

— Да вы больные, ребята. — Нил был в ужасе.

На следующее утро Дердж протянул мне пастицци. 

— Подарок от моей мамы. Не забывай, что теперь ты ешь за двоих.

В школьной библиотеке стоял мистер О’Коннелл, наш учитель английского, массивный человек, который носил академическую мантию и постоянно зачёсывал назад свою светлую чёлку.

— Ваши отчёты по книгам должны быть готовы через три недели, кретины. Если ещё не выбрали книгу, то перед вами самая большая в Южном полушарии коллекция подержанных книг в мягкой обложке.

За одним столом со мной сидели Патрик-болтун, Марчелло-нахал, Дердж с Мальты, Рис и Джон. Я сидел напротив Джона. Трудно было не пялиться на него. Он оторвался от «Швейцарских Робинзонов». 

— Как дела? — спросил я.

— Я только начал, но, думаю, получается неплохо, — робко ответил он.

Дердж прислонился ко мне и усмехнулся. 

— А что будет, когда они найдут ту пещеру с маленькими роботами?

Джон выглядел озадаченным. Он не смотрел «Затерянные в космосе»!

Патрик не поверил своим ушам. 

— Осторожно, к нам приближается инопланетянин, — сказал он. 

Мистер О’Коннелл направлялся к нашему столику.

— Я думал, вы читаете вслух, а вы просто болтаете. Займитесь делом и расскажите мне, что за поучительные книги вы читаете.

— «Над пропастью во ржи», — сказал Марчелло, и мистер О’Коннелл одобрительно кивнул.

— Патрик Барретт? 

Ничего.

 — Подойди к тем полкам и найди что-нибудь. 

Дердж протянул «Изгоняющего дьявола». 

— Боже мой Боже, если тебе так нужно... 

Рис с гордостью показал «Отель». 

— Это для книжного магазина в аэропорту. Найди что-нибудь другое. Конигрейв? 

У меня была «Колесница богов». 

— Нет, нет, нет! Я не позволю тебе читать эту чушь.

— Но я нашёл книгу здесь, на полках, — возразил я.

— Найди что-нибудь другое.

Моё внимание привлекла красная книга с иллюстрацией, на которой мускулистый моряк ласкает пышнотелую красотку в стиле Мэй Уэст: «Майра Брекинридж». Я отложил её себе на стол. Это может быть весело. Глядишь, и у О’Коннелла волосы встанут дыбом.

Когда я хотел сесть, Дердж выдернул из-под меня стул, и я рухнул на пол. 

— Боже мой, малыш! — хором воскликнули трое мальчишек и вскочили на ноги. Когда мистер О’Коннелл поднял голову, в классе повисла гробовая тишина.

— Я правильно понимаю, что ты беременный? Как произошло это чудо?

— Это шутка, сэр, старая добрая шутка.

— И ты с радостью поддерживаешь эту бесконечную шутку? 

Я кивнул. Он глубоко вздохнул. 

— Ты идиот, Конигрейв. Ты не только насмехаешься над одним из величайших даров Господа, но и унижаешь себя, притворяясь не собой.

Он в отчаянии покачал головой. 

— Меня от тебя тошнит. Сядь.

История Майры Брекинридж оказалась весьма пикантной. Но я не мог допустить, чтобы мистер О’Коннелл узнал, что она мне понравилась, поэтому написал разгромный отзыв: по моему мнению, это бездумная порнография.

Я получил четырнадцать баллов из двадцати, но на отчёте красной ручкой была нацарапана большая пометка: «Порнография — в глазах смотрящего. MБ — нечто большее, чем кажется на первый взгляд, и именно поэтому это шедевр».

Ромео и Джульетта

Я стоял у доски объявлений возле кабинета завуча, когда ко мне подошёл Чак Хеннесси, учитель древнегреческого. 

— Прослушивания. Сегодня в обед, 3C. «Ромео и Джульетта». 

Он спускался по лестнице, но притормозил на площадке. 

— В этом году настоящие девушки.

Подмигнул и поспешил прочь.

Я давно мечтал стать актёром и смотрел по телевизору разные постановки, повторяя за артистами. Теперь я решил попробовать.

Вход в класс 3С был забит. Я едва мог разглядеть что-то сквозь толпу в серых джемперах. На возвышении стоял жилистый парень и изо всех сил старался.

Чак расхаживал по комнате, внимательно слушая, бормоча что-то себе под нос и направляя парня в его выступлении. Пепел с его сигареты разлетался в стороны, когда он взмахивал руками. Очки с толстыми стёклами сползали на кончик носа каждый раз, когда он щурился.

— Думаю, из тебя получится хороший Меркуцио. Кто хочет попробовать себя в роли Ромео? 

Двое мальчиков подняли руки: Пьетро, соседский парень, который учился на год младше меня, и прыщавый Джек. Почему бы и нет? Но когда я поднял руку, меня охватила паника.

Первым пошёл Пьетро. За ним — очень нервничавший Джек, который едва переставлял ноги и бормотал что-то невнятное. Чак застыл в ужасе. Он отпустил Джека и затушил сигарету о подошву ботинка. 

— Тим?

Я старался изо всех сил, несмотря на то, что Чак постоянно меня перебивал, щурился и теребил свои очки. Опять это чувство. Вся кровь приливает к рукам и ногам. Я продолжал. 

— Хватит, — сказал Чук. — Я не уверен. Давайте попробуем эту сцену. Я буду читать Джульетту.

Я глубоко вздохнул.

Когда рукою недостойной

Я осквернил  святой алтарь  — прости.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем могут след греха смести.

Чак повысил голос и сказал почти фальцетом.

— Добрый пилигрим, ты слишком часто ошибаешься...

В зале раздались смешки. Чак сдвинул очки на кончик носа и сердито посмотрел на нас. 

— Уморительно. Хотелось бы, чтобы вы справились лучше. Пьетро, я бы хотел, чтобы ты сыграл Ромео. Тим, ты можешь сыграть Париса. Джек, не знаю, мы что-нибудь придумаем. Здесь есть тексты. Прочтите их к первой репетиции. Пожалуйста, прочтите всё, а не только свои реплики.

— Ты —  это ты, а вовсе не Монтекки. 

Пепе, дерзкая молодая женщина с короткими рыжеватыми волосами, стояла на старой кафедре, которая должна была стать её «балконом». Чак подыгрывал ей, бормоча что-то себе под нос, пока посасывал свою трубку. 

— Что есть Монтекки? Разве так зовутся...

Она в отчаянии замолчала. На помощь пришёл Чак. 

— Лицо и плечи, ноги, груди и руки?...

— Простите, сэр. Думаю, вы бы отлично справились с этой ролью, но, боюсь, вы меня смущаете.

В глубине зала мы, ребята, старались не смеяться в голос. Парень в другом конце ряда, из банды Ромео, осторожно встал, чтобы посмотреть на девушек из «Сакре-Кёр» на лестнице у сцены. Я давно замечал в нём что-то необычное. И тут меня осенило. Он похож на Джона. Я попытался рассмотреть его так, чтобы никто не заметил. Может, он его брат. Дело в ресницах. Они такие же нежные. Может, я просто одержим.

Джо читал. 

— Эй, умник, что там такого интересного? — Патрик перегнулся через ряд, чтобы заглянуть в книгу.

— То, чего ты не поймёшь. Ген эгоизма. Он объясняет, почему такие экземпляры, как ты, настаивают на собственном размножении.

— Видел ту девушку с длинными прямыми волосами?

Джо не отрывался от книги.

— Она прекрасный экземпляр. Как думаешь, сколько у неё шансов на потомство?

— Есть только один способ это выяснить. А теперь иди отсюда.

К концу репетиции ребята уже решили, с какими девушками будут работать. Уже было несколько неловких моментов, когда они прижимались вспотевшими ладонями к своим партнёршам во время сцены бала. Мне как Парису предстояло танцевать с Джульеттой. Каждый раз, когда мы выходили на сцену, я искал глазами брата Джона, ведь он тоже из семьи Калео. Я был одержим.

Единственным, кто добился реального успеха, был Джо. Девушка по имени Джина играла роль леди Капулетти, он — Капулетти. Пока мы пытались вспомнить последовательность шагов в гальярде, он сказал ей достаточно громко, чтобы мы услышали:

— Джина, из этой сцены можно выжать ещё больше. Не хочешь поработать над ней у меня дома в эти выходные?

Она согласилась, что это было бы здорово.

Патрик с завистью пробормотал:

— Как он это делает, мужики?

Я ждал поезда вместе с ребятами из театра. Кто-то окликнул меня с другого конца платформы. Я обернулся и увидел Джо у лестницы в метро, он махал мне рукой. Я подошёл к нему. 

— Я подумал, что тебе нужен повод, чтобы сбежать от этой кучки умственно отсталых, — сказал он. — Как, по-твоему, проходят репетиции? Не такие уж это и сложно, я думаю. 

Я увидел, как поезд ползёт по рельсам. Я попятился к своим, но он предложил мне поехать с ним.

В последнем вагоне мы с Джо сидели друг напротив друга на потрескавшихся и исцарапанных сиденьях из искусственной кожи.

— Я читал в журналах Science и Nature об исследовании дельфинов, которое показало, что они в основном гомосексуальны.   

Он посмотрел на меня, словно оценивая мою реакцию. 

— Они плавают в однополых стаях, и многие их игры носят сексуальный характер. Они объединяются с представителями противоположного пола только для продолжения рода.

Он замешкался, но потом продолжил, как будто решил, что можно. 

— Считать гомосексуальность противоестественной — нелепо, ведь она явно встречается в природе. 

Он проверяет меня. Боже, надеюсь, я ему не нравлюсь.

— Но какую эволюционную цель она преследует?

 Может, он пытается дать мне понять, что он гей?

— Не знаю. Контроль рождаемости?

— Не то чтобы океаны были переполнены дельфинами. Фрейд говорил, что все мы с рождения способны заниматься сексом с представителями любого пола. Как думаешь, это правда? 

Я не ответил, погрузившись в свои мысли. Он пристально смотрел на меня. 

— Прости, я тебя утомляю.

— Нет. Я просто устал.

— Тебе стоит попробовать маточное молочко. В нём много витаминов и аминокислот. Я принимаю его каждый день. Оно дорогое, но я могу дать тебе капсулу.

Мы молча ехали, пока не добрались до его станции. 

— Увидимся завтра в школе, человек из воска.

Я не понял. 

— Разве не так тебя называет Кормилица?

Я загораю на пляже. Рядом со мной лежит ещё одно полотенце, но я не знаю, чьё оно. Кто-то стоит у кромки воды и смотрит на море — силуэт на фоне сияния залива. Может быть, это Джон.

Фигура оборачивается и машет рукой. Он подходит и садится на полотенце рядом со мной. Это Джон. 

— Ты выучил свои реплики? Если хочешь, я тебя послушаю.

Я переворачиваюсь и понимаю, что у меня эрекция. Я боюсь, что он заметит. Я не могу вспомнить ни строчки. Я в панике. Он подумает, что я вру. 

— Может, давай позже. Мне нужно ещё немного времени.

Он ложится рядом и нежно кладёт руку на мой член. 

— Так лучше?

Меня переполняют сильные чувства. Я кончаю.

Войдя в класс на урок географии, я заметил, что парта рядом с Джоном свободна. Он посмотрел на меня своими большими карими глазами, и мне вдруг показалось, что сон стал явью. Интересно, снился ли ему такой же сон, снилось ли ему, что он со мной на пляже. Как будто астральное путешествие. Я до сих пор помню, каково это — чувствовать его руку на своём члене.

Я сел рядом с ним. Сказал, что играю в спектакле с его братом Полом. Он оторвался от своих каракулей. 

— Ты играешь Ромео?

— Нет. Конкуренция. — Джон выглядел растерянным. — Париса, которого Джульетта оставляет из-за Ромео.

— Бедный Парис. 

 Он улыбнулся и продолжил рисовать.

Я украдкой поглядывал на него. Внезапно мы оба замолчали, осознав, что нам нечего сказать. Скажи что-нибудь... что угодно!

— Ты претендуешь на звание лучшего и справедливейшего в APS.

— Кажется, я упустил свой шанс. За какую команду ты играешь?

— Я играю в футбол.

— Футбольный шоколад!

Пришёл учитель, и наш разговор прервался. Мне было трудно думать о чём-то, кроме вчерашнего сна. Я так остро ощущал его присутствие, что почти чувствовал жар, исходящий от его тела. Его блокнот лежал рядом со мной, и его обложка манила меня как сирена на скалы. Я написал на ней: «Ты победишь». Он улыбнулся.

На следующих уроках географии я записывал что-нибудь в его блокнот, чтобы выразить свою симпатию.

Стихотворение: «Есть надежда для живых, есть она для мёртвых/ Но для Джона нет надежды — он свихнулся твёрдо».

Девиз: «Если тебе это нравится и никому не причиняет вреда, делай!»

Наконец: «Джон попросил меня не писать в его блокноте, так что я больше не буду этого делать. Вот, я уже перестал».

Теперь я всегда с нетерпением ждал уроков географии.

Парис у мавзолея Капулетти. 

Лежи в цветах — сама, как сад в цвету.
Твоя постель из пепла и гранита.
Я руки над тобой переплету
И окроплю слезами эти плиты.

— Ты потерял невесту, а не кошелёк. Неужели ты не можешь сыграть грустнее?

Я снова попытался, скорчив печальную гримасу и прижав руку к сердцу. 

— Хватит, хватит. У тебя не очень убедительно получается. Ты знаешь кого-нибудь, кто умер?

Нет, не знаю. 

— Можешь представить, каково это — потерять, скажем, свою девушку? 

Джона?

— Полагаю, что могу, сэр.

— Видишь, она лежит в могиле, холодная, с померкшим лицом, безжизненная. 

Джон мёртв, лежит в гробу, холодный, безжизненный.

А завтра снова принесу цветов
И забросаю ими твой покров.

Чак сложил руки в знак одобрения. Я услышал смех. Чак повернулся, чтобы посмотреть, кто это. Джо и Джина хихикали. Они держались за руки, его нога лежала на её ноге. Чак нахмурился. Они отстранились друг от друга, но всё равно при каждом удобном случае напоминали нам, что они вместе.

Когда репетиция закончилась, я схватил сумку и убежал. Мне не хотелось задерживаться и разговаривать с Джо.

— Эй, Конигрейв. Твой парень хочет тебя! — Патрик указал на возвышение, где махал Джо. — Поцелуй его от меня.

Я с неохотой спустился вниз, где меня ждал Джо. Мы молчали, пока не заняли свои места. 

— Как думаешь, Джина красивая? — спросил он. 

Я сказал, что да. 

— Она самая красивая в актёрском составе. Я утёр всем нос, опередив их. Что делает её привлекательной?

— Она хорошенькая.

Джо порылся в рюкзаке и достал блокнот Spirex. 

— Можешь выразиться конкретнее, чем просто «красивая»?

— Блестящие волосы, чистая кожа, милая улыбка. 

Джо сделал пометки в блокноте.

— Что ты делаешь?

— Я собираю данные о том, как мы определяем, что кто-то хорош собой. Назови парня из школы, который, по твоему мнению, привлекателен.

Джон. 

— Рис.

— А что в нём такого привлекательного?

— Его загар.

— Кто-нибудь ещё? Как насчёт того итальянца, с которым я видел, ты разговаривал? Джона. Что в нём тебя привлекает? Его телосложение? 

Я кивнул. 

— Его глаза?

— И ресницы тоже. 

 Джо что-то нацарапал.

— Это научный проект?

— Если знаешь, что другие считают привлекательным, ты можешь пользоваться этим, чтобы стать привлекательным для них.

Мне кажется, у него что-то не так с головой. Он грыз кончик ручки. 

— Настоящая задача — остановить процесс старения. Я бы хотел открыть источник вечной молодости. Не хочу стареть. И очень сильно верю в то, что никогда не состарюсь. Так оно и будет.

Отец Бреннан стоял у микрофона на сцене Большого зала. Позади него сидели несколько людей из персонала и двое мальчиков в спортивных куртках. Один из них Джон.

— Ксавье в очередной раз показал, что хороший футболист обладает многими качествами хорошего христианина: он использует данные ему Богом таланты по максимуму, работает в команде для достижения общей цели. Поэтому я с огромным удовольствием вручаю следующие награды от имени Ассоциации государственных школ. Джастин Хили — лучший бомбардир, 1976 год.

Джастин принял награду. 

— И Джон Калео, лучший и справедливейший, 1976.

Джон робко вышел вперёд под не менее громкие аплодисменты, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко.

Позже в тот же день на уроке географии я протянул ему руку и поздравил. Его рука была мягкой и тёплой. Он показал мне обложку своего розового блокнота. Я увидел свой комментарий: «Ты победишь» и не смог устоять. Я зачеркнул среднее слово. Теперь там было написано «Ты побеждаешь». Джон довольно улыбнулся той самой улыбкой, от которой в последнее время у меня замирало сердце.

В понедельник утром я с трудом удерживал на коленях папку по физике и пытался выполнить домашнее задание, от которого уклонялся все выходные: куча схем, для которых нужно рассчитать напряжение, амплитуду и сопротивление. Когда поезд подъехал к станции Джо, он увидел меня и появился в дверях моего вагона.

— Зубришь? Мне тоже надо зубрить. Я ничего не сделал в выходные. 

Он явно ждал, что я спрошу, почему.

— Насыщенный уик-энд?

— Очень. Пьетро пришёл ко мне после репетиции в субботу и ушёл только вчера вечером. — Он похотливо приподнял брови. — Я начал эксперимент, чтобы доказать свою теорию о том, что все мы бисексуалы.

— Но у него есть девушка.

— У меня тоже!

Я был в шоке. Он переспал с Ромео. 

— Как это случилось?

— Во время репетиции мы заговорили о музыке. Я рассказал ему о своём синтезаторе, и ему, похоже, стало интересно. Мы повозились с музыкой, а потом пошли купаться. Стоит посмотреть на Пьетро в плавках. Я сказал ему, что, по-моему, у него хорошее тело и что его девушке это должно нравиться, а он пожаловался, что она ничего не хочет делать и он уже на взводе. Потом мы заговорили о дрочке, и одно потянуло за собой другое. 

Он довольно улыбнулся.

— Значит ли это, что вы собираетесь встречаться?

— Нет. Это было просто развлечение. У него есть Мишель, а у меня — Джина.

— Ты собираешься ей рассказать?

— Если бы Пьетро был девчонкой, всё было бы по-другому, но так  между ними нет соперничества. Можно я перепишу твои ответы, когда ты закончишь? Мне лучше заняться латынью.

Я был в шоке. Интересно, о чём сейчас думает Пьетро? Джо говорит об этом так просто. Интересно, смог бы я провернуть то же самое с Джоном? Я едва мог сосредоточиться на схемах.

Позже в читальном зале Джон сел за парту позади меня. Я не смогу сосредоточиться, пока ты там сидишь. Он достал из сумки книги. Я повторял свои реплики для «Ромео и Джульетты».

— Когда показ?

— В четверг и пятницу.

 Мой голос звучал спокойно.

— Ты, наверное, нервничаешь?

— Ужасно!

— Бедный Парис.

Меня застало врасплох, что он назвал меня по этому имени. 

— Ты придёшь?

— Я мало что смыслю в театре. Или в этом чудаке с нетвёрдым копьём.

Я не понял.

— Шекспире. Прости, неудачная шутка.

— Я думал, ты придёшь, потому что там твой брат.

— Пожалуй, стоит попробовать. Может, в четверг. Я лучше пойду с тобой и присмотрю за тобой.

Красота.

В комнате за сценой царила атмосфера сдержанного волнения. Комнату отделял большой занавес, и с одной стороны девушки переодевались в платья из жатого бархата с кружевными лифами, вплетали ленты в волосы и обували балетные туфли. Мы надели чулки и бархатные жакеты с подбитыми плечами. И балетные туфли. Ещё я раздобыл небольшой плащ для сцены с гробом.

Учитель химии подготовил в школьной лаборатории большие банки с кремом для лица и раздавал их. Когда я нанёс крем, мне вдруг снова стало двенадцать, и я снова оказался на первом вечере в скаутском отряде, в ужасе от того, что мальчишки будут дразнить меня из-за румяных щёк, красных губ и тёмных кругов под глазами. У мамы есть крем, с которым она выглядит так, будто у неё загар. Может, он в этом ящике? Да, «Перламутровая жидкость  красоты». 

— Тим, ты опоздаешь, — позвала мама и вдруг остановилась как вкопанная. — Что, чёрт возьми, ты творишь? 

Она протянула мне баночку увлажняющего крема и салфетки.

— Первый вечер в скаутском лагере, а ты красишься! Мы с отцом переживаем за тебя.

Она вздохнула и вышла из комнаты. Меня охватило дурное предчувствие, осознание того, что я чуть не совершил нечто опасное.

Чак Хеннесси продефилировал по гримёрке, разнося экземпляры программы. На обложке изображены мальчик и девочка, держащиеся за руки внутри большого сердца: «Помните: если кто-то смеётся над вами, значит, у него не хватает смелости сделать это самому. Удачи».

— Нужно не так сказать, сэр. Это плохая примета, — возразил Бартелс.

— Вы правы. Ни пуха ни пера, ребята.

— Сломать ногу, — размышлял один из мальчиков. — Почему бы просто не сказать «разрезать кишечник»?

Пьеса начиналась с живой картины, в которой принц вкратце пересказывал сюжет. Когда мы уходили со сцены, я ждал за кулисами. Я боялся, что, спустившись вниз, пропущу свой выход — сцену, в которой Парис просит руки Джульетты у Капулетти. Боясь забыть свои реплики, я повторял их снова и снова, пока не перестал понимать, что они значат.

Следующее, что помню, — как я уходил со сцены после первого выхода, чувствуя покалывание в руках и ногах. Может быть, всё прошло хорошо. К антракту я почувствовал себя увереннее. Ничего особенного в этом актёрстве нет.

В финальной сцене погас свет, и сухой лёд начал пузыриться. Сцена превратилась в мавзолей. Я прошёл вперёд, попросил факел и отпустил своего пажа. Зрители притихли. Внезапно я понял, что чулок на одной ноге сползает все ниже. Чёрт, я, наверное, похож на младенца в подгузнике. В голове стало пусто. Я словно парил в пустоте и не мог вымолвить ни слова. Что же я должен сказать? Могила. Джон мёртв. Из-за кулис я услышал, как Чак прошептал: «Лежи в цветах — сама как сад в цвету...»

Цветы в моей руке задрожали. Я с трудом договорил речь до конца и ушёл так спокойно, как только мог, хотя мне хотелось бежать. Я был в отчаянии. Что обо мне подумает Джон?

После шоу Чак торжественно поблагодарил всех нас. Он заметил, что я смываю макияж. 

— Мозг отключился? — рассмеялся он. — Поверь, никто ничего не заметил.

Папа с мамой стояли в прихожей. 

— Вот наш Ларри Оливье. Мы гордимся тобой, сынок.

— Я забыл свои реплики.

 Я оглядывал фойе в поисках Джона. Может, он отошёл в туалет.

— Мы и не заметили, если бы тебе не подсказали.

Пепе со своей матерью подошла к нам. 

— Тим, это Мари.

— Это мои родители, Герт и Дик.

— Вы, должно быть, очень гордитесь своей дочерью, Мари, — сказал папа.

— А Вы — своим сыном.

— Несколько увядших цветов на кладбище, — усмехнулся папа, — но мы очень ими гордимся. 

Людей в фойе становилось всё меньше. Джона нигде не было видно. Папа потер руки. 

— Нам пора идти, сынок, завтра  тебе в  школу.

Мы с Пепе вернулись в раздевалку за сумками.

— Ты в порядке? — спросила она. — Мы все иногда забываем свои реплики.

— Я думал, сегодня вечером здесь будет мой друг.

В ту ночь, лежа в постели, я перебирал в голове все возможные варианты. Может, он заболел. Может, он забыл. Может, он просто из вежливости сказал, что придёт.

На следующее утро, когда принимал душ, ел помидоры на тосте и ехал в школу на поезде, глядя на анис, растущий вдоль железной дороги, я думал о том, как узнать, видел ли он спектакль. И если видел, то почему не остался. А если вообще не пришёл, то почему? Я не хотел его расспрашивать или ставить в неловкое положение. Не хотел его напрягать. То есть, хотел,  но не хотел, чтобы он чувствовал напряжение.

Войдя в учебный зал, я увидел Джона, склонившегося над какой-то работой. Стол позади него был свободен, и я непринуждённо присел. Брат Кэхилл медленно шёл по проходу, не сводя с меня глаз. Чёрт, что я натворил? 

— Отлично сыграл вчера вечером, Тим. Девушка, игравшая Джульетту, очень хороша. 

Я поблагодарил его, и он пошёл дальше.

Джон обернулся. 

— Звучит неплохо.

— Я так понимаю, тебя там не было?

Чёрт, это звучит так, будто я его отчитываю. Его там не было. Он извинился. Больше. Мне нужно больше. 

— Ты придёшь сегодня вечером? Я бы хотел, чтобы ты пришёл.

Чёрт. Это уже слишком. Он сказал, что будет видно.

Мне хотелось запрыгнуть к нему на стол и задушить его. Что значит «будет видно»? Этому нет разумного объяснения. Сегодня вечер пятницы. Что может быть лучше, чем посмотреть на меня в спектакле? Делать домашнее задание? Я как бы невзначай упомянул, что после сегодняшнего спектакля будет вечеринка. Ему это показалось заманчивым. Он собирается прийти! Возможно, не стоит делать поспешных выводов. Но можно представить, что он придёт.

В тот вечер я вышел в фойе с потным лицом и влажной чёлкой. Я был на взводе после того как, мне показалось, хорошо отыграл свою роль. Джон должен был меня ждать. Я увидел его брата Пола со взрослыми, судя по всему, его родителями. Мать очень высокая  опрятная женщина с безукоризненно уложенными волосами. Её муж неуклюжий как вомбат стоял, чопорно скрестив руки на груди. Оба в своих лучших воскресных нарядах. Джона с ними не было. Я был удручён.

— Твоего друга опять нет? 

Пепе взяла меня под руку. Я покачал головой. 

— Он и не подозревает, что пропустил. 

Она ободряюще сжала мою руку. 

— Тебе нравится этот парень?

— Что ты имеешь в виду? — Возможно, я слишком агрессивно отреагировал.

— Всё, что хочешь, — она мягко улыбнулась.

Мы с Пепе ехали на вечеринку вместе с Джеки и Джульеттой, двумя девушками из «Сакре-Кёр», и болтали без умолку: вышло так весело, они будут скучать по всем, надо поддерживать связь.

У Пепе был деревенский дом с открытой планировкой. Её опыты в области скульптуры украшали книжные полки по обе стороны от самых больших стереодинамиков, которые я когда-либо видел. Идеальное место для вечеринки. Пепе протянула мне стакан с зелёной жидкостью, в которой плавали листья мяты. 

— Надеюсь, мы подружимся. У меня такое чувство. Так кто этот парень?

Она улыбнулась. Мне ничего не оставалось, кроме как ответить. 

— Его зовут Джон. Он учится в нашей школе, брат Пола.

— И он тебе нравится? Может, даже больше, чем нравится?

Я почувствовал прилив тепла, смешанного с грустью.

— Я бисексуал.

— Я всю жизнь общалась с геями. Лучшая подруга моей мамы — лесбиянка. Как нам свести вас двоих? Ужин у тебя дома в среду вечером, я готовлю. И надо позвать кого-нибудь ещё. Решено.

Я сидел, довольный и улыбающийся. Я поднял свой бокал за Пепе. 

— За нашу дружбу!

— И за ваши отношения.

— Ты такая настырная.

В толпе мальчишек, собравшихся в коридоре перед первым уроком в понедельник, я заметил Джона, который шёл мне навстречу. Он открыл шкафчик, стоявший рядом с моим. 

— Прости, что меня не было в пятницу. Как всё прошло?

— Всё прошло нормально. Даже хорошо. 

Я пытался улыбнуться, но на моём лице читалось разочарование.

— Пол сказал, что вечеринка прошла хорошо. 

Было бы намного лучше, если бы ты пришёл. 

— Я вышел на пробежку, а когда вернулся, увидел записку от мамы,  что они с папой пошли на спектакль Пола. Тогда-то я и вспомнил. Прости. Я пойду на латынь. Увидимся на перемене.

Он направился к выходу. Он правда хочет встретиться со мной на перемене или это просто так, между делом?

— Джон? 

Он обернулся. 

— В среду вечером у меня ужин в честь окончания семестра с несколькими девушками из театра. Хочешь прийти?

— Будет непросто добраться до дома. 

Можешь остаться у нас.

— Пепе живёт по дороге. Уверен, она тебя подвезёт.

— Звучит заманчиво.

На перемене Джон со своими приятелями по футбольной команде сидел в кофейне и обсуждал гранд-финал, так что мне пришлось просто стоять и слушать. Тем не менее в течение следующих нескольких дней я чувствовал, что у нас с Джоном есть какая-то тайна. Ладно, я не мог с ним спорить о футболе, но это неважно — ведь Джон собирался прийти ко мне на ужин. И тут меня посетила неприятная мысль. А вдруг он придёт только для того, чтобы познакомиться с какими-нибудь девушками?

В среду вечером я нарезал помидоры для салата, когда пришла Пепе с большим керамическим горшком и бутылкой шампанского. Она поцеловала меня. За ней пришли Джеки и Джульет. 

— Мы хотели прийти раньше этого влюблённого, — сказала Джульетта, протягивая мне ещё одну бутылку шампанского. 

Я опешил. 

— Всё в порядке, дорогой, я поняла это с первой встречи.

Мы развалились на диванах в гостиной. Я грыз солёные крендельки, не в силах расслабиться или включиться в разговор. Посмотрел на часы. Без четверти восемь. Пепе заметила мой обеспокоенный взгляд и посоветовала расслабиться.

В этот момент раздался звонок в дверь, и меня словно молнией ударило. Я встал и вытер пальцем крошки от кренделя в уголках  рта. Сделал глоток шампанского, собрался с духом и пошёл к входной двери, за которой сквозь стекло виднелся его силуэт со школьной сумкой через плечо. Я открыл дверь. Он был одет довольно официально и явно нервничал.

— Я заблудился по дороге со станции. 

Он достал из сумки бутылку газированной воды и бутылку с соком лайма.

Я впустил его, представил всем, налил выпить и сел на подлокотник дивана рядом с ним. Пепе, Джеки и Джульет молча смотрели на Джона. Наступила мучительная тишина.

— Вы с Тимом учитесь в одной школе? — выпалила Джеки. 

Пепе и Джульетта недоверчиво посмотрели на неё. Снова тишина. Джон вертел в руках свой бокал.

Настала очередь Джульет. 

— Что ты думаешь об этой пьесе?

— Я её не видел, — виновато сказал Джон.

— Значит, я могу сказать тебе, что мы были великолепны?

— Лучше я подам равиоли, — сказала Пепе. — Тим, можешь мне помочь?

Горшок достали из духовки. 

— Тим, он такой милый. Такой стеснительный.

Она велела мне принести блюдо, а сама вышла, чтобы рассадить всех. 

— Джеки и Джульет — сюда, Джона — сюда, рядом с Тимом, а я сяду с другой стороны. Приступайте.

Мы разложили еду и похвалили повара.

Дверь на кухню открылась. 

— Это всего лишь мы, — сказала мама. — Мы вас не побеспокоим. О! Интересно вы сели. 

Я познакомила ребят с мамой и папой, и они ушли в гостиную.

Равиоли и салат были съедены. После такого количества выпитого шампанского мне было непросто приготовить кофе. Когда я вернулся за стол, Пепе объявила:

— Мы теперь одна компания, так что давайте по кругу поцелуемся, чтобы скрепить нашу дружбу. Джеки, ты должна поцеловать Джульет.

Когда они поцеловались, до меня дошло, что мне придётся поцеловать Джона. Эта мысль привела меня в ужас. Что, если он откажется?

Джульет поцеловала Пепе. Их поцелуй затянулся. Пепе отстранилась, чтобы глотнуть воздуха. 

— Тим.

Когда я поцеловал её, она приоткрыла рот. Её язык исследовал мой. Я почувствовал себя в ловушке. Я боялся прервать поцелуй, потому что знал, что будет дальше. Я не хочу, чтобы Джон думал, будто мне это нравится. Не успел я опомниться, как моя рука уже лежала на его колене, словно давая понять, что я хочу его. Его рука легла на мою, а Пепе продолжала меня целовать. Я не мог отделаться от ощущения, что я девственница, которую ведут к вулкану, чтобы принести в жертву.

Я повернулся к нему лицом. Он закрыл глаза и поджал губы. Всё вокруг замедлилось, когда я прижался к его губам. Его нежные тёплые губы заполнили мой разум. Моё тело растворилось, и остались только губы, прижатые к его плоти. Я мог бы оставаться так до конца своих дней, но вдруг подумал, что напугаю его, и отстранился.

Я увидел его лицо — свежее, с шоколадно-карими глазами и едва заметной улыбкой.

— И последнее, но не менее важное.

Джеки обняла Джона и чмокнула его в щеку.

Вскоре в дверь позвонили, и мама Пепе, Мари, приехала, чтобы отвезти их домой. Мы попрощались. Теперь между нами с Джоном была общая тайна. Я едва сдерживался, чтобы не умолять его остаться. Вместо этого я сказал:

— На следующей неделе я уезжаю с ребятами из школы. Ничего, если я позвоню тебе, когда вернусь?

— Конечно.

Я быстро чмокнул его в щеку. И когда Пепе поцеловала меня в щеку, она прошептала мне на ухо:

— Он божественный.

— Как думаешь, он гей? — прошептал я в ответ.

— Это неважно. Ты ему явно нравишься, и это самое главное.

Я поцеловал остальных на прощание и стоял на тротуаре, глядя вслед уезжающей машине, испытывая какое-то радостное удовлетворение. Вот и уехал парень, которого я поцеловал. Мари, его жизнь в твоих руках. Лучше бы мне не услышать, что вы столкнулись с трамваем лоб в лоб.

До конца недели

— Вон они, на углу. 

Я указал на шесть маленьких дощатых домиков, когда автобус свернул на главную улицу Уорбертона, сонной деревушки у скалистой реки, над которой нависают деревья. Был уже поздний вечер. Солнце скрылось за холмами, и туман и дым от костров окутали деревню холодными сумерками.

Наша хижина была довольно аскетичной. Двухспальная кровать с продавленным матрасом, двухъярусная кровать с продавленным матрасом, старый холодильник, кран с холодной водой над раковиной, одна тусклая лампочка и главная особенность комнаты — открытый камин, над которым висела табличка: «За поломку  взимается плата».

Я приехал с Мэтью, коренастым рыжеволосым парнем. На следующий день к нам должны были присоединиться Нил, Патрик и Рис, чтобы провести неделю за рыбалкой и выпивкой. Мы с Мэтью до конца дня играли в семью: разгружали продукты, убирали пиво в холодильник, кололи и складывали дрова, разводили костёр. Мэтью, слегка подвыпивший, рассуждал на свою любимую тему — о «Роллинг стоунс». 

— «Битлз» никогда не писали таких хороших песен, как «Сочувствие дьяволу» или «Вспышка Джека-попрыгунчика».

Я почувствовал усталость. После пары кружек пива и большой тарелки сосисок с картофельным пюре меня почти вырубило. Мы оба разделись до спортивных шорт и забрались в спальные мешки. Мэтью предложил мне двухспальную кровать.

— Нет, спасибо, мне и здесь хорошо. По крайней мере, я знаю, что завтра ночью мне не придётся делить постель с кем-то ещё.

— Я не против поделиться. Почему бы тебе не прилечь? 

В моём члене что-то зашевелилось. Я попытался отмахнуться. 

— Я серьёзно. Залезай. 

 К этому моменту у меня уже была эрекция. 

— Ну же, — уговаривал меня Мэтью детским голосом, — иди сюда.

Я был очень возбуждён. Я перекатился по полу в своём спальном мешке и плюхнулся рядом с ним. Он посмотрел мне в глаза и медленно начал расстёгивать мой спальный мешок. Дойдя до середины, он остановился. 

— Ты позволяешь мне. Не могу в это поверить.

Он вскочил, подошёл к камину, достал сигарету и прикурил от углей. 

— Ты бы мне разрешил? 

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Не хочу знать.

Мне было так неловко, что я не мог пошевелиться и оставался на месте. Он вернулся в постель, и мы попытались заснуть, как будто ничего не произошло. Но через час, не в силах уснуть, я прокрался через всю комнату и тихонько подрочил.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли Патрик, Рис и Нил. 

— Ого, двуспальная кровать, надо проверить, нет ли свежих пятен, — пошутил Патрик.

Банда распаковывала вещи: пиво в холодильник, банки с печеньем от мам, рыболовные снасти в угол. На стол легли колоды карт, и Рис достал банку с двухцентовыми монетами — деньги для ставок. 

— Вот, общак, общий фонд. 

Он бережно поставил её на стол.

— Приготовьтесь к смерти, все вы.

Вскоре мы с Мэтью, Патриком и Рисом расположились за ламинированным столом, чтобы сыграть в понтон. Нил, который не любил азартные игры на деньги, ушёл на рыбалку. Он вернулся с двумя маленькими форелями.

— Этого не хватит, чтобы накормить всех, — сказал Мэтью.

— У меня в сумке есть несколько буханок, — пошутил Патрик.

К этому времени от пива и костра у нас раскраснелись щеки. Нил приготовил и съел рыбу, а мы с остальными доедали «Вит-Бикс» и продолжали играть в карты. Риса отправили за пивом, потому что он выглядел на восемнадцать. Мы дали ему денег и выпроводили.

Вскоре он вернулся. 

— Хороший город, хороший паб, но, боже, как же там холодно.

— Хорошая погода для стрикинга, да? — сказал Патрик. 

Мы все посмотрели на него, потом друг на друга. Пока мы возбужденно раздевались, обсудили правила гонки: кто первым вернётся, тот и выиграет, а кто последним — тот заплатит за завтрашнее пиво. Нил был в ужасе. Он отправился в паб смотреть телевизор.

Четверо парней, одетые только в кроссовки, выбежали на мороз. Я вдруг ощутил, какая тишина царит в ночи, пока мы нарушали её смехом и стуком резины по асфальту. 

«Нейли, мальчик!» — кричали мы все, пробегая мимо него по шоссе и сворачивая на главную улицу. Никто и бровью не повёл, когда мы пронеслись мимо паба.

Я вернулся последним, ощущая жжение в горле. Надо бросать курить. Завтра я покупаю пиво.

Патрик развалился на своей раскладушке, Мэттью — на своей кровати. По какой-то причине Рис лежал на моей. Он поманил меня к себе и похлопал по матрасу. 

— Садись сюда. 

Я сел. 

— Мне кажется, ты очень хороший парень. Настоящий. Ложись.

 Что подумают остальные? 

— Хочу тебя обнять.

— Я выйду на улицу. 

Я проверял его. Я стоял на пороге, курил и смотрел на звезды. Рис вышел на улицу, и у меня ёкнуло сердце.

— Можно затянуться? 

Он провёл рукой по волосам. Прижался ко мне, уткнувшись лицом в шею. От него веяло теплом и пахло чем-то сладким. Его рука скользнула в мои джинсы и обхватила мой твердеющий член.

Мы спустились с холма к загону, который тянулся вдоль реки, перелезли через колючую проволоку и побрели по высокой мокрой траве.

Мы обнялись. Наши ширинки были расстёгнуты. Мы тёрлись членами о животы друг друга, держали друг друга за яйца, притягивали крепче. Мы рухнули на землю и лежали на мокрой от росы траве. Мы тёрлись, дрочили друг другу, пока оба не кончили.

Рис сел, глядя на луну, выглянувшую из-за облаков. 

— Пора возвращаться, а?

Когда мы перелезли через колючую проволоку, я заметил, что одна сторона его тела покрыта чем-то тёмным. Возможно, грязью. 

— Рис, смотри!

Он посмотрел на себя, потом на меня. 

— И ты тоже. 

Он принюхался. 

— Это коровье дерьмо.

Сквозь пелену похмелья я услышал хохот кукабарр. Я лежал в спальном мешке, чувствуя, что мочевой пузырь вот-вот лопнет. Бах. Я вспомнил. Рис. Я. Берег реки. Его сладкий запах. Джон. О боже. Интересно, о чём думает Рис? Я приподнялся и увидел его по другую сторону от Мэтью. Я попытался снова заснуть, но мочевой пузырь дал о себе знать. Я выбрался из спального мешка, осторожно открыл дверь и вышел на улицу.

Кукабарры снова начали хохотать. Вы что, издеваетесь? Пойдите  сюда и так и скажите. Было так холодно, что от моего дыхания образовывались маленькие облачка. Я стоял и ждал, пока утренняя эрекция спадёт, чтобы помочиться. Голова раскалывалась, как будто её пытался раздавить джинн.

На обратном пути к хижине я вдруг почувствовал резкую боль в ноге. Что, чёрт возьми, я натворил? Я обнаружил, что с моей пятки на ржавом гвозде свисает доска из поленницы.

Я вытащил гвоздь, глядя, как на ноге пузырится кровь. Чёрт. Ржавый гвоздь. Столбняк. Рис. Джон. Чёрт. Я надавил на прокол, надеясь, что кровь вымоет весь столбняк. Меня начало трясти.

Я кое-как добрёл до кровати и, проснувшись через некоторое время, увидел, что Нил и Патрик пытаются приготовить яичницу с беконом. Риса в хижине не было. Я схватил полотенце и пошёл в туалет, по пути здороваясь с кукабаррами и частоколом. Зайдя в душ, я увидел спину Риса в прачечной. Я окликнул его и спросил, как он себя чувствует.

Он с опаской обернулся, пожал плечами и ничего не ответил. Мне хотелось дотронуться до него. Он продолжал оттирать коровье дерьмо с одежды в тазу. Он был таким отстраненным.

— Я наступил на гвоздь. Если я умру, ты будешь последним, с кем я занимался любовью.

Он был в шоке, но продолжал оттирать последствия вчерашней ночи. Тогда я понял, что он мне не пара.

Начинается

Я вернулся из поездки за город три дня назад, но почему-то все откладывал звонок Джону. В кинотеатре, когда я смотрел «Землетрясение», делал уроки или слушал «Пинк Флойд», меня пронзали острые чувства. Я боялся, что образ, который я хранил в памяти, — мы с ним целуемся за ужином, — исчезнет, если он будет холоден со мной по телефону. Но я сказал, что позвоню.

Я собрался с духом и набрал номер. Мать Джона сказала, что он в магазине, и записала мой номер. Если он перезвонит, о чём я буду с ним говорить? Зазвонил телефон. У меня сердце ушло в пятки. Я дал ему несколько раз позвонить, чтобы не казалось, будто я сижу у аппарата.

— Э-э… ты сказал позвонить. Ну, вообще-то я сказал, что позвоню.

— Как на природе? Надеюсь, вы там не слишком набедокурили. 

Рис.

— Пятеро парней в хижине — что-то да должно было случиться. 

Звучит неправдоподобно. Я рассказал о приключениях, случившихся за неделю. О том, сколько рыбы я поймал, о ржавом гвозде. И о больших бегах голышом. 

— Ты ведь не шокирован, правда?

— Как ты и сказал, пятеро парней в одной хижине.

Его неделя прошла гораздо спокойнее: он смотрел матч против сборной Англии, играл с братьями в бильярд и делал уроки.

Я спросил, не хочет ли он сходить в кино. На следующий день его семья уезжала в свой пляжный домик, так что мы не увидимся до следующей недели в школе. Но его образ оставался таким же тёплым, как и до звонка. Было так приятно услышать его голос.

Джон рассказывал мне об острове Рождества. Когда ему было девять лет, его отца отправили туда, чтобы помочь установить радар для военно-морского флота. Семья переехала на эту небольшую австралийскую территорию посреди Индийского океана на шесть месяцев — лучшие шесть месяцев в его жизни.

Он описывал ежегодную миграцию красных крабов. Они выползали из джунглей и направлялись к воде, образуя на дорогах колючий красный ковёр. Приходилось мириться с тем, что, если поедешь по дороге, крабы погибнут.

Печенька встал между нами. 

— Кажется, вы отлично ладите. Я думал, Тим встречается со мной. Может, нам стоит образовать треугольник?

 Он улыбался, глядя на нас широко раскрытыми глазами.

— Прости, — сказал я. — Моё сердце принадлежит другому. 

Мне было приятно это сказать. Джон казался невозмутимым.

Ближе к концу обеда мы с Печенькой сидели и смотрели на баскетбольные площадки. 

— Ты гей? — спросил он так невинно, что меня это не шокировало. 

Но я не знал, что ответить. 

— Тут нечего стыдиться, — продолжил он, подбрасывая кусочек мела и ловя его на лету. — Я бы и сам не отказался быть бисексуалом, как Дэвид Боуи.

Он присел на корточки и написал мелом:

«Я люблю Полу. Тим любит…»

Он лукаво улыбнулся и заполнил оставшееся место. 

«Тим любит Л + С».

Он увидел непонимание на моем лице. 

— Лучшего и справедливейшего.

— Может быть. — Я чувствовал себя голым. — Ты никому не расскажешь?

Он нацарапал что-то поверх текста и с дьявольской улыбкой сказал:

—Доверься мне.

Ого, кто-то в школе знает, что мне нравится Джон. Боже, надеюсь, всё будет хорошо.

Через несколько дней наш учитель английского показал нам видео по книге «Посредник», которую мы изучали. Я сидел перед Джоном. Вдруг я почувствовал, как кто-то положил руку на спинку моего стула. Я обернулся и увидел, что Джон прислонился к стене, держась за спинку моего стула. Он извинился и убрал руку. Положи её обратно. Зачем я обернулся? Я его смутил.

Через пару минут после начала фильма Джон снова положил руку на спинку моего стула. Потом я почувствовал, как она задвигалась. Я подумал, что мне кажется, но нет, он нежно поглаживал меня по спине. Я прижался к его руке спиной. Мой позвоночник растворился в его пальцах. Когда Алан Бейтс и Джули Кристи обнимались на экране, это были мы с Джоном.

Из полумрака появился Печенька и подсел ко мне. Рука Джона соскользнула с моего плеча. 

— Я ревную. Ты должен бросить его, — сказал Печенька. — Скажи ему, что встречаешься со мной.

Я согласился, просто чтобы он заткнулся.

Когда в тот день поезд проезжал мимо фабрики «Розелла», по вагону разнёсся запах томатного супа. Обычно от этого запаха у меня урчало в животе от голода, но сегодня меня отвлекали другие мысли. Я расстаюсь с Джоном. 

— Я должен тебе кое-что сказать.

Я представил, как Джон сдерживает слёзы. Меня охватила грусть. Дурак, ты же даже не встречаешься с ним. Всё это не по-настоящему. Тогда почему мне так грустно?

— Ты в порядке? 

Это был Джо-умник. Я пожал плечами. 

— Обычно полезно поговорить о таких вещах. Я сохраню твой секрет.

 Почему он старается помочь? Хочет сплетен?

— Между Печенькой, Джоном и мной началась дурацкая игра. Любовный треугольник. Сегодня Печенька попросил меня бросить Джона.

Мне показалось, что под маской спокойного психиатра скрывается волк, готовый наброситься. 

— Тебе нравится Джон?

— Очень.

Джо приподнял брови. 

— Он об этом знает?

— Не знаю. Я ему об этом не говорил.

— Скажи ему. Позвони ему. Сегодня вечером.

— Я не смогу.

— Вроде пока он не выглядит напуганным. 

Меня охватил ужас. 

— Когда увидимся утром в поезде, я хочу услышать, что у тебя получилось. Только вперёд!

Я чувствовал себя обязанным позвонить Джону по условиям договора. Я сделал это в тот же вечер.

— Миссис Калео, можно поговорить с Джоном, пожалуйста?

 Она спросила, кто звонит. Я выдавил из себя своё имя.

Я услышал голоса, потом шаги, но кто-то прошёл мимо телефона и исчез. Это как ждать на ступенях у эшафота. Может, они забыли, что я здесь. Моё внимание привлёк зазубренный кусочек ногтя, и я грыз его, пока кто-то не взял трубку. Я попытался выглядеть непринуждённо, но потом понял, что меня не видно.

— Привет, Тим.

 Мы немного посидели в тишине.

— Приятный сюрприз.

— Хорошо. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Я весь внимание.

— Знаешь эту дурацкую игру, в которую играет Печенька? Сегодня он сказал, что я должен бросить тебя, а я не хочу.

Стоит ли рисковать? 

— Я серьёзно. 

Может, он не понимает. 

— Я хочу сказать, что ты мне нравишься.

— Это хорошо.

Я мялся. 

— Ты мне очень нравишься. Уже давно.

— Ты мне тоже нравишься.

— Значит ли это, что мы с тобой теперь встречаемся?

— Ты мне этого ещё не предлагал.

— Джон Калео, ты будешь со мной встречаться?

— Ага.

То, что скрывалось, выплеснулось наружу. Я сказал ему, что знал о своей гомосексуальности с одиннадцати лет, но у меня никогда не было парня. Когда я спросил, давно ли он понял, что он гей, он ответил, что не знает. У него была только одна девушка. 

— Для меня это в новинку, — сказал он. — Я всегда хотел жениться и завести детей. Я хочу детей.

— Придётся стать их крёстным отцом.

Мы поговорили о том, как на это могут отреагировать другие. Наши семьи. Одноклассники. Мы оба сошлись во мнении, что, как бы все ни сложилось, мы всегда будем друзьями.

В дверях появилась моя мама. 

— Тим, ты уже целую вечность висишь на телефоне. 

Она дала мне ещё пять минут. Разговор возобновился. Нам нужно было многое обсудить.

Мама снова стояла у двери. 

— Ты разговариваешь по телефону уже больше двух часов.

— Ладно, ладно. 

—  Ты слышал? — спросил я Джона.

— Неужели прошло уже два часа?

— По ощущениям минут двадцать.

Мы ещё немного поговорили, а потом я попытался попрощаться. 

— Увидимся завтра. Спокойной ночи.

—  И тебе.

— Я не хочу класть трубку.

— Я тоже.

— Ну всё, я кладу трубку.

Я не шевелился. Потом я сказал:

— Спокойной ночи, мой парень. 

Мне было так приятно это сказать.

День школьных спортивных соревнований в Олимпийском парке, солнечный день с белёсым небом и угрозой дождя. Я стоял в толпе мальчишек в форме, прижавшихся к забору, и подбадривал своих одноклассников, уплетавших хот-доги и чипсы. Для меня это была возможность посмотреть на людей.

Джон вышел в финал забега на сто метров с барьерами. В красной майке и атласных шортах он подошёл к стартовой позиции, разминая ноги и руки. Он явно нервничал. Раздался выстрел, и шесть тел полетели по дорожке. Всё закончилось, не успев начаться. Джон пришёл третьим. Я окликнул его, перекрикивая других ребят, но он меня не услышал. Он был сосредоточен и, возможно, даже злился на себя.

Мы договорились встретиться у главного входа в конце дня. Он уже  стоял там, прислонившись к стене, и выглядел беззащитным, его волосы ещё не высохли после душа. Мне хотелось обнять его и сказать, как я им горжусь, но я понимал, что здесь это вряд ли получится. 

— Поздравляю.

— Третий. — Он покачал головой. — Не могу в это поверить. Может, прогуляемся?

Олимпийский парк раскинулся среди холмистых лужаек и больших декоративных деревьев. Мы забрели в Королевский парк. Мы почти не разговаривали. Мы говорили на каком-то другом языке.

Мы вышли к оврагу, заросшему папоротником, и сели на скамейку с видом на небольшой водопад. Джон взял меня за руку. Внезапно мы оба застыли как два школьника в форме, застуканные за мастурбацией на скамейке в парке. Наше уединение нарушила пара, идущая рука об руку. Мужчина откашлялся и бросил на нас предупреждающий взгляд.

Мы искали место поукромнее, где можно побыть влюблёнными школьниками. Нигде не было достаточно уединённо. В итоге мы устроились на пожарной лестнице у кондитерской «Алленс». Я провёл много часов на вокзале Флиндерс-стрит, глядя через реку на  огромную неоновую вывеску «Алленс» в виде фейерверка. Теперь это место стало убежищем для нас с Джоном.

Мы стояли у двери, самозабвенно целуясь, держась друг за друга, обнимая, прижимаясь друг к другу, вдыхая пьянящий запах тёплой шерсти. Пепе была права: эрекцию у парня видно.

Джон глотнул воздуха. 

— Уже поздно. Мама начнёт волноваться.

Мы попрощались. С перрона я видел, как неоновый шлейф фейерверка взмывает в небо, взрывается и мерцает, опускаясь на землю. Мы с моим парнем были там.