Обнимая мужчину

Глава ЧЕТВЁРТАЯ

Желание

Мы с моим парнем были на свидании. Мы смотрели, как Вуди Аллен терзается чувством вины, но наше желание прикоснуться друг к другу было сильнее, чем то, что происходило на экране. Я понял, что если сложу руки и облокочусь на подлокотник между нами, то смогу коснуться его плеча. Я нежно погладил его. Он протянул руку и взял мою. И вот мы сидим в переполненном зале, держимся за руки — вроде как — и делаем вид, что смотрим фильм.

Когда я провожал его до вокзала, Джон сказал:

— Жаль, что мы не можем держаться за руки по-настоящему.

Смысл его слов дошёл до меня. 

— Может быть, однажды, когда все изменится.

Зазвенел шлагбаум, и где-то вдалеке раздался гудок поезда. 

— Я сяду на следующий, — сказал Джон. — Я пока не хочу уходить. 

Мы перешли дорогу и пошли вдоль обрыва, глядя на серое море. 

— Есть ли здесь место, где мы могли бы обняться?

Мы нашли укрытие в парке. 

— Этот уголок довольно уединённый, — сказал Джон. 

Большие карие глаза моего парня манили меня. Я сел рядом с ним. Он взял меня за руку, и мы сидели, наслаждаясь обществом друг друга. Мне отчаянно хотелось обнять его и сказать, что я его люблю, но вместо этого я сказал:

— Не могу поверить.

— Во что?

— В это. Ты мне давно нравишься, и вот мы сидим с тобой, держась за руки. Никогда бы не подумал, что такое возможно. 

Джон наклонился и легонько поцеловал меня в губы. Затем он откинулся на спину и притянул меня к себе. Мы целовались и обнимались, не боясь, что нас застукают.

Моя эрекция усилилась. Я опёрся на локоть и поудобнее устроился. 

— Я так возбудился, что придётся сразу идти домой и подрочить.

— Ты же этого не делаешь, правда?

Он что, шутит? Непохоже. 

— Не думаю, что тебе это пойдёт на пользу. Зачем тебе это?

— Потому что это классно.

— Почему бы тебе не попробовать перестать?

Я был так увлечён этим парнем, что готов был ради него на всё, даже перестать дрочить, раз он этого хочет. Но одному Богу известно, как это сделать. Я был готов кончить прямо там.

Я бы не смог стать буддийским монахом. Сам факт того, что я отказываю себе в чём-то, делает это желание невыносимым. Теперь каждая ночь в постели была испытанием. Я лежал с бешено пульсирующим членом и думал, не навредит ли нам обоим, если я себя ублажу.

Пришла новая «Клео». Я возьму её с собой в постель, но не буду заглядывать в середину. Прошло девять дней с тех пор, как я в последний раз кончил, и я продержался так долго. Я могу вести себя как взрослый. Нет никакой необходимости заглядывать в середину, так что ничего страшного, если я это сделаю. Меня встретили фотографии биг-бэнда Дейли Уилсона. Большинство музыкантов полноваты, но среди них были очень эротичные молодые парни. Тот, что с саксофоном, просто великолепен.

Я перевернулся на живот, убеждая себя, что делаю это только чтобы устроиться поудобнее, но моя эрегированная плоть коснулась кровати, и я кончил прямо в пижамные штаны. Отголоски оргазма длились около трёх секунд, после чего меня охватило ещё более сильное чувство стыда. Прости меня, Джон.

Мы стояли на веранде часовни после мессы в первую пятницу месяца, когда увидели ярко-красный «Мерседес-Бенц» с опущенным верхом, который ехал по игровой площадке к главному входу. Водитель вышел из машины, затушил сигарету о гравий и направился в нашу сторону. Это был красивый смуглый мужчина в чёрных брюках и рубашке иезуита. Он снял солнцезащитные очки Пьер Карден и спросил, как пройти в кабинет отца Бреннана. Мы стояли и смотрели на него, разинув рты от удивления. 

— Это Джек. 

У него на шее было маленькое распятие.

— А как же машина? И солнцезащитные очки?

— Может, Джеки думают, что сейчас семидесятые.

В тот день его представили как нашего нового наставника, Брентона Льюиса. Когда ему дали слово, он сказал, что готов ответить на наши вопросы. Сначала мы немного робели, но он спокойно отнёсся к нашим расспросам. Брентон родился в Родезии в семье греков, вырос в Перте и некоторое время жил в Сан-Франциско, в районе Хейт-Эшбери. Он был помолвлен, когда обрёл своё призвание. Он выбрал иезуитов, потому что считал важным развивать не только душу, но и разум, а также потому, что они придерживались более радикальных взглядов. Он писал диссертацию по поведенческим наукам.

Он был спокоен и собран, как поп-звезда на пресс-конференции. Он казался очень милым. Я бы хотел узнать его получше. Я представился ему во время перемены и смело спросил, как Мерседес совместим с обетами бедности.

— Наверное, несовместим, но это подарок. Во мне много такого, что не вписывается в рамки.

— Ага. Немного круче, чем у большинства Джеков. 

 Я толкнул его локтем.

— Восприму это как комплимент. У тебя есть несколько минут? 

Мы зашли к нему в кабинет. Он хотел узнать много всего. Кто из персонала мне нравится? Есть ли кто-то, кого ему стоит опасаться? Кто здесь главный? Я расспрашивал его о Хейт-Эшбери, хиппи, художниках и геях. Он жил в коммуне? Потом раздался звонок. У меня был урок химии.

—Хочешь пойти? Если хочешь остаться, я могу написать тебе записку.

У меня остались вопросы. 

— Как вы считаете, быть геем — это грех?

— Не могу представить, чтобы у Бога были претензии к тому, что два человека любят друг друга. Почему? Ты думаешь, что ты гей?

— Я это знаю.

Казалось, моя уверенность его слегка обескуражила. 

— У тебя есть друг?

 Я улыбнулся и кивнул. 

— Тоже парень из Ксавье?

 Я не хотел выдавать слишком много.

— Что ж, если позволишь, я желаю тебе всего наилучшего.

Брентон закурил сигарету. Я вспомнил обещание, которое дал Джону. 

— Твой обет целомудрия означает, что ты не мастурбируешь?

— Для меня — да.

— То есть ты не мастурбируешь?

— Уже больше трёх лет.

— Ух ты. Даже представить себе не могу.

Было приятно осознавать, что среди персонала есть единомышленники.

Мы договорились встретиться с ребятами за ужином в «Ливанском доме». Джон позвонил и попросил меня приехать на полчаса раньше. Он хочет поговорить. О чём? Он хочет усыновить детей? Что? Боже мой, он хочет порвать со мной!

Сердце у меня ушло в пятки. Кишки словно смотрели свой собственный фильм ужасов. Когда я свернул на Рассел-стрит, он стоял, прислонившись к фасаду ресторана, заложив руки за спину. На нём были джинсы Богарт (очень модные), отглаженная рубашка с коротким рукавом и галстук-бабочка. Его волосы безупречны. Он был похож на маленького мальчика, которого мама нарядила для воскресной школы. Господи, на кого я похож? Какого чёрта на мне эта футболка для серфинга? Надо было надеть зелёную ветровку. Расслабься. Иди медленно. Спокойно. По-мужски. Веди себя так, будто ничего не происходит.

Я поймал на себе взгляд его шоколадных глаз. Он улыбнулся тёплой приветливой улыбкой. Или это была улыбка палача? Он протянул руку и коснулся моего локтя. Мы пошли дальше.

— Всё в порядке? — спросил я. 

Он вопросительно посмотрел на меня. 

— Почему ты хотел, чтобы я пришёл пораньше?

Он пожал плечами. 

— Как прошёл твой день?

— Какая у нас прекрасная погода, — съязвил я. 

Упс. 

— Прости. Извини. Извини.

— Тим, расслабься.

Расслабься! Да, расслабься. Что видят люди, когда мы с Джоном вместе? Мы похожи на гомосексуалов? Они видят, что мы вместе? Что мы расстаёмся?

Его рука коснулась моей. По моей руке словно пробежал разряд электричества. Боже, как было бы здорово идти вот так, рука об руку.

— Ты сказал, что хочешь поговорить, — рискнул я.

— Я хотел провести время наедине с собой. Вы с ребятами будете говорить о кино, искусстве и прочем.

Наши руки снова соприкоснулись, и его мизинец обхватил мой, но я хотел, чтобы все видели, что мы влюблены, поэтому взял его за руку целиком. Он резко свернул в переулок, и мы оказались у стены. Он огляделся. 

— Не здесь, нас могут увидеть. 

Ещё один резкий поворот в другой переулок. Он взял меня за обе руки и прислонился к большим зелёным роллетным воротам. Мы стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга. Думаю, это был первый раз, когда мы по-настоящему смотрели друг на друга. Мальчики так друг на друга не смотрят.

Я протянул руку и коснулся его волос. Он повернулся и поцеловал мою руку. Я придвинулся ближе, и мы оказались лицом к лицу. От него пахло мылом и чистой одеждой. Нежный. Просто обнимает и нежно целует. Целует, как маленький ангелочек.

Если бы на этом всё закончилось, умри я тогда, — я бы сказал, что этого достаточно.

Моя рука обхватила его яички. Они словно созданы друг для друга — моя рука и его стояк. Я расстегнул пуговицу на его джинсах и молнию на ширинке. Моя рука была нацелена на дело. На его боксёрах были маленькие осьминожки и мужчины в водолазных костюмах. Мило. Но сквозь эту глубоководную сцену я разглядел то, что искал, — твёрдый член, стоящий по стойке смирно.

Он резко отстранился и подтянул джинсы. 

— Нам пора возвращаться, остальные ждут. 

Я его напугал. Какого чёрта я это сделал? Когда мы вышли из переулка на Рассел-стрит, я оглянулся на то место, где мы стояли. Оно показалось мне знакомым. Я уже видел его раньше. И тут мня осенило. Это здание из начала сериала «Убойный отдел».

— Джон, посмотри, где мы были.

У него отвисла челюсть. 

— Полицейский участок на Рассел-стрит!

Я чуть не описался от смеха, но его это, похоже, не особо впечатлило.

Дорогой Джон,

Сейчас полпятого утра, и я не могу уснуть. Я в замешательстве из-за того, что произошло сегодня. Кажется, я опрометчиво полез к тебе в штаны. Всё, что я могу сказать, — это «прости». Я не хочу заставлять тебя заниматься со мной сексом или делать что-то в этом роде, особенно если ты не готов. Я люблю тебя, и если мы будем только обниматься, мне этого достаточно. Когда я отдам тебе это письмо, я ничего не буду говорить. Когда будешь готов, поговори со мной.

Искренне твой,

Тим

Я хотел отдать ему письмо прямо перед уроком химии. Печенька выхватил его. 

— Что это? Любовное письмо?

— Верни, — рявкнул я, выхватывая письмо. 

Я спокойно отдал его Джону, который выглядел ошеломлённым.

Он сел за лабораторный стол напротив меня. Я увидел, как он прочитал письмо и положил его в карман. Через какое-то время — мне показалось, что прошла целая вечность, — он повернулся и улыбнулся. Он одними губами произнёс: «Всё в порядке».

Дни рождения — это минное поле. Нет ничего страшнее, чем смотреть в выжидающие глаза, пока разворачиваешь пластикового лобстера или нейлоновую куртку под деним. Но в этом году моя семья постаралась на славу. Мама и папа подарили мне большую коробку, завёрнутую в бумагу с папиного дня рождения месяцем ранее. Это были радиочасы. 

— У них есть кнопка повтора, так что мама не будет будить тебя по шестьдесят раз за утро. 

Затем последовал подарок от Анны и Ника — пластинка с новым альбомом Джона Леннона «Стены и мосты».

— Я послушал её вчера вечером. Она действительно хороша, — сказал Николас.

— Будем надеяться, что ты её не поцарапал.

Я никогда не получал подарков от Джона, поэтому не знал его вкусов. Это была проверка, на сколько хорошо он меня знает. Мой прекрасный бойфренд с большими ресницами стоял, прислонившись к стене. В руках у него было что-то вроде альбома, обёрнутого чёрной глянцевой бумагой и перевязанного красной лентой. 

— Цвета «Эссендона», — рассмеялся я.

— Конечно. Для моего Тима — только самое лучшее.

На открытке было написано: «Тебе уже не шестнадцать, но я надеюсь, что следующие семнадцать будут такими же весёлыми. Я люблю тебя, Джон». В качестве подарка он прислал песню Брайана Ферри «Давай держаться вместе». Успех, он знает, что мне нравится. 

— Мне очень нравится эта песня.

— Он правда красавчик. На днях я видел его в шоу «Обратный отсчёт» и почувствовал себя… не знаю, как сказать... вспотевшим. О, и ещё один подарок.

Он протянул мне маленького Снупи, покрытого эмалью с психоделическими голубыми узорами. Придётся его носить, иначе он расстроится. Может, он невзначай упадёт с обрыва. 

— Какой славный, спасибо.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Он огляделся и, убедившись, что вокруг никого нет, нежно поцеловал меня в губы.

Прозвенел звонок, и мы пошли на урок географии. Мне вдруг кое-что пришло в голову. 

— Отец Уоллбридж организует ретрит в Барвон-Хедс. Думаю, будет здорово, если мы поедем туда вместе.

В межсезонье Барвон-Хедс превращается в город-призрак. Но в доме, где проходил наш религиозный ретрит, было не протолкнуться от мальчишек в обычной одежде, которые занимали кровати и грызли «Твистис». К тому времени, как мы с Джоном приехали, все хорошие кровати были заняты. Нам пришлось разместиться в общей спальне — большой комнате с двухъярусными кроватями. По крайней мере, мы в одной комнате.

Во второй половине дня устроили барбекю: запечённые овощи и салат под музыку «Сержанта Пеппера» на кассетном плеере. Затем последовал урок буддийской медитации, а после — лекция отца Уоллбриджа о том, как помочь другу в беде. 

— В последнее время маленький Джонни в подавленном состоянии, он вялый, плохо учится, мастурбирует каждый день…

 Какая гадость, надо вызвать полицию.

Мы сидели в спальне в пижамах. Печенька и Джо-умник прислонились к моей кровати и играли в «Снэп». Остальные спали. Мы с Джоном лежали на моей кровати, соприкасаясь головами. Было приятно вот так лежать рядом с ним. Я чувствовал исходящее от него тепло. Джон взял мои ноги, прижал их к своим щекам и начал нежно целовать.

— Что ты делаешь? — встревоженно прошептал я.

— Не знаю. Просто мне так хочется.

Его мягкие поглаживания и нежные поцелуи оживили мои ноги. 

— Лучше прекрати, я сейчас лопну.

— Хорошо, я тоже, — соблазнительно произнёс Джон.

— Что это вы тут задумали? У тебя, Джон, что, фут-фетишизм?

Джо наблюдал за нами. Он предложил всем спать на полу. Мы с Джоном могли лежать вместе, не вызывая подозрений, поэтому согласились. Когда мы стягивали матрасы с кроватей, Печенька подмигнул. 

— Никогда не знаешь, что может случиться.

Мы лежали среди матрасов, подушек и декоративных наволочек как жёны шейха в гареме. В темноте Печенька и Джо шептались и хихикали. Мы с Джоном прижимались друг к другу носами. От него приятно пахло.

Губы ласкают губы. Исследуют. Наши губы слегка приоткрыты, мы обмениваемся дыханием. Руки скользят в спальные мешки друг друга. Его тёплое тело в хлопковой пижаме. Я провожу рукой по его позвоночнику, ощупывая мышцы спины. Его рука забирается под мою пижаму. Его кожа касается моей спины. Моя рука скользит в его брюки и гладит упругие ягодицы, притягивая его бедра к себе. Я хотел просунуть руку ему между ног и потрогать его член, но боялся, что он дёрнётся. Я положил руку ему на живот и медленно опустил ниже, чтобы поиграть с его лобком, время от времени касаясь эрекции.

Он закрыл глаза, его дыхание участилось. Я взял его член в одну руку, а прохладные яички — в другую. Он тихо застонал мне в ухо. Он кончил мне в руку.

Он взял мой член и прижал его к своему телу, расстёгивая пижаму. Я водил членом по его животу, пока не кончил ему на живот. Джон потрогал мою сперму. 

— Ух ты!

Он размазал её по груди и животу. 

— Можешь потрогать меня ещё раз?

Я взял в руку его член, все ещё твёрдый. Он начал двигать моей рукой, пока его тело не выгнулось дугой и он не кончил снова. Ещё тяжело дыша, он обнял меня и прошептал:

— Я люблю тебя.

Мы погрузились в глубокий, блаженный, безмятежный сон. Ночью мы просыпались и начинали целоваться, ласкать друг друга, теребить одежду и снова кончали. Мы были двумя солнцами, обменивались энергией, притягивались друг к другу, сплетались в единое целое.

Я проснулся в лучах утреннего солнца. Передо мной ангельское лицо спящего Джона, почти улыбающегося, с щеками, покрытыми ресницами. Мой парень. И прошлой ночью мы впервые занялись любовью.

Все остальные вышли из комнаты. Я лежал и с удовольствием смотрел на Джона, но тут он проснулся, резко открыл глаза, словно почувствовал, что я за ним наблюдаю. Потянулся. 

— Чувствую себя измотанным, как после гранд-финала.

 Он нежно поцеловал меня. Мы лежали и ласкали друг друга.

Внезапно вошёл отец Уоллбридж. Он пробормотал «доброе утро», пересёк комнату и вышел через раздвижные стеклянные двери. Мы уставились друг на друга, широко раскрыв глаза. 

— Он смутился больше нас.

 Мы расхохотались.

Отец Брэдфорд говорил о нарушении естественного порядка вещей в «Макбете». Мы с Джоном потирали колени друг друга, лаская друг друга длинными нежными движениями, которые становились все более чувственными. Я написал:

— Я возбуждаюсь.

Джон прошептал:

— Дай-ка проверю.

Его рука скользнула по сиденью и поднялась по моему бедру. Он залез в мой карман. Я чуть не ахнул. С одной стороны, я был в шоке, но с другой — мне хотелось узнать, как далеко мы сможем зайти. Джон ласкал мой возбуждённый член на глазах у двадцати парней, и я потерял ощущение времени и места.

Отец Брэдфорд обращался ко мне. Рука Джона выскользнула из моего кармана. Что он увидел?

— Простите, отец, я не расслышал вопрос.

— Какое событие перевернёт мир с ног на голову?

— Э-э… убийство короля?

— Верно. Кто-нибудь хочет прочитать сцену между Макбетами?

Пока двое мальчишек читали, я отомстил Джону и сунул руку в его карман. Он лукаво улыбнулся и покачал головой. 

— А с другой стороны — отстой.

Я решил заставить его помучиться, поэтому продолжал делать ложные заходы, пока наконец моя рука не нашла своё тёплое место в кармане Джона. Там она и осталась, сжимая его возбуждённый член.

Парень позади нас уронил на пол пенал. Он нырнул под парту, чтобы достать его. Мы с Джоном подпрыгнули. Я ударился коленом под партой.

— Что это вы тут делаете? 

Чёрт, он, наверное, что-то заметил.

— Вы так подпрыгнули, будто я собирался потрогать ваши задницы.

Ближе к концу года Нил предложил мне поехать с ним в Новую Зеландию на Рождество. Бюджетное путешествие, автостопом, останавливаясь в молодёжных хостелах или, может быть, у моих двоюродных братьев и сестёр.

Вот год почти и закончился, приближалась поездка в Новую Зеландию. Экзамены прошли, и были объявлены кандидаты на должность старост в следующем году. Мы с Джоном попали в список. При любой возможности мы ночевали друг у друга. Мы устраивались в комнате так, чтобы казалось, будто мы спим в разных кроватях, но на самом деле мы оба валялись на матрасе на полу и дурачились.

Однажды вечером мы лежали в объятиях друг друга в полудрёме после оргазма, и Джон спросил, о чём я думаю. Я размышлял о том, чтобы стать старостой. 

— Думаешь, тебя выберут? — спросил он.

— Надеюсь, что да. Тогда я откажусь. Чтобы выразить свою позицию. Я считаю отвратительным выделять нескольких парней, давать им власть и просить их травить своих товарищей. Это просто форма полицейского произвола. И они всегда выбирают тех, кто преуспевает в спорте. Я считаю, что это для избранных.

— Не всё должно быть связано с политикой.

— Может быть, в этом мы и расходимся во мнениях.

 Я высвободился из его объятий и отодвинулся. Мы лежали в постели, каждый в своём дурном настроении.

Печенька устроил для нас с Нилом прощальную вечеринку в своём доме — большом викторианском особняке с бассейном и теннисным кортом. Нас с Нилом засыпали австралийскими сувенирами: значками с изображением флага, брелоками с коалами и банками с Веджимайтом. Джон хотел поговорить со мной наедине, поэтому мы нашли свободную спальню наверху.

Джона трясло. 

— Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Он же это несерьёзно. 

— А вдруг с тобой что-то случится, какой-нибудь извращенец подберёт вас на дороге, и я больше тебя не увижу? Я этого не вынесу.

Он плакал. Я крепко обнял его. 

— Нил будет со мной, и я обещаю, что мы не будем садиться в машины к каким-нибудь психам. Я буду отправлять тебе открытку раз в пару дней.

— Лучше не надо. Думаю, мама уже что-то подозревает.

— Я подпишусь именем Мишель.

Дорогой Джон,

Еду на пароме через пролив Кука между Северным и Южным островами в Нельсон. Так красиво. Именно такой я себе представляю Европу. Нил придумал, как привлекать внимание водителей. Мы встаём на колени и молимся за проезжающие машины. Действует как бомба.

Очень скучаю по тебе,

Мишель

Дорогой Джон,

Только что проехал по западному побережью Южного острова. 

Это просто сказка. Туманные горы, капустные пальмы и странные скальные образования, похожие на блины. Много коммун. В автобусе познакомился с милой цыганкой. Пишу тебе с ледника Франца-Иосифа — огромной ледяной стены, с которой стекает гигантская река. Это сложно себе представить. Осталось всего десять дней до нашей встречи.

С любовью,

Мишель

Дорогой Джон,

Сегодня Рождество, и я очень по тебе скучаю, поэтому решил написать тебе письмо. Я сижу на веранде дома моих дяди и тёти в Клайде, маленьком провинциальном городке. Я скучаю по тебе (помимо всего прочего), потому что вчера со мной произошёл несчастный случай — не волнуйся, со мной всё в порядке, — я упал с новой скаковой лошади моего дяди. Вся спина и локти в ссадинах от гравия. Через пять дней я покажу тебе свои боевые раны. Жду не дождусь. Извращенцев пока не видно. Скучаю по тебе, скучаю по тебе, скучаю по тебе.

Передаю привет из Тасмании,

Тим

Как только я вернулся в Австралию, я сразу же отправился в загородный дом Калео. Джон ждал меня на автобусной остановке, и у меня сердце замерло, когда я увидел, как просияло его лицо. Он погладил меня по локтю, но с нежностями пришлось подождать, пока не останемся наедине. Я был как щенок, который бегает за хозяином и лает. Нам столько нужно было обсудить.

Позже тем же вечером мы с Джоном пошли на пляж, чтобы полюбоваться закатом. Я напевал песни с альбома «Второе детство» Фиби Сноу, который купил в Новой Зеландии, и пел Джону что-то вроде серенады. В темноте нас никто не видел, и я обнял его. Мы начали целоваться. Джон расстегнул мои шорты и начал снимать с меня футболку.

Всё оказалось не так, как мы себе представляли. Волны разбивались о берег, дул лёгкий бриз, но песок забивался повсюду: в рот, в нос, в промежность и, что ещё хуже, прилипал к рукам. Держать друг друга за руки было все равно что надевать перчатки из наждачной бумаги. Мы начали смеяться. Я выплюнул песок изо рта. Как же хорошо вернуться домой.

Sursum Corda: Вознесите сердца ваши

«Администрация поздравляет следующих мальчиков с избранием на должность старосты в 1977 году и приветствует их в семье Ксавье». Я просмотрел список, но своего имени там не нашёл. Они написали его через «К». Нет. Моего имени там нет. Имя Джона есть. А моего нет.

Я стоял в полном смятении от того, что меня не выбрали старостой. Джон подошёл ко мне. «Поздравляю», — выдавил я, пытаясь скрыть разочарование. Моя попытка улыбнуться провалилась. 

— Не могу поверить, что меня не выбрали.

— Ты  же собирался отказаться.

Я закатил глаза, посмеиваясь над собой. 

— Я провалился на конкурсе популярности.

 Мне стало немного легче. 

— Так что, мой маленький староста, в обед я угощаю тебя  блинчиками с кофе.

Неделю спустя в школьной газете появились юмористические очерки о выбранных двенадцати учениках. В очерке о Джоне автор балансировал на грани.

Имя:

Джон Калео

ЛУЧШИЙ ДРУГ:

Тим

ВЫДАЮЩЕЕСЯ ДОСТИЖЕНИЕ:

1976 год. Лучший и справедливейший

ФУТБОЛЬНАЯ КОМАНДА:

Эссендон

ХОББИ:

Всё, что связано с Тимом

ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ:

Эссендон, чёрный и красный, или в чём там Тим

Мне пришлось перечитать это. Как ни странно, мне было приятно, что наши отношения признали. Это выглядело как принятие, а не как издёвка. Но я не знал, как к этому отнесутся другие ребята. Не подстегнёт ли это распространение нелепых слухов, вроде того, что я отсосал у Джона в проходе на «Рокки Хорроре»?

Брентон вызвал меня к себе в кабинет. 

— Статья о Джоне в Sursum Corda…

— Думаю, теперь Вы знаете, что я встречаюсь с Джоном.

— К сожалению, это уже давно стало темой для обсуждения в учительской. Их собственная жизнь настолько скучна, что им приходится разбавлять её сплетнями.

— Почему никто не попытался нас остановить?

— Некоторые из мирян с удовольствием бы это сделали.

— Я думал, это иезуиты.

— Они говорят, чтобы вас оставили в покое. Они видят это сплошь и рядом, это часть взросления. Интересно, не хотят ли они оказаться на вашем месте.

— Я не понимаю, почему все говорят обо мне.

— Как говорит моя подруга Памела, говорят только о тех, кто обладает магическими способностями. 

Мне хотелось ему верить.

Каминг аут

Мы с Анной и Николасом смотрели «Обратный отсчёт». Марк Холден бросал гвоздики в толпу подростков, а мы уплетали попкорн, политый мёдом и маслом.

— Твой друг Джон очень милый, — рискнула предположить Анна. 

Я чуть не подавился попкорном. Я часто хотел признаться Анне, что я гей. Но после знакомства с Джоном это желание стало ещё сильнее. Теперь мне ужасно хотелось выговориться. 

— У него есть девушка? — спросила она.

— Что-то вроде того.

В глазах Николаса мелькнул страх. Я собрался с духом. 

— Это я.

Оно лежало на столе, как большая собачья какашка. Наступила тишина. Анна повернула голову, словно это могло помочь ей понять.

— Ты гей? — Анна наклонилась и поцеловала меня в щёку. 

Ник выбежал из комнаты, и Анна пошла за ним. Я сидел молча. Молли Мелдрам представлял новые альбомы.

Анна привела Ника обратно в комнату. У него были красные глаза. 

— Я защищал тебя в школе с самого начала. Все говорили, что ты школьный педик. А теперь выясняется, что это правда… Интересно,  зачем только я это делал?!

Я почувствовал себя по-настоящему счастливым. Я обнял его, и мы втроём обнялись. 

— Прости, если я тебя обидел, но пойми, что я ни в чём не виноват. Я очень благодарен тебе за то, что ты за меня заступаешься.

— И как мне это делать теперь?

 Ник вышел из комнаты.

Остаток вечера Анна расспрашивала меня о Джоне. Как мы познакомились? Знает ли о нас его семья? Было здорово поделиться с ней своими чувствами к нему.

Но я переживал, что братья Джона услышат эти слухи и, что хуже всего, расскажут его родителям. Я боялся, что со мной заговорит отец Джона, Боб.

Однажды, после того ночёвки в комнате Джона, оклеенной обоями с гоночными автомобилями, я сидел за столом, доедая обед. Его мать Лоис убиралась на кухне. Все остальные, кроме меня, Боба и младшего брата Джона, который собирал грузовик «Лего», уже ушли.

Боб вертел в руках коробку с зубочистками. Вот он, момент, которого я так боялся. И тут он заговорил. 

— Мы с Лоис очень благодарны тебе за то, что ты сделал для Джона. 

Я был ошеломлён. 

— С тех пор как ты появился в его жизни, Джон стал совсем другим. Мы хотим тебя поблагодарить.

Он вертел в руках коробку, стесняясь смотреть мне в глаза.

— Он отличный парень, — сказал я. 

Мы сидели в тишине, не зная, что сказать дальше. Если бы он знал, что к чему…

Несколько месяцев спустя, в серый зимний день школа отправила нас на автобусе в Уэсли, чтобы поддержать команду «Ксавьер Фёрстс». Для меня это имело особое значение, потому что я впервые увидел, как Джон играет в футбол. В качестве лайнмена он мог контролировать всю площадку, так что иногда оказывался всего в паре футов от меня, медленно поворачиваясь всем своим жилистым мускулистым телом.

В начале последней четверти показалось, что игра на другом конце поля остановилась. Игроки обеих команд начали расходиться, чтобы согреться, уперев руки в бока. Кто-то получил травму. Прищурившись, я увидел, как несколько человек выбегают на поле, а кто-то убегает. На земле лежало тело.

— Это мальчик из Ксавье. 

Мы бросились к другому концу площадки. У ворот появилась машина скорой помощи с включёнными сиренами. Господи, дело, должно быть, серьёзное. 

— Это Калео, — услышал я чей-то голос.

У меня перехватило дыхание, в ушах зашумело. 

— Что случилось?

— Он столкнулся с одним из парней Уэсли.

Я видел, как санитары укладывают Джона на носилки. Он прижимал руку ко лбу, ему было очень больно. Он ударился головой! Я почувствовал себя таким одиноким. Мне было страшно, но я не мог ни с кем этим поделиться. Я не хотел привлекать ещё больше внимания к нашим отношениям. Я стоял и смотрел, как уезжает машина скорой помощи, моля Бога, чтобы с ним все было в порядке, и чувствуя себя таким же одиноким как огромные вязы, окружавшие нас.

Когда мама спросила, как прошёл мой день, мне захотелось разрыдаться и закричать:

— Мой парень получил травму, и никто не говорит мне, что с ним. Это может быть сотрясение мозга.

Но я спокойно ответил:

— Джон сегодня получил травму на футбольном матче. Даже скорую вызвали. 

Сдержался.

Я нервничал, набирая номер Джона. Представлял, как Лоис плачет, рассказывая мне, что у него кровоизлияние в мозг и он подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Гудок, гудок,  гудок. Никто не брал трубку. В больнице решают, отключать его от аппарата жизнеобеспечения или нет. Чёрт.

Через полчаса я снова попытался дозвониться. По-прежнему никто не отвечает. Где же они? И вдруг зазвонил телефон. Это был Джон. С ним всё  в порядке. 

— Немного сломал ногу, но в целом все хорошо. 

Он сломал малую берцовую кость, и гипс доходил ему почти до бедра.

— Сломанная нога? — рассмеялся я. — Ты меня так напугал. Я видел, как ты держался за голову, когда тебя уносили… 

Я едва сдерживал слезы.

— Придётся придумать что-нибудь смешное и написать на моём гипсе. 

Мы сидели словно прижавшись друг к другу, и болтали по телефону.

Меня официально представили гипсу,  и я написал: «Когда я сказал «сломай ногу», я всего лишь желал тебе удачи, Тим». И ещё: «Есть надежда для живых и надежда для мёртвых, // Но для Джона нет надежды, потому что он сломал ногу, Мишель».

Гипс пришлось принять как домашнего питомца. Мы научились спать с ним, заниматься любовью, вопреки ему, и регулярно выгуливать его с помощью трости.

Однажды мы лежали на кровати, и я задумался о том, что было бы, будь у Джона повреждён мозг или ампутирована нога. Я знал, что всё равно бы его любил. И я ему об этом сказал.

Ник и Анна делали уроки. Мы с папой сидели в гостиной, а мама загружала посуду в посудомоечную машину. Она выглянула из кухни и велела мне собрать вещи для завтрашней поездки в Сидней.

Я сказал, что вряд ли поеду с ними. Они спросили почему. В воздухе повисла напряжённая тишина, словно я сказал, что хочу быть женщиной. 

— У меня здесь есть дела.

— Мы собирались поехать всей семьёй, — сказал папа. — Ты проводишь выходные с друзьями, а когда бываешь дома, то большую часть времени проводишь на телефоне. Ты нам ничего не рассказываешь…

— Ты открываешь рот только для того, чтобы спорить, — вставила мама.

— Это не отель, сынок. Это семейный дом, и от тебя ждут определённого поведения.

Я знал, что мне придётся сказать. Я много раз прокручивал это в голове. После этого пути назад уже не будет. 

— Я думаю, вам стоит кое-что знать, — у меня пересохло во рту. — Я гей.

В придуманных мной сценариях они обнимали меня и говорили: «Бедный ты мой, теперь понятно, почему у тебя такое настроение. Быть геем непросто, но мы поможем тебе пережить трудные времена».

На самом деле мама смотрела на меня с ненавистью, скрестив руки на груди. 

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что это правда.

— Ты говоришь это только для того, чтобы нас позлить.

— Герт, дай мальчику сказать, — вмешался папа. — Сынок, с чего ты взял, что ты гей?

— Не знаю, просто чувствую, что это так

— Когда я был в твоём возрасте, мы с ребятами дурачились в душе в яхт-клубе, пока родители сидели в баре. Все так делали. Ты перерастёшь это.

— Надеюсь, что так, — сказала мама. — Иначе тебя ждет невесёлая, очень одинокая жизнь.

— Сейчас я счастлив как никогда.

Мама пристально посмотрела на меня. 

— Это ведь Джон, да?

 Я кивнул.

— Я все время твердила себе, что веду себя глупо. Похоже, Анна и Николас знают?

Я ответила, что знают.

Мама пошла на кухню и налила себе бокал вина. 

— Я воспитывала тебя, как умела, и мне жаль, если у меня не получилось.

Мы с папой немного посидели молча. 

— Ты очень расстроил маму. Думаю, ради неё тебе лучше поехать в Сидней. 

Я согласился. 

— Хорошо, — сказал он, — я пойду спать. Спокойной ночи.

Я был в шоке. Я хотел почувствовать, что с моих плеч свалился тяжкий груз, но вместо этого мне стало стыдно. И я видел, как на горизонте сгущаются грозовые тучи.

Мы остановились в отеле «Rushcutters Bay Travelodge», откуда через заросли фикусов в заливе Мортон можно разглядеть пришвартованные яхты.

В первый вечер после ужина я был в той части номера, где жили мама и папа, когда маме позвонили: её брат Дэвид из Новой Зеландии только что умер от сердечного приступа. Их мать умерла, когда маме было всего одиннадцать, и её воспитывали братья и сёстры. Дэвид был её любимцем, но ни она, ни папа не могли приехать на похороны.

Папа жестом показал мне, чтобы я ушёл в другую комнату. 

— Мне жаль Дэвида, — сказал я. 

Я рассказал Анне и Нику, что произошло, и вышел на балкон покурить.

Вечер был тёплый. На мачтах яхт звенели фалы. Вдоль канала среди фиговых деревьев прогуливались люди. Я понял, что все они — мужчины. Должно быть, это одно из тех мест для знакомств геев, о которых я слышал. Один мужчина остановился рядом с другим. Они посмотрели друг на друга, перекинулись парой слов и ушли вместе. Интересно, где они это делают? Я облокотился на перила и стал наблюдать, гадая, каково это — вот так подцепить кого-то, и радуясь, что это геи.

Стеклянная дверь на балкон открылась. Папа вышел и попросил сигарету. Я спросил, как мама.

— Никогда нельзя сказать наверняка. 

В этот момент мы услышали, как мама громко рассмеялась в трубку. Папа посмотрел на деревья. Затем перевёл взгляд на происходящее внизу. Он покачал головой. 

— Печально. Слава богу, ты никогда не будешь таким.

— Откуда ты знаешь?

— Ты не гомосексуал.

Я был ошеломлён. Разве они не поняли меня вчера вечером?

Взгляд отца метался по комнате. Его губы шевелились, но слов не было слышно. 

— Не думаю, что нам стоит сейчас об этом говорить. И без того будет непросто поддерживать твою мать. 

Он бросил сигарету на пол, прямо на гомосексуалов.

Это были последние слова, которые папа сказал мне в те выходные. Он почти не смотрел на меня. Он так сильно сжимал челюсти, что у него пульсировали виски. В ответ я мог только мычать.

Вернувшись в Мельбурн, я сидел за столом в гостиной и делал домашнее задание по физике. Раздался стук в дверь. 

—Можно войти, сынок?

Он снова со мной разговаривает! Папа вошел с таким видом, будто четырёхлетний ребенок потерял свою игрушку. Он обнял меня за шею и попытался прижать к себе. Его трясло. Он плакал. 

— Пожалуйста, не делай этого с нами.

Спорить бессмысленно. Что бы я ни сказал, это всё равно что ковырять рану. Я сидел и гладил папу по руке, а его слезы капали на мою домашнюю работу.

— Прости меня. 

Он вытер слезы и поспешил выйти из комнаты. Я впервые видел, как плачет мой отец.

Брентон предложил поговорить с моими родителями. 

— Но сначала узнай, захотят ли они со мной разговаривать.

Мама и папа поначалу отнеслись к этой идее с подозрением, но потом прониклись ею, и мы устроили воскресный обед. Мы сидели на улице в прекрасную весеннюю погоду и наслаждались копчёной форелью, фаршированными грибами и зелёным салатом. Брентон был настоящим обаяшкой, остроумным и весёлым. Мама так хохотала, что я думал, она описается, и даже папа расслабился. Брентон подал мне знак.

Я отнёс тарелки в дом, поставил их в посудомоечную машину и встал у раковины, делая вид, что не смотрю.

Смеющееся лицо мамы стало серьёзным. Она напряглась, её плечи вздрагивали. Она выглядела уставшей. Я видел только спину папы. Он стоял неподвижно. Мама смахнула слезу. Папа протянул руку и погладил её по плечу. Я не мог поверить, что моя сексуальность может причинять столько боли.

Я не знал, когда можно вернуться, но решил, что лучше подождать подольше, чем поспешить. Я убавил огонь под кофеваркой. Как назло, она тут же начала булькать, и кухня наполнилась пьянящим ароматом кофе. Я собрал поднос. 

— Можно уже выйти? — спросил я. 

Брентон посоветовался с мамой и папой и махнул мне рукой.

Они смущались до тех пор, пока папа не налил мне кофе. 

— Мы любим тебя, сынок. 

Брентон подмигнул мне, давая понять, что всё в порядке. Мы проводили его до машины и помахали на прощание. 

— Он особенный человек, — задумчиво произнёс папа.

Через несколько дней я сидел в кабинете Брентона. 

— Я думаю, что реакция твоих родителей продиктована любовью к тебе. Твоя мать считает, что ничего хорошего из этого не выйдет, и искренне переживает за вас. Я сказал ей — что вы с Джоном ни делали, вы сделаете это достойно. 

Я был впечатлён. 

— Твой отец считает, что тебе пока не стоит принимать решение. Он беспокоится, что ты лишаешь себя выбора. Я склонен  с ним согласиться. Но это не отменяет твоих нынешних чувств к Джону.

Ему нужно было сказать что-то ещё. 

—Твоя мама переживает, что Джон ночует у вас. Им может потребоваться время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Для них это в новинку. И я думаю, они винят себя. Дай им время и не дави на них.

Я все ещё испытывал тревогу, но знал, что Брентон и Джон помогут мне справиться.

Школа устроила нам прощальный ужин. Перед этим директор отслужил мессу в школьной часовне. Мы с Джоном сидели вместе, а наши родители — рядом с нами. Это был шанс познакомить их. Отцы пожали друг другу руки, мамы помахали.

Джона выбрали для чтения проповеди, и он сильно нервничал. Ноги у него дрожали от волнения. Он встал со скамьи и поднялся на кафедру. Кто-то за нашими спинами начал шептаться. Мне очень хотелось обернуться и попросить их помолчать, пока мой парень читает. Когда Джон вернулся, я похлопал его по бедру, чтобы поздравить, и только потом понял, как это выглядело со стороны.

В большом зале стояли длинные складные столы, накрытые белой скатертью. Был накрыт большой фуршетный стол. Я окинул взглядом столы, и меня охватила грусть. Скорее всего, я больше никогда не увижу этих ребят. Я вспомнил о своих влюблённостях, которые разбивали мне сердце и чаще всего оставались безответными, — о Рисе и других. При следующей встрече я узнаю, что они женились на такой-то,  истинной католичке.

После ужина состоялось вручение призов. Победителей уже отправили в книжный магазин, чтобы они выбрали себе подарок. Я выиграл приз за достижения в области политики и выбрал полное собрание сочинений Д.Г. Лоуренса в надежде найти там ещё какие-нибудь отсылки к гомосексуальности.

На обложке книги была тиснёная школьная эмблема. Я прижимал её к себе по дороге домой, когда папа ни с того ни с сего сказал, что мать Джона очень красива. Возможно, моя симпатия к Джону передалась мне от отца.

Но худшее было впереди: выпускные экзамены, которые могли определить всю нашу дальнейшую жизнь. Две недели на подготовку. Я составил расписание, пытаясь убедить себя, что, поскольку в школе занятия длились по шесть часов, дома я смогу заниматься столько же. Однако вскоре я понял, что для повторения всего материала мне придётся работать дольше. И хуже всего то, что у меня почти не оставалось времени на общение с Джоном. Мы созванивались каждый день и встречались в субботу после обеда, но расслабиться было сложно. Пора идти. Надо проверить валентность.

Но в конце концов все закончилось, и наступили праздники.

В последние месяцы учёбы мы с Джоном тусовались с новой компанией ребят, Da Boyz. Печенька, Эрик — из футбольной команды Джона, худой как марафонец, — и Рик, высокий, крепкий, в очках и с отменным чувством юмора. Da Boyz собирались на каникулы в семейную хижину Эрика в Каллисте, в Данденонге. Это была возможность выпить, поделиться историями об экзаменах и насладиться новой свободой.

Остальные решили проехать на велосипедах все тридцать два километра от Мельбурна, но мы с Джоном часть пути проехали на поезде и поняли, что самое сложное впереди, только когда добрались до Белгрейва. На каждом повороте дорога становилась всё круче, а скалы — всё ниже. Я слез с велосипеда и на следующий подъём пошёл пешком. Джон остановился далеко впереди меня. Уперев руки в бока и злобно ухмыляясь, он крикнул, что, может, нам стоит остановиться и покурить.

— Я сдаюсь, ясно? Мне нужно передохнуть, — прохрипел я.

Дорога немного выровнялась, но ноги и лёгкие кричали, требуя остановиться.

Наконец мы добрались до небольшой деревушки. Воздух был прохладным и влажным, в нём витал пьянящий запах подгнивающей растительности, но дом стоял на холме, залитом солнечным светом. Он возвышался перед нами, словно обветшалый замок. Я уронил велосипед на землю, а за ним упал и я сам, обессиленный. Джон, самодовольно демонстрируя свою отличную физическую форму, пошёл искать электрощиток. Боже, мне нужно найти диван.

Внутри дома было просторно и светло. В искусственном камине лежали искусственные поленья, похожие на стейки, приготовленные на гриле. На каминной полке, подоконниках и в небольшой витрине стояли бесчисленные безделушки — стеклянные фигурки животных, Белоснежка и три гнома, ваза с изображением Висячей скалы, — вероятно, реликвии, с которыми мать Эрика не могла расстаться, но стеснялась держать их в своей роскошной балвинской резиденции.

В спальне стариков я плюхнулся на зефирный матрас. Интересно, сколько братьев и сестёр Эрика были зачаты на этой кровати? Я был на седьмом небе от счастья. На комоде стояла бутылочка детского шампуня, с жидкостью не прозрачно-жёлтого, а плотного сине-зелёного цвета. Пора провести научный эксперимент. Я открыл крышку и осторожно принюхался. Похоже на увлажняющее средство с запахом авокадо. Его мама что, покупает его бочками и переливает? Может пригодиться, если ситуация станет немного пикантной.

— Щиток было трудно найти. 

Я повернулся и увидел вспотевшего Джона, который снимал футболку. Он вытер ею лицо и подмышки, бросил на пол и забрался на кровать рядом со мной. Мы лежали на спине, закинув руки за голову, и улыбались друг другу. Я чувствовал жар его тела, хотя мы не соприкасались.

— Привет, красавчик, — одними губами произнёс я. 

Джон приподнялся на локте, положил руку мне на грудь и очень нежно поцеловал. Ситуация становилась немного пикантной. Тыканье носами в потные спортивные штаны. Медленное высвобождение затвердевших членов. Запах рабочих в доках. Я вскочил с кровати и бросился к увлажняющему средству с авокадо, мой возбуждённый член радостно подпрыгивал у меня на животе, пока я пересекал комнату с шортами на лодыжках.

Льющийся звук струи авокадо. Руки, заполненные членами и увлажняющим средством, вот-вот наполнятся нашим потомством. 

— Да-а-а. О да.

Мы лежали в блаженной полудрёме: я всё ещё в ботинках и носках, Джон — положив голову мне на грудь, обняв меня рукой, и его тёплое дыхание ласкало меня, а липкий запах спермы смешивался с ароматом увлажняющего средства с авокадо.

— Проснись, проснись скорей,

В руки не бери змею, не смей! 

 Рик просунул голову в дверь. 

— Ой, простите! 

Он захлопнул дверь, но мы слышали, как они шепчутся и смеются.

Я смутился. Надеть шорты не снимая обуви оказалось сложнее, чем Джону было их с меня снять.

— Расслабься, Тим. Им всё равно.

Мне было не всё равно. Верхняя пуговица на моих шортах оторвалась и скатилась в чёрную дыру под кроватью. Я рассмеялся и плюхнулся обратно рядом со своим маленьким сластолюбцем. 

— Я вдруг понял, что говорю как католик.

— Ты католик.

— И ты тоже!

— Это не оскорбление, Тим.

Я почувствовал жжение в области члена и яичек. Потом я заметил, что Джон тоже мучается. 

— Что в той бутылке? — спросил он.

— Увлажняющее средство. Разве нет?

— Оно не твоё? — спросил Джон как можно спокойнее.

— Нет, оно здесь стояло. Я спрошу у Эрика.

Я подобрал с пола футболку Джона, вытер с живота сперму и зелёную жижу и вышел из комнаты.

Da Boyz сидели в гостиной в полном молчании. Потом они разразились аплодисментами и затопали ногами. 

— Браво, браво!

Как сохранить достоинство перед лицом такого унижения? Я отвёл Эрика на кухню. Там не было ничего, кроме подноса с Ratsak на столе. 

— Что налито в бутылке на комоде? — спросил я вполголоса. — Бутылочка из-под детского шампуня, но в ней что-то зелёное.

«Шампунь против перхоти. Джой покупает его в аптеке оптом со скидкой,  а потом переливает в другую тару».

Я позвал Джона. Когда он шёл через комнату, ему тоже аплодировали стоя. 

— Спасибо, ребята. 

Я взял его за руку и повёл в ванную, где мы окунули наши «запчасти»  в таз и  прополоскали  их. В тот день им досталось.

— Его нужно держать на голове всего пять минут, — сказал Джон. — Мы проспали, наверное, полчаса. А может, и больше. Может, стоит позвонить в токсикологический центр.

— И что сказать?

— Не знаю, — огрызнулся Джон. — Ты у нас во всём эксперт.

Время лечит всё, даже мошонку. В последующие дни мы наблюдали, как нежно-розовая плоть наших членов становилась тёмно-коричневой и твердела, как жёсткая кожа. Это как если  оставить колбасу на несколько дней в холодильнике без упаковки. А потом мы начали шелушиться! Огромные участки кожи на пенисах покрылись перхотью и ужасно чесались. Желание ускорить процесс шелушения было почти непреодолимым. Это было изнурительное испытание на сдержанность и напрасная трата трёх дней любовных утех.

Пепе привела своих подруг Прю и Кейт на пикник. Они и Da Boyz разглядывали друг друга как собаки, встретившиеся на улице. Пока мы сидели на заднем дворе в деревьях под холмом Хиллс-Хоист, жуя импровизированные бутерброды, я под смех окружающих рассказал нашу историю с шампунем. Моя голова лежала на коленях у Джона — любимое положение в мире. Здесь я чувствовал себя на своём месте, частью компании, компании, в которой был мой парень.

На следующий день, когда мы с Da Boyz гуляли в зарослях, сняв рубашки, чтобы загореть, и Печенька стучал палкой по земле, отпугивая змей, я снова ощущал это чувство единения.

Джона заметил скаут-агент и предложил ему пройти отбор в команду «Эссендон» до 19 лет. Это означало, что однажды он сможет играть за взрослую команду «Эссендона», и его мечта сбудется. Тренировки начались летом, поэтому Джону пришлось уехать из Каллисты раньше. Рику тоже нужно было вернуться в Мельбурн, поэтому мы с Эриком и Печенькой решили, что будем жить в одной комнате. Мы принесли из другой спальни матрас и положили его между двумя кроватями, устроив что-то вроде пижамной вечеринки.

— Какие самые странные сексуальные истории вы слышали? — спросил кто-то.

— Про парня, который очистил апельсин от кожуры и дрочил в него, — последовал ответ.

— Парни с фермы заставляют телят им отсасывать, — сказал Эрик. — Бедный телёнок ждёт молока, а получает порцию спермы.

В темноте я чувствовал себя в безопасности, мог раскрыться. 

— Я хочу кое-что спросить. Мы все дрочим, да? Ну и как вы это делаете? Я как бы дрочу кровать, будто трахаю её.

— Делаем маленькие детские кроватки, — пошутил Печенька.

— Примерно так же и я, — сказал Эрик. — Трусы не снимаю, засовываю в них кусок фланели  и дрочу в неё.

— Разве ты не делишь спальню с двумя братьями?

— Я могу кончить тихо.

Печенька сказал:

— Я очень быстро тру головку члена большим и указательным пальцами, пока не кончу. 

И тихо добавил:

— Кажется, я уже готов.

Тишина. Мы все сделали то же самое. Печенька, должно быть, очень старался, потому что кончил очень быстро. Мне было приятно находиться в комнате, где все парни дрочили, так что я тоже не заставил себя долго ждать.

— Да ладно тебе, Эрик, ты справишься, — поддразнил его Печенька.

— Заткнись, а?

И тут он кончил, но не так тихо, как обещал. Не совсем «круговой забег», но для нашей дружбы это был ритуальный момент.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ