Софья Купряшина

История со шкафом

Аннотация
Очень смешной и очень страшный рассказ про двух спившихся и опустившихся лесбиянок. 

Автор - Софья Купряшина - не лесби-писательница, лишь некоторые ее рассказы касаются этой темы. Она одна из лучших современных мастеров русской прозы. Главный герой ее текстов, по выражению Виктора Ерофеева - русский язык. 



У меня в квартире жила девочка Паша и девочка Станиславочка. Паша снимала у меня комнату, а Станиславочка была моей любовницей. Паша была очень аккуратная. Из ее комнаты несло духами и бананами. На всех стульях лежали деньги и гомосексуальные журналы. Когда она уходила по делам, мы со Славусенькой рассматривали ее духи и серьги, бережно беря их двумя грязными пальцами.
Станиславочка не отличалась аккуратностью. Она часто ночевала на складке, укрываясь какими-то чехлами, а утром подбирала с земли бычки, докуривала их, рылась в помойке и тут же шла на работу; поэтому у нее часто не хватало времени для утреннего туалета. К тому же она была большой грубиянкой. — Попьем, Санек, Пашины брюлики? — спрашивала она, почесывая хорошо развитую грудь. — Ой, чтой-то у меня вскочило-то? Будто сыпь? — спрашивала она, приглядываясь к животу. — Не СПИД ли, едрена-матрена?
— Мыться надо чаще, — отвечала я.
Узкая Паша уписывала на кухне чизбургер с молочным коктейлем, а широкие мы пили в комнате водку, хрустели огурцами, громко хохотали вконец осипшими голосами и гладили друг друга по толстым ляжкам.
— Вот оденусь потеплее и спать лягу, — сказала Станиславочка и принялась напяливать на себя свои ароматические шерстяные носки.
На руках у нее лежал толстый слой городской копоти. Она работала дворником на Новом Арбате. Паша, естественно, в Мак-Дональдсе. А я сдавала бутылки, комнату, по**ывалась изредка за прокорм, в общем, все мы были женщинами деловыми, но довольно болезненными. Паша страшно кашляла по ночам, настоявшись в своем кокошнике за прилавком, продуваемом с четырех сторон, у нас со Станиславочкой текли сопли, случались истерики, болели поясницы от ношения тяжестей, у Славуси после стройбата начался ревматизм: она дергала во сне ногами. Паша от армии откосилась как-то; или по правде хворая была — уж не знаю. У Славуси было недержание мочи и малиновое лицо, у меня нервный тик и заикание, но это не мешало нам временами радоваться жизни, крепко обниматься, плакаться друг другу в рваные кожаные куртки, от чего мы тоже получали большое удовольствие, и делать друг другу подарки. Паша иногда дарила мне воздушные шарики, Славуся — тушенку, старый костюм ожиревшего полковника и нежную себя; я же в ответ иногда убиралась в Пашиной комнате и никогда не обкладывала ее х**ми, а Станиславочке воровала носки и зажигалки.
На нашей улице жили только гулящие женщины. Других женщин на этой улице не было. Их руки были покрыты кривыми самопальными татуировками и шрамами.
Славуся часто хулиганила на работе и по вечерам жаловалась мне, что ее снова прибили, дали вина и назвали гулящей. Чтобы утешить ее, я совала голову ей под свитер и целовала сосочки и пупочек. На ее животике росли светлые и жесткие волосы. Но она не спешила возбуждаться и критически оглядывала меня, указывая на свинцовые мерзости костляво-опухшей жизни. Временами она говорила, как Горький в «Университетах»: называла меня во множественном числе, велела сменить рубашку и проч. Чуть покрасневшие от насморка крылья моего носа превращались у нее в сизые, пористые, мясистые и похотливые, сносная рубаха от Кельвина Кляйна — в жалкое грязное рубище, волосы становились сальными и всклокоченными прямо на глазах, — весь мир тускнел и проваливался, как нос сифилитика… Потрогав ее гульфик, я нашла его мокрым, а она в припадке действительности, опоенной сатранами, стала яростно тереть руками причинное место, а потом картинно нюхать их, изображая крайнее блаженство и даже оргазм.
— Да! — кричала она. — Обоссатушки! Опять обоссатушки! Ха-ха! Да! Вы, надменные, присно засранные, исполненные той унылой говнистости пирога, когда и горе-то… Горе! Какое горе! Я — мандавошка! Ссыте на меня, унылые женщины!
После всего сказанного она повалилась на кровать и захрапела. Я долго принюхивалась и приглядывалась к этому странному проспиртованному существу и думала, что я вообще в ней нашла. Водки она мне все-таки притаранила. Выпивая ее, я стянула со Славуси носки, погладила пяточки, поцеловала одну из них, попыталась снять мокрые штаны — но она плотно склеила ласты.
Потерев себе нос грязным кулаком, она свернулась еще калачистее и опять отключилась.
Пришла с дискотеки веселая Паша и зашагала с шариками по коридору. Я чуть не сблевала от ее духов, выпила и втянула носом остатки Славусиного запаха в кухне. «Бабки» кончались. Было прозрачно грустно. Голод отпустил маленько. Я постукивала по бутылке ногтем, подперев голову кулаком, потом достала из помойки пакет мак-дональдовой картошки, выброшенной Пашей, и разделила на две равные порции: нам со Славусей на завтрак. Я думала о том, что только моя недюжинная натура может вынести такую голодную и пьяную жизнь, как сказал некогда трущобный дядя Гиляй.
Я стала вспоминать, как меня выгнали из дома в 18 лет за то, что я подняла во дворе юбку по просьбе моего любимого Вити Комарова. Дом был ведомственный, и родители очень испугались позора. Во дворе было много народу: сумерничали баянисты и балалаечники оркестра народных инструментов, с ними поддавали и певцы, и балерины, переквалифицировавшиеся после пенсии в поэтесс, и непьющий физик Гартман, который не проходил по ведомству, а просто любил послушать чужие разговоры и пристально вглядывался в говорящих сквозь сильные очки.
Выгнали меня, правда, не на улицы: избрали компромиссный вариант — отстегнули захламленную миниатюрную квартирку, сшитую из дополнительных площадей; не кооператив, конечно; так — для складирования старых журналов и мебели.
Я тогда умела только е**ться, есть, пить, читать, стирать трусы и помнила несколько стихов из школьной программы. Начались кровавые бытовые будни, бессонница от голода, всякие-разные странности… А тут и Витю посадили.
Правду говорят, что голодный человек способен на все. И настал момент, когда я решила прийти к родителям поесть. Я не особенно долго готовилась: поддала маленько, замазала синяки под глазами (только это в обратном порядке), надела пиджак и пошла, показав на контроле в место вместо проездного календарик за прошлый год.
Соседи снова сумерничали, рассуждая о бекарах и дирижерах. Никто из них меня не узнал, хотя я громко и внятно здоровалась со всеми. Первым очнулся полуслепой Гартман:
— Боже мой, это же Сашенька! Добрый вечер, Сашенька! Как ты изменилась!
Все обернулись ко мне и разинули варежки.
Я стала грубая, коротко стриженая, местами поджарая, местами опухшая, в Витином черном пиджаке с пыльными следами, в кепке, в калошах на босу ногу (но это вранье: в ботинках я была, в ботинках), я имела мужскую походку, глубоко затягивалась сигаретой, не выпуская ее изо рта, сверкали голодные сузившиеся глаза, желваки ходили ходуном, наметились морщины скорби и волевые углубления на щеках, которые тоже обещали быть морщинами. Во! Нормально? И я говорю.
Ну а дальше все было хорошо: родители быстро отобрали все то, что уже испортилось, отдали мне, дали денег на метрецо, полбатона, дедушкину кофту; потом была сцена, как на картине Маковского «Свидание», то есть все наблюдали, как я кушаю в коридоре бутерброд с татарским мясом, держа его двумя руками. Я была сильная мордатая баба, и хули мне не идти работать — с такой харей, с такой жопой, с такой пи**ой, в конце концов, — что ж такое, в самом деле! Сколько можно?!
Страдаю х**ней, валяюсь с книжками, устраиваю себе праздники, как в передаче «Тин-тоник» (Здравствуй! Сегодня у нас будет праздник причинного места.)… Надо идти.
И я пошла жить дальше.
Вспоминая все это, я машинально сожрала свою утрешнюю порцию картошки, обругала себя самыми грязными словами, сдвинула ароматическую Славусю к стенке, вжалась в нее, как в креслице, и начала засыпать. Она обняла меня, погладила…
Ну и на том спасибо.
***
На следующий день Славусю выгнали с работы. Денег уже совсем никаких не стало. От горя жизни мы пропили кровать и стали спать на шкафу, приставляя к нему лесенку. Крыша у шкафа была жесткая, узкая, с какими-то идиотскими заклепками и стерженьками, которые вонзались в тело и рвали наши и без того ветхие одежды. На полу Славуся спать наотрез отказалась:
— Мине ревматизня мучить. Кости ноють. Спи, коль ты така закаленна.
Но я закаленной не была, а изнеженной алкоголем, и простудилась в первую же ночь, хотя была одета продуктивно в свалявшиеся шубы и валенки. А в головах у меня было много теплого, но с пола шел могильный холод, и совсем некого тепленького мне было обнять — ни животиках, ни шейки короткой, ни взлохмаченных русых кудрей.
Я оторопела от горя холода, извелась, затемпературила, и это было приятно, потому что Станиславочка рвала на себе рубаху ночную (начиная с груди, конечно) и ставила мне водочные компрессы, задумчиво посасывая уже разгоряченные мною использованные тряпочки.
Только одного мы не решались сделать: выпить Пашин одеколон — уж больно резко пах (как лисья моча, наверное).
Оправившись, я перебралась спать к Славусе на шкаф. Начались новые терзания: борьба за то, кто будет спать у стены. Никому из нас не хотелось на**бнуться во сне с двухметровой высоты. Ей повезло, сучаре, и в картах и во всем таком, — она всегда вытягивала или выпаймывала себе стенку.
Она быстро привыкла к всесторонней защите, стала спать по ночам и временами нагло ссаться на шкаф. Струйки стекали по его полированным дверцам, пропитывали полки, наше несчастное одеяло и все остальное (про себя я уж молчу). И когда она в третий раз устроила мне «небольшое, но вонючее озеро», я пролезла к стене, сдвинула ее к краю, одновременно вытерев ею шкаф, и блаженно уснула.
В четыре часа утра раздался жуткий грохот.
— А! Е*ена дрожь! Едрена вошь! Е**ть те конем через три коромысла! Дрочить те ежами по самые уши! Умираю!
— По уши чьи — ее или ежовые? — спросила прибежавшая на грохот Паша и деликатно отвернулась, увидев небольшую катастрофу. Она собирала народный фольклор для института и очень интересовалась нашими перебранками.
Славуся лежала на полу, колотила ногами по шкафу и горько рыдала.
— Ну спихни меня отсюда.
— В жопу пшла!
— Спихни, жизнь моя, спихни, золотенький самоварчик.
— Фуфло! даже здесь надо было насрать!
— Где, на шкафу? — спросила любознательная Паша.
Она стояла в коридоре и тщательно записывала все это в блокнотик, оклеенный яркими цветочками…

***
 
Утром Паша дала мне деньги за следующий месяц и пошла по своим пахучим делам.
Славусю периодически рвало от сотрясения мозга, у меня не открывался правый глаз, потому что, когда я все-таки сама спрыгнула со шкафа, она в процессе моего полета двинула мне коленкой по морде. Дурная, дурная картина! Надоело, прости Господи! Стоит еще добавить, что мы сосали (и это тоже) ананасные доли и пили ЕЕ, незарегистрированную торговую, потому что по трезвянке ненавидели друг друга, а под кайфом улетали в то самое измерение, где нам суждено было друг другом восхищаться. Вот что жизнь делает. Остается только развести руками, если вам их еще не оторвали, конечно.
Все просто: Химия
и
Жизнь.
 
***
 
Мы думали о том, что со Шкафом и Пашей надо кончать. Они нам надоели. Оба были высокие, узкие, лакированные и непьющие (ничего, кроме мочи), а мы таких не любили.
Мы держались до вечерухи кое-как, чтоб не впадать в коматозное состояние, и кое-что замыслили.
Едва Паша вошли в квартиру, Станиславочка подковыляла к ней на своих кавалерийских пожулечках и начала зазывать ее к нам на пир.
— Ну что, Пашута, — вопрошала она, — бабок в Мак-Дональде настреляла, а? Да ты не ссы — выдай на общачок пару гамбургеров, а остальное — наши проблемы!
Она была уже поддатенькая, глупенькая — отлеживалась и прикладывалась, а я в это время хотя бы белье стирала (иногда, кажется). Я боялась, что она все испортит, но нет: таблеточку мы растворили. В десять она отключилась, а в одиннадцать мы сволокли ее с нашего двуспального диванчика и водрузили на шкаф. Это было несложно: мы же широкие, мы же прошли огонь, воду и камеру предварительного заключения (где нас, кстати, очень уважали).
Мы легли со Станиславочкой на наш диван в чистое белье и замерли на несколько минут от блаженства. А потом — вот вам и прелесть комфорта! — повернулись друг к другу жопами, повозились еще, как собаки, устраивающие себе ямку в песке и — …… Как я спать люблю, еп-ы-мать! Ведь нету никакой этой жизни (там), и нет меня, похожей на остатки веника, и нашей любви, похожей на спиртовой фитилек в кабинете химии. Мне снилось, что я больше не ворую, не пью, а покупаю в маленьком светлом магазине босоножки с множеством тончайших ремешков, а свои ботинки отдаю окончательно спившейся переводчице с нижнего этажа. Ведь должно же что-то поменяться.
В четыре часа утра в соседней комнате раздался жуткий грохот. Затем легкий стон. И молчание.
Мы встрепенулись, как по команде, побежали, увидели желанную бордовую струйку из Пашиного рта — и добили ее табуреткой. Я все-таки удивляюсь Славусиной силе: добить человека табуреткой! Ну а дальше — все как обычно: выпустили кровь в ванную, дальше Славуся сама заправляла: целлофан, коробки. В контейнер носили вместе. Ментяра напротив посольства дрых. Утром оставалось еще три коробки.
— Что, девочки, переезжаете? — спросила нас старушка с нижнего этажа. — Я смотрю — шкаф внизу стоит, а вы с коробочками…
— Нет, обновляемся, Мария Марковна. Меняем мебель, хлам ликвидируем.
В ее резиновую улыбку просунулась злобная претензия: откуда деньги? То они трясущимися руками толкают перед собой тележку с бутылками, низко надвинув шапочки на побитые лица, а то, понимаешь, обновляются…
Пашиных брюликов и тугриков нам хватило не очень надолго, но мы успели сделать много кардинальных покупок и отдать долги. Мы сделали ремонт, купили фланелевые джинсы и дорожные часы.
Однако Одинцова совсем ополоумела (Славуся то есть). Мне и так было тошно, а тут еще у нее активно стала ехать крыша. Она поддавала в самых экзотических местах (в шкафу, в туалете, в холодильнике, предварительно вынув из него все полки и продукты), после чего начинала с воем бегать по коридору и биться об двери с такой силой, что с потолка сыпалась штукатурка.
— Что, милый… и Пашеньки кровавые в глазах? — спрашивала я. Она кидалась на меня с визгом, достойным лучшего применения.
Мне пришлось коротко подстричься.
Иногда она не билась, а произносила длинные рифмованные монологи, где некрасовское пасторальное нытье перемежалось рифмами типа «и кровищи до хуищи». Это было что-то вроде припева.
Я стала относиться к ней с прохладным любопытством, переходящим в отвращение, и когда она среди ночи вдруг стремительно прижималась ко мне — жалкая, дрожащая, хватала меня холодными руками и кричала:
— Санька! Санька! Вот она стоит! — я брезгливо отталкивала ее и уходила в другую комнату.
Ну стоит. И здесь стоит. И духи эти, еп их мать. Мне легче?
Когда-то она считалась сильнее. Когда-то я исполняла ее прихоти, думая, что так будет проще.
А эта лужа жидкого говна…
И тогда я решила завязать с нашей amor spiritus, перестала пускать ее в дом, покрасилась, потому что от седины не было уже никакого спасения, нашла выход из этой бездны, нашла себе кое-что невинное и покладистое.
И на шкафах больше не сплю.
Вам понравилось? +17

Рекомендуем:

Паша и Ален Делон

Тебе

Навечно

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

15 комментариев

+ -
0
Ия Мар Офлайн 25 октября 2013 08:03
Строго говоря, это не лесби-проза. Автор намеренно делает персонажей обоеполыми. Или бесполыми. Просто людьми, потерявшими человеческий облик и при этом действующими из исключительно человеческих побуждений.
В рассказе много комичного, но - боже мой! - как страшно! Как же страшно...
+ -
-1
Витя Бревис Офлайн 25 октября 2013 09:38
Да уж, сильная вещь)) Как всякое настоящее произведение искусства, этот текст не хочется относить ни к какому жанру, а просто наслаждаться чтением, забыв про все на свете.
--------------------
Витя Brevis
+ -
+1
Элла Невероятная Офлайн 25 октября 2013 22:30
Пока читала, обрывками мелькали впечатления и настроения.
Сначала - "Всюду жизнь" (и в коридоре с бутербродом, и с пьяной дворничихой, и на полу в груде шуб).
Потом - "Никого не жалко, никого" (ни этих сомнительных тёток, ни снимающую у них комнату сомнительную девицу, которая почему-то не нашла место получше).
И общая атмосфера - бело-горячечный абсурд. Возможно, всё рассказанное только привиделось героине, и она скоро очнётся и будет оглядываться, пытаясь понять, на каком она свете.
+ -
+1
Gostya Офлайн 14 ноября 2013 02:43
Это - гадость! Я даже не стану добавлять IMHO...
+ -
-1
Витя Бревис Офлайн 14 ноября 2013 11:31
а вы все-таки станьте и добавьте))

Погодите, а где имя автора? Это же Софья Купряшина, автор известный, состоявшийся. Пожалуйста, подпишите рассказ.
--------------------
Витя Brevis
+ -
0
Ия Мар Офлайн 14 ноября 2013 11:51
Имя автора указано в аннотации.
+ -
0
Gostya Офлайн 14 ноября 2013 23:47
---Для *витя бревис*---
Вам, Витя, готова добавить, даже охотно!
Вашу "Собачью площадку" я прочла с интересом. И мне (не смотря ни на что) понравилось...
И еcxusez-moi, если ранила Ваш нежный слух )))
Не держите зла...
+ -
0
Витя Бревис Офлайн 15 ноября 2013 10:49
Конечно, ранили, ma chere Gostya)))
Я вот тексты Купряшиной оч люблю, наверное, за всякие неожиданные аллюзии из русской классики, вообще за интересный русский язык, а вы говорите - гадость.
Такие категоричные комментарии неплохо бы обосновывать.
За площадку спс!
--------------------
Витя Brevis
+ -
0
Ия Мар Офлайн 15 ноября 2013 11:14
Создала на форуме тему, где тоже можно обсуждать этот рассказ.
+ -
0
Gostya Офлайн 15 ноября 2013 13:24
---Для *витя бревис*---
За "Площадку" - спасибо Вам...
За "ma chere" - спасибо отдельное и тёплое! )))

А вот любовь (пусть даже к текстам) делает нас (Вас) необъективными (необъективным)...)))
И даже недостатки кажутся милыми... )))
Может, поэтому Вы не замечаете, что "страсти по шкапу" - грязноваты... после них хочется отмыться...

...Не держите зла... ведь vita - действительно brevis... :-)
+ -
0
Миша Сергеев Офлайн 16 ноября 2013 18:34
Редкое ощущение после прочтения - я замер. Есть у меня такое внутреннее определение - "женская проза". Читаю редко, поскольку обычно, после первой эмоциональной волны высокого накала остается в качестве послевкусия пустота и разочарование. Плюс, неотвеченный вопрос - А что, собственно, было со мной вчера? Вчера-то после прочтения чего это я так?! После Купряшиной такого не будет, хоть и прочел только что. Завтра будет точно также как и сегодня. И послезавтар. Этот текст не отпустит - никакая мнемотехника не нужна. Удивительная гармония образов и языка, точно описывающего и глубоко погружающего. Эстетика безобразного - штука тонкая, я даже не могу точно для себя определить, что для этого нужно. Но писательский талант, как условие необходимое, однозначно. И он здесь присутствует. Если хватит мужества, буду читать Купряшину и дальше.
+ -
+2
indiscriminate Офлайн 27 февраля 2016 16:09
При всем уважении к здешним корифеям и ценителям речи русской, как бы хорошо ни была прописана гадость, она так гадостью и остается. Ну хоть как художественно выложи содержимое помойки, а суть остается. Где здесь лесби-литература, прастити? Где здесь лесби вообще или хотя бы женщины?
--------------------
Под латаным знаменем авантюризма мы храбро смыкаем ряды!
+ -
0
солнышко Офлайн 28 февраля 2016 00:15
Это чтиво, безусловно на любителя, и я такой любитель. Это шедевральный трэш - рассказ! Овощи души, как они есть. Пока читала, все ждала когда же будет первая кровь, чтобы впечатление было полным, дождалась, автор не разочаровала, все как надо. Охренительно - восхитительный арт - хаус! Полный арт - хаус! Автор, умница!
+ -
0
Витя Бревис Офлайн 28 февраля 2016 14:09
Автор не просто умница, а один из лучших стилистов современности, она издается и читается. О Софье Купряшиной пишутся критические статьи, сейчас делается перевод на французский язык.
Я, правда, не представляю себе, как передать все эти нюансы, аллюзии и коннотации иностранцу.
--------------------
Витя Brevis
+ -
0
Эрос Стоянов Офлайн 28 февраля 2016 14:45
Я теперь понЯл, как нужно писАть, чтобы ... оценил. Не современен и, какжется, не хочу осовремениваться.
Трэш, да? Ну-ну.
Жаль не умею эдак заковыристо, а то б щаз нагнал пурги про стиль и проч.
Забрел случайно.Теперь пора вылезать из шкафа.
Но за-то останется длительное послевкусие и аромат "шерстяных носков".
Наверх