Мерл

С самого начала они не оставили Новенькому ни единого реального шанса. Едва он вошёл в дверь и шагнул к доске, как кто-то – Борис? – сначала дважды ударил обоими кулаками по столу, затем единожды хлопнул в ладоши: бум-бум-чак, бум-бум-чак, бум-бум-чак…. Снова и снова, опять и опять. То, что поначалу могло показаться доброжелательным приветствием, через несколько секунд переросло в громкую враждебность. Остальные подхватили ритм. Теперь класс напоминал концертный зал.

Мерл чувствовала себя так, словно оказалась в сумасшедшем доме. Сквозь жуткий шум она смотрела на Новенького. Он стоял перед ними, абсолютно потерянный. Словно заказ, который забыли забрать. Худощавое тело казалось жёстким как доска. Измождённое лицо ничего не выражало, только глаза, неприятно яркие глаза нервно моргали.

Образ нытика.

Она откинулась на спинку стула. Задалась вопросом, виновата ли в столь отвратительном приёме одна лишь злоба её одноклассников, или же Новенький сам спровоцировал их своим чрезвычайно странным – не комичным, не смешным, просто странным – видом. Тёмно-коричневые вельветовые брюки в широкую клетку. Плюс голубая рубашка, которая была модной в лучшем случае лет двадцать назад. И резиновые сапоги, Боже мой! На нём были жёлтые резиновые сапоги, и это в середине лета.

Как он мог подумать, что ему это сойдёт с рук? У парня нет подходящей обуви?

Ритм захлестнул её, как единый мощный прилив. Она почувствовала, как поднялись её собственные руки, видела, как они движутся навстречу друг другу, слышала тихий смех. Бум-бум-чак…бум-бум-чак. Одноклассники раздражительны, готовы мгновенно наброситься на каждого, кто проявлял хоть малейший намёк на слабость. А у парня словно на лбу написано: «Жертва» – мигающими неоновыми буквами. Сам виноват.

Бум-бум-чак… We will rock you. Древняя песня «Queen». Солист умер от СПИДа.

Коринна, должно быть, думала о том же, потому что наклонилась к ней:

– Как звали того парня, который был геем?

– Фредди Меркьюри.

– Да, точно, – она медленно кивнула, как будто бы ломала голову над этим вопросом уже несколько часов. – Верно.

Бум-бум-чак.

Новенький медленно отвернулся и теперь писал своё имя на доске. ДЕТТМЕР. Белые меловые штрихи, поспешно нанесённые на тёмно-зелёный фон. Большие буквы, слишком сильно наклоненные вправо. Грозятся упасть, как и их тщедушный автор. Слишком тонкие руки, подметила Мерл.

«Долго он тут не протянет», – пробормотала она, больше себе, чем Коринне, которая уже давно заворожённо смотрела перед собой, не обращая внимания на хлопки. Как и все остальные, с горящими глазами, жадно ожидая, когда это произойдёт: когда Новенький капитулирует, приспустит флаги, выбежит из класса, возможно даже – что станет вершиной всеобщего триумфа – разразится слезами на глазах у всех.

Бум-бум-чак.

Новенький обернулся, теперь он снова стоял там же, где и раньше. Он вспотел. Возможно, из-за жары, подумала Мерл, но к следующему перерыву она поняла, что это пот от страха.

Она сделала паузу с хлопком в ладоши, подняла правую руку и посмотрела на свои часы. Ещё сорок две минуты. Новенький не продержится до конца часа. И она не сможет хлопать так долго, пронеслось у неё в голове. Если у вас заболят ладони, вероятно, вы не станете этого делать.

Бум-бум-чак.

К чему вообще весь этот цирк, спрашивал кто-то у неё внутри, к чему? Чем дольше Новенький – Деттмер – стоял там в своих нелепых резиновых сапогах, очевидно, твёрдо решив довести начатое представление до конца, тем сильнее этот вопрос требовал ответа. Как муха, которую пытаются отогнать, размахивая руками, – как Мерл ни гнала эту мысль, она всё равно пронзительно жужжала в голове.

Через несколько минут, когда мир, казалось, состоял только из этого единственного вечно повторяющегося звука, всё кончилось. Новенький сдался. Шёл медленно, не говоря ни слова, шагал перед всеми с усталой храбростью солдата, покидающего поле боя; он нажал на дверную ручку, вышел из комнаты, тихо прикрыл за собой дверь. Когда он последний раз взглянул на будущий класс, светлые глаза показались ещё светлее, что-то в них определённо блеснуло, что-то похожее на настоящие слёзы, подумала Мерл, – может быть, и в самом деле слёзы. Ей стало как-то неловко.

Довольное жужжание, наполнявшее класс, перешло в очень громкий смех. Мерл провела кончиком языка по губам, рассматривая покрасневшие ладони, которые теперь снова принадлежали ей и находились в полном покое. Она вдруг почувствовала себя опустошённой, как после забега на пять километров. И вопрос продолжал кружиться в её голове рывками, трепетал как птица, бьющаяся о стенки своей клетки.

Зачем?

По дороге домой она поговорила с Коринной об этом случае. По сути, они обменялись кратким изложением того, что уже активно обсуждалось всеми на школьном дворе. Эта история стала хитом дня. Обе хихикнули. Нет, Новенький не дал достойный отпор. Да, в следующий раз класс несомненно обойдётся с ним так же, как и сегодня. Нет, они не заходят слишком далеко, ни в коем случае. Новенький уже понял, что это всего лишь игра, своего рода вступительный экзамен, что-то в таком духе. Всё очень просто: границы определены, территория поделена. Неуверенность в том, как далеко можно зайти в случае с учителем, взрослым, уступила место уверенности. Он же должен понять, что это шутка. Черт возьми, разве этот парень не читал книги о возрастной группе, которой собирался преподавать?

– В следующий раз он будет стоять на ковре с Бенгертом, – Коринна кивнула в сторону разбитой банки из-под колы.

Банка вылетела с тротуара на улицу, едущая впереди машина протестующе засигналила. Коринна небрежно показала средний палец. «Пожалуется директору. Я думаю, старик взбесится».

– Наверное, – сказала Мерл. – А потом, когда буря уляжется, он начнёт уроки английского. Business as usual.

– Ну в конце концов именно за этим его и взяли. Но до тех пор, – Коринна демонстративно поджала губы, – мы будем продолжать усердно хлопать в ладоши.

Мерл ничего не ответила. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Солнце светило слишком ярко, и ей хотелось прикрыть глаза руками, чтобы защититься. Машины, дома, уличные фонари, – всё было слишком чётко очерчено. Профиль Коринны выглядел так, словно об него можно порезаться. Рот приоткрылся.

– В любом случае, он будет жаждать мести, как думаешь?

– Он поймёт.

Она чувствовала, что её собственный голос звучит слишком громко. То же самое и с голосом Коринны. Рёв двигателей проезжающих машин. Шум, раздающийся с переполненной студентами автобусной остановки через дорогу. Пение птиц, доносящееся до них с ближайшего дерева.

Слишком яркий, слишком шумный день.

– Поле битвы, кровавая оргия, я уже вижу заголовки, – рядом с ней Коринна водила поднятой рукой по воздуху. – Учитель расстреливает весь английский курс из отменного дробовика. Надев чёрный кожаный комбинезон и жёлтые резиновые сапоги!

– Всё будет не так ужасно, – услышала Мерл собственные слова.

– Ах, да, – рука упала вниз. Коринна недовольно потянула задранным носом, – Тебе хорошо говорить, тебе не о чем беспокоиться! Я в более шатком положении.

– Он оставит девушек в покое. Он точно начнёт с пары мальчишек.

– Точно, – хи-хи. – С Бориса, например. В конце концов, это он начал хлопать в ладоши. Борис – частая жертва. Он же с пятого класса думает, что неопределённый артикль – это товар в супермаркете, на котором нет ценника.

Наверное, всё сведётся к этому, подумала Мерл. Новенький напряжёт Бориса и ещё нескольких парней. Велит спрягать один неправильный глагол за другим или заставит его читать тексты, изобилующие незнакомыми словами. Чужой раздражающий голос, который утром пробрался в её голову, снова стал громче: «А что потом? Кто в этой игре победитель, а кто проигравший?»

– Эти сапоги! – недоумевающее покачивание головой в её сторону. – О них невозможно не думать! Из какой эпохи они прислали к нам этого парня, а?

– Рановато для резиновых сапог, – сухо ответила Мерл.

Коринна с сожалением вздохнула.

– В любом случае, Борис сейчас уже сожалеет...

 

Эти мысли не отпускают её. Вернувшись домой и разогрев соус болоньезе для Франциски и Бенни, положив себе на тарелку порцию спагетти, она, не обращая внимания на болтовню сестры и брата, прокручивала в голове разговор с Коринной. Коринна сказала, что Борис уже сожалеет. Интересно, почему? Потому что он – возможно – будет наказан за поведение, которое, как ни посмотри, просто дерьмовое? Почему он остался достойным сочувствия героем, несмотря на то, что причинил боль другому человеку? Почему он, а не Новенький вызывал сочувствие Коринны?

– Было вкусно, но я сыта по горло этими макаронами, – ворчала Франциска.

– Пожалуйся маме, когда она вернётся с работы, – Коринна не шла из головы.

Она посмотрела на свою тарелку. Вяло ковырялась в спагетти и почти ничего не съела.

– Почему папа не готовит?

– Тогда пожалуйся на это, – она положила вилку и отодвинула от себя тарелку. – Домашнее задание?

– Само собой.

Бенни тут же закатил глаза и опустил голову готовясь защищаться.

– Мне нужно заняться спортом, я могу позже…

– Нет, не можешь! И не надо мне одних и тех же отговорок каждую неделю, слышишь?

– А если я всё-таки буду заниматься спортом каждую неделю? Бендер говорит, нам надо…

Она запросто охладила его пыл. Как чувствовал себя Новенький после того, как вышел из класса? Должно быть, у него не хватило смелости заплакать. А что, если он действительно плакал? Кому бы он доверился? Вообще был ли он из тех парней, что хоть кому-то доверяют, или он никого к себе не подпускает? Есть ли у него девушка, женат ли он? Он новичок в городе, насколько она знает. Откуда он вообще взялся? И зачем, зачем, черт возьми, он надел эти дурацкие резиновые сапоги?

Она уверена, что именно резиновые сапоги послужили поводом для хлопков. Прав был Борис, когда упрекал за них Деттмера. Он смотрел на Бориса своими пугающе яркими глазами и тихо, совсем бесшумно топтал его своими жёлтыми резиновыми сапогами.

– …так что мне теперь – заниматься, или как?

– А? Хм, ну делай, как знаешь. Это ведь не моя жизнь.

Взгляд Бенни был таким изумлённым, что она громко рассмеялась.

– Ага, и ты от меня отстанешь!

– Точно!

– Ну тогда…

Она ушла в свою комнату, бросилась на кровать, устало закрыла глаза. Картинка осталась, её не стереть: Новенький перед доской. Ярко-жёлтые сапоги. Хлопки в ладоши, громоподобный звук. Почему она не могла перестать думать об этом? Она чувствовала себя чужой. Чужой в своей собственной голове. Как будто бы ей и так недостаточно трудностей – осваиваться в своём новом теле. Три года назад, немного позже, чем у большинства подруг, но зато со всей мощью библейской чумы на неё обрушилось половое созревание. За двенадцать месяцев у неё выросла грудь, появились волосы на лобке, даже голос изменился – она прежде даже не думала, что такое возможно, об этом не писали ни в одном грёбаном журнале для девочек. Первые месячные застали её врасплох на физкультуре, и это было до смерти неловко, потому что – опять же, кто бы сомневался?! – Борис первым заметил тёмно-красное пятно на её белых шортах и с рёвом обратил на него внимание всех присутствующих. С тех пор месячные приходили и заканчивались с точностью швейцарских часов, и на том спасибо. Каждое утро она рассматривала своё лицо в зеркале, и периодически ей казалось, что какой-то сумасшедший пластический хирург всю ночь возился с ней, вечно недовольный прежним результатом, вечно желая сделать как лучше. И каждый месяц она оправлялась на поиски новой одежды и новой обуви, которые ещё через месяц становились малы. Короче говоря, было ощущение, будто некий инопланетянин завладел её телом и попытался смоделировать его в соответствии со своими собственными представлениями. И теперь, когда, наконец, наступило спокойствие, когда она приспособилась к окружающим, которые по-прежнему относились к ней как к девочке, с насмешливым пренебрежением или улыбкой превосходства, у неё поехала крыша.

Хорошо, подумала она, хорошо. Однажды ты участвовала в подобном дерьме, но оказалась не готова. На этот раз ты лучше всё понимаешь. Неважно, меняется ли твоё тело или твой разум. Просто подожди и посмотри. Понаблюдай за происходящим со стороны. Либо в твоей голове происходит что-то новое, и на этот раз ты поймёшь. Или у тебя просто неудачный день. Тогда это пройдёт.

В среду шоу повторилось. Деттмер пришёл один. Не очень хорошая идея. Очевидно, он предполагал, что не нуждается в помощи в лице директора. Возможно, ему также не хотелось сразу после вступления в должность выглядеть в глазах своего нового руководителя неудачником, который не справился со своим классом. Так или иначе, он пришёл один. На нём были невероятные жёлтые резиновые сапоги. И что ещё более невероятно, на нём были те же, что и два дня назад, тёмно-коричневые вельветовые брюки и голубая рубашка. Секунд пять царила удивлённая тишина.

Потом … бум-бум-чак.

Мерл не стала хлопать в ладоши. Она пристально посмотрела вперёд, на Деттмера, затем медленно огляделась. Разумеется, Аннетт, а также Нильс и Гуннар отказались от хлопков. Сторонники теории достижений. Большой сюрприз. Все трое не хотели связываться с Новеньким. Вероятно, они не участвовали вместе со всеми и в понедельник. Ей это не пришло в голову. Все остальные хлопали. Рядом с ней Коринна прикусила нижнюю губу, чтобы подавить смешок. Она хихикнула. Она выкрасила волосы в ярко-красный. Мерл хотела повернуться к ней, хотела сказать: «Этот цвет тебе не идёт».

На этот раз всё разрешилось за три минуты. Деттмер ушёл, не тихо, как в понедельник, но покачав головой, с гневом в светлых глазах с силой хлопнув дверью. Мерл почувствовала, что Коринна рядом с ней испуганно вздрогнула.

Она услышала, как Борис презрительно выдохнул: «Мудак!». Одобрительный смех. Скрип стульев. Быстро нарастающий гул, когда все начали говорить одновременно. Бумажный шарик, как в замедленной съёмке, летел по дугообразной траектории к мусорному ведру, но промахнулся.

Сам ты мудак.

Слова прозвучали в ней так громко, что Мерл в первый момент поверила, будто бы действительно произнесла их. В теле возникло ощущение погружения в воду. Она ненавидела Бориса. Ненавидела то, как он носится с собственной неуверенностью – неуверенностью, которую она чувствовала в нём много лет, с первого класса, и сейчас ей абсолютно безразлично, откуда она взялась. Пытается защититься, нападая на других. Жалкий тип, который как вампир мучает своих жертв, черпая из них силу, чтобы обеспечить своё жалкое существование. В чём чёртова проблема? Что мешает таким людям, как Борис, справляться со своими слабостями? Неужели он не понимает, что признав свои слабости, он не станет уязвимее, а наоборот станет почти непобедимым? Что заставило его вместо того, чтобы открыться миру, запереться в самодельном бункере? Для чего ему друзья, его банда, если он не может рассчитывать на то, что ему помогут подняться, как только он позволит себе упасть?

А что насчёт твоего страха упасть?

Она услышала голос Коринны и повернулась к ней.

– Что?

– Я спрашиваю, где ты есть? У тебя такой стеклянный взгляд, – Коринна хихикнула. – Ты под кайфом или как?

– Очень, очень смешно!

Это прозвучало как дурацкая шутка! Коринна поняла точно так же.

– Эй! – обиженно фыркнула она. – В конце концов, я только спросила…

– А как насчет того чтобы спросить у Бориса, зачем он корчит из себя обезьяну?

– Ты сейчас пытаешься выкрутиться, что ли?

– Ах, оставь меня в покое.

Коринна смотрела на неё ещё пять секунд, затем отвернулась, вырвала лист из блокнота и начала кромсать его на тонкие полоски. Она обиделась, но это скоро пройдёт. Тем не менее, Мерл предпочла бы прикусить язык. Что, если подобное случится с ней снова? И ещё раз? Сколько раз можно ударить лучшую подругу по голове, прежде чем она отвернётся от неё? Сколько раз можно ударить кого-то по голове?

Мучительно неприятное чувство овладело ею. Внезапно она не поняла, что пугает её больше – опасение, что она потеряет популярность среди друзей и окажется посреди пустынной осени в полном одиночестве как сухой лист, или скорость, с которой в ней укоренилась мысль о том, чтобы именно этого и добиться. Скованная, зажатая, зависимая и связанная с другими. И это не посягательство на её «я», а наоборот неотъемлемая его часть, о которой она прежде не знала и которая теперь громко заявляла о себе.

 
В субботу в очередной раз подтвердилось её предположение о том, что как только человек чем-то займётся, он внезапно начинает сталкиваться с этой темой на каждом шагу.

Впервые она заметила это явление два года назад. В то время её отцу сделали операцию на желчном пузыре. Едва разнеслась новость о том, что маленький чёрно-зелёный орган следует принести богам в белом, как вдруг в кругу знакомых её родителей активно заговорили о злополучных желчных пузырях и коликах. Можно было подумать, что разразилась эпидемия. А в прошлом месяце, после того как в поисках новых кроссовок она, наконец, выбрала конкретную марку и, находясь в магазине, была уверена, что прежде никогда её ни у кого не видела и даже не слышала о такой, на следующий же день оказалось, что в таких кроссовках ходит половина города. Она решила, что мир представляет собой море случайных историй, и среди них ни одной по-настоящему новой. Что ни достань даже с самой большой глубины, рано или поздно придётся сравнить свой улов с уловом других рыбаков. Обнаружилось, что все истории похожи друг на друга тем, что повторяют некий старый образец.

Она двигалась к супермаркету – за покупками в выходной. Был ранний полдень. Её мать хлопотала по хозяйству, готовила ужин, а отец был на смене до пяти часов вечера. Две сумки болтались в её руках. На улице оживлённое движение, повсюду люди, такие же, как ты, направляющиеся в магазин или из него, – смеющиеся лица, раздражённые лица, тупые лица, радостные лица. А потом в нескольких метрах от неё возник мальчик на велосипеде. Ударился колесом о тротуар, и вот он уже стоит. Стоит в окружении двух других мальчишек, постарше и покрупнее, которые кричат и толкают его. Все люди, собравшиеся вокруг этого крошечного островка, не имели ни малейшего представления о том, что происходит. Они не видели или не хотели видеть, как двое старших всё больше распыляются по мере того, как младший замыкается в себе. Один из крепышей схватил велосипед за руль и начал слегка трясти его.

Позже она отругала себя за то, что слишком внезапно поддалась импульсу, не проявила осторожность. Настолько быстро, насколько ей позволили хозяйственные сумки в руках, она приблизилась к месту происшествия, возникла внезапно. Возвышаясь над тремя мальчишками как мифическое чудовище, она прогремела подобно внезапному раскату грома:

– Убирайтесь и оставьте моего брата в покое! У тебя что с ушами, ублюдок? Понял?

Дело было не столько в самих словах, сколько в ярости, с которой они вырвались из её уст. Оба мальчика удивлённо посмотрели на неё. Это были дети, едва старше Бенни. В следующее мгновение они бросились прочь, как ошпаренные.

– А тебе, – снова набрав воздуха, она яростно набросилась на мальчишку на велосипеде, – следует научиться защищаться! Боже мой, ну оглянись же вокруг! Неужели ты думаешь, что двое этих придурков тронули бы тебя посреди улицы?

Глупый аргумент – улица находилась неподалёку, но здесь было безлюдно: даже не улица, а детская площадка, парк, школьный двор. Нижняя губа мальчика задрожала. Прежде чем она успела извиниться перед ним за свою совершенно неоправданную грубость, даже жестокость, он развернул свой велосипед, выехал на дорогу и исчез, несколько раз изо всей силы нажав на педали.

Мерл посмотрела ему вслед. Она чувствовала себя опустошённой, не на своём месте, слишком маленькой для этого мира. Она поступила неправильно, совершенно напрасно. Возможно, она напугала его даже сильнее, чем двое хулиганов. И к чему это привело? Сколько маленьких мальчиков по всему миру в тот момент чувствовали то же самое? Сколько раз эта история повторялась за последние часы и минуты, сколько раз она вновь повторится в будущем?

Подняв глаза к небесам и вздохнув, она продолжила свой путь. Ей пришло в голову, что сама она явно везучая. Ничем и никогда она не вызывала недовольства или насмешек окружающих. Никаких брекетов, никаких очков, никаких плохо подстриженных кривых чёлок, ни плохих школьных оценок, ни провальных спортивных результатов. У неё нет собственного мнения, которое бы противоречило мнению других. Её жизнь - кокон, тёплый, уютный, надёжный. Пока не появился человек в жёлтых резиновых сапогах и не изменил всё. Или изменилось что-то ещё? Гормональный всплеск, атмосферное давление? Стала ли она жертвой некоего излучения из космоса? Или это произошло согласно генетической программе, которая в одночасье инициировала совершенно новые мыслительные процессы, и человек автоматически превратился во взрослого? Или это связано с психологией? Случались ли в её жизни события, которые теперь пробудили в ней это внезапное желание быть справедливой по отношению к другим? Задумывалась ли она прежде о том, как сделать мир, в котором более слабые, кажется, обречены на гибель, лучше? Она ничего не могла припомнить, кроме слов своей матери: «Чего не хочешь, чтобы сделали тебе, того и другим не делай».