Шрамы

Глава 3 

Шрам

Кабинет нашелся на первом этаже, в самом дальнем закутке извилистого коридора: низкое окно, серые жалюзи, решетка и заросли сирени снаружи — в разгар дня казалось, что наступили сумерки. Мерзко пахло перевязочной, антисептиком и спиртовыми растворами, хотя я точно знал, что никаких перевязок в этом кабинете не делают.
— А Маришка тебе кто? — рассматривая поверх очков мои снимки, спросил врач. «Коробов Анатолий Михайлович», — прочитал я на табличке снаружи, а накануне Маринка все уши прожужжала, какой профессор Коробов первоклассный спец, но для меня он упрямо оставался безликим «врачом», которого видишь один раз и немедленно забываешь. Я с самого начала ни на что не надеялся.
— Сестра, — прочистив горло, ответил я. — Старшая.
— О, — профессор даже повернулся в мою сторону, — надо же. Мне почему-то казалось, что…
Не закончив, он снова зашелестел снимками. Вместе с Коробовым я молча просматривал все этапы своей травмы, которые знал наизусть: серо-черные штрихи, мазки крупных осколков — сразу после аварии, белый угол пластины, ощетинившейся винтами — через месяц после операции, затяжная болезненная реабилитация — как только сняли гипс. И, наконец, локтевой сустав в разных ракурсах без железки — в мае, совсем недавно.
— Чисто все сделано, — сообщил Коробов, погасив экран. — Томография с собой? Хотя, и без нее ясно.
Я достал из пластикового конверта диск с записью и положил на край стола. Оказалось, надежда еще оставалась, еще отравляла меня несбыточными обещаниями, а после его слов обрушилась вниз, в живот, тоскливой черной лавиной.
Коробов бегло осмотрел руку — попросил согнуть, ощупал сустав, измерил угол сгиба, заставил помучить электронный динамометр, а когда, сняв очки, посмотрел мне в лицо, то сразу захотелось провалиться сквозь землю. Таких укоризненных взглядов за последний месяц было столько, что я потерял им счет — «Ему руку из конфетти собрали, а он еще что-то выгадывает», — говорили эти взгляды.
Я сам все знал лучше этих умников, но — да, выгадывал. Надеялся.
— Не выпрямляется до конца, — опустив глаза, сказал я. — И тренировки не тяну, минут через десять уже болит, ноет. Я… я хотел узнать — это навсегда так или?.. Месяц же всего прошел.
— Маришка говорила, ты борьбой занимаешься? — холодно уточнил Коробов.
— Боксом. Занимался.
— Ну да. И серьезно?
Я вяло дернул плечом. Не рассказывать же было Коробову про пятнадцать лет жизни — больше половины, про два первых крупных боя — Москва и Барселона, досрочные победы нокаутом в обоих, прямая дорога в профессионалы, три контракта на выбор, тренировочный зал в Берлине. Видно, что этот сорокалетний лысеющий мужик далек от бокса так же, как я — от лонгетов, снимков и ортопедических шин.
— Тогда не понимаю, зачем ты вообще ко мне пришел. Мариша, конечно… Но тебя ведь уже пропустили через ваш узкопрофильный конвейер, все срослось идеально для такой травмы, что нового скажет хирург из Зажопинска?
Я кивнул и заставил себя говорить — губы не слушались:
— Рука ведь так до конца и не восстановилась, сами видели. Правая… я правша. Идеально, да, но для бокса — настоящего, профессионального — этого мало. Я знаю, что новая рука уже не вырастет, и… — я запинался, сипел, с трудом выталкивая из себя заученные, вбитые в меня укоризненными взглядами слова, — и нужно радоваться тому что…
Я замолчал, споткнувшись, не в силах выдавить ни звука — так и сидел, как дурак, с опущенной головой. Мне было стыдно, очень стыдно, хотя умом я понимал, что стыдиться нечего.
Зашуршала бумага, щелкнула застежка чехла для очков.
— Послушай, — заговорил Коробов заметно мягче, — меньше двух месяцев назад сняли пластину, а сустав собрали почти из опилок. Ты отдаешь себе отчет, что это такое?
Я вспомнил боль — долгую, слепящую, разную — все ее цвета и оттенки. Я отдавал отчет. Еще я знал, что этих сочувственных нотаций нажрался с избытком и от следующей меня стошнит.
— При такой травме успешный остеосинтез почти невозможен, о подвижности сустава вообще можно забыть, а тебя восстановили, считай, на сто процентов. Не выпрямляется! Да если бы тебя в районной больнице оперировали, вообще бы не гнулась.
— Меня в районной оперировали, — машинально сообщил я. — в Белгороде.
Коробов вздохнул и отрывисто закончил:
— О полном восстановлении речь можно вести не раньше, чем через полгода. Физиотерапия, постоянное наблюдение, умеренные нагрузки… я тебе что-то новое говорю? А дальше — как повезет. Хотя, мое личное мнение, тебе уже повезло немеряно.
Я кивнул и поднялся. Шансы, что рука станет прежней, ничтожно малы, в последние полгода все только и делали, что мне это твердили. Нужно возвращаться на исходную, начинать с нуля, я кончился, еще не начавшись, и никто не станет мне помогать — ну, подающий надежды, два профессиональных боя, сколько нас таких, подумаешь. Оно того не стоит, проще вложиться в нового, еще целого и полного сил. И деньги — все уже ушло на врачей.
Зачем я сюда вообще поперся, ну да — «Мариша, конечно», но неужели сам не понимал.
Коробов подал мне конверт со снимками, копии заключений и вдруг добавил:
— Не слушай меня. Каждый зануда тебе одно и то же скажет — а ты не слушай. Могли ведь и не починить, но ведь починили же. Так что… иди, давай.
Я замер на пороге — меньше бы удивился, если бы он обложил меня матом. В груди, под слоями увещеваний, диагнозов, прогнозов и эпикризов что-то коротко дернулось, но тут же затихло.
— Спасибо. — Заставив себя улыбнуться Коробову, я вышел в пустой коридор.
На улицу я выбрался уже с головной болью — затылок саднило, левый висок ныл, а ладони покрылись липкой холодной пленкой. Единственное, что меня беспокоило с первого дня, как пришел в себя — рука, а на сотряс было плевать, и голова мне за это мстила.
Я сел на ближайшую скамейку, собираясь с силами перед броском до автобуса. Воздух был тяжелый и влажный, несмотря на палящее солнце, я повторял про себя последние слова Коробова, не вдумываясь в смысл.
Висок вторил размеренной пульсацией: развалина, убожество, инвалид.
Разумеется, в конце Коробов одумался и сообразил, что не за честным приговором я к нему шел, и Маринкины — «Маришины» — авансы надо отбивать, вот и подсластил напоследок.
Страшно захотелось сочувствия: жалостливого, фальшивого, случайного — любого, лишь бы кто-нибудь выслушал, утешил, покачал головой и воспринял всерьез — и ни слова о том, какой я неблагодарный скот, не умеющий ценить подарки судьбы.
Стиснув зубы, я добрался до маршрутки и всю дорогу плавал в дурном тумане.
Разгром в квартире я так и не убрал с выходных, а уже шла среда, и завтра должен был вернуться Тимур.
Повалившись на развороченную кровать, я вспомнил, как в понедельник проснулся в глубоких сумерках и обнаружил, что Патрикеев просто исчез, словно не было ничего — ни приключения в парке, ни продолжения в этой самой квартире. О том, что он мне не приснился, напоминал только изуродованный костюм горничной и пустая бутылка из-под граппы.
Полагалось возвращаться в реальную жизнь, но возвращение оказалось болезненным — деловитый Маринкин звонок, остатки надежды и сволочь Коробов.
«Каждый зануда тебе одно и то же скажет — а ты не слушай».
Стиснув зубы, я перекатился на другой бок и накрыл голову подушкой. Пальцы нащупали что-то твердое, резное — в зазоре между матрасом и спинкой застряла смятая карнавальная корона.
Я еще глубже забился под подушку, почти лишив себя воздуха — хотелось закричать, нет, завыть.   

Глава 4

Реальность

К концу недели меня отпустило — в четверг вернулся Тимур и сразу принялся ворчать насчет разгрома в квартире. Меня за эти дни хватило только на то, чтобы вынести бутылки, запихав в отдельный пакет бесформенную тряпку с остатками кружев.
Тимур просто не умел скандалить по-настоящему, даже когда бывал серьезно зол. С первого дня он удивлял меня своей выдержкой и каким-то нечеловеческим умением приспособиться к любым обстоятельствам и любым людям. Со всеми он ладил, со всеми умел договориться и найти компромисс, умудряясь при этом сохранить лицо и самоуважение — не только свое, но и собеседника. Брался за любую работу от ремонта проводки до администрирования сетей в случайных офисах, а в свободное время малевал что-то в планшете и сидел на сайтах дизайна.
Ворча, Тимур принялся приводить в порядок кухню, глядя на него подтянулся и я, мы все выскоблили, включая коридор, я совсем расслабился, хандра, не отпускавшая после визита к Коробову, сдулась. К вечеру я даже выдержал две телефонных беседы — с Маринкой и Семиным, и если Маринка, с которой мы всего пару недель, как начали разговаривать, вела себя дипломатично и сдержанно, Семин в выражениях не стеснялся.
— Что за хуйня, Женя? — припечатал он без предисловий. — Ты уже дней десять, как должен быть здесь. Что там у тебя — запой? Баба? Пришельцы с Луны? Ребята без выходных тренируются, через два месяца Греция, а после — Мюнхен. Что, блядь, за фокусы?
— Артем Натаныч, вы же знаете… — Я скривился, стараясь не слышать собственного нытья.
— Не знаю я ни хуя, и знать не хочу, кроме того, что время идет, тебе твои железки когда вынули? Месяц назад? Полтора?
— Я в среду у врача был. Ничего не получится, понимаете? Я теперь как… как машина с дефектом, ездить можно, а на гонках делать нечего. Все. Я…
— Ты чо там мямлишь, блядь?! — Семин заорал так, что трубку пришлось убрать от уха. — Я-мня-мня, с-сука, так и дал бы щас! — Мы оба перевели дух, и Семин добавил уже спокойнее: — Короче, Женя, у тебя есть еще месяц. Так уж и быть, с Грецией ты пролетаешь, но у фрицев пойдешь на ринг без всяких мля-мля, понял? Месяц. Ты целый год проебал, ты сейчас как веник метаться должен, а не…
Я нажал отбой и молча сел на кровать — теперь аккуратно застеленную. В комнату заглянул Тимур.
— Там чайник горячий, будешь?
Я кивнул невпопад, и не сразу сообразил, что согласился.
— Сыр свежий есть, ползи сюда, — уже с кухни крикнул Тимур.
История с Патрикеевым меня волновала — я понял это к пятнице, когда тоска окончательно ушла, и я вернулся в привычное состояние, которое Маринка называла клиническим похуем.
Пятница, завтра суббота, — думал я. — Вся шобла соберется у Серого или еще у кого, к вечеру станет понятнее. Патрикеев там будет — обязательно.
Ожидая субботы, я стойко игнорировал вконтакт, хотя в друзьях у ребят он наверняка болтался. Я мог бы утолить свое любопытство, сверить последние впечатления с реальным Патрикеевым — тем, который носит цивильные шмотки, где-то работает и ведет нормальную жизнь, но сдерживался. Сам не знаю, что меня останавливало, наверное, нежелание признать, что дурацкое приключение значит больше, чем ничего.
Смешно ведь — парень в юбке, ебля в парке, наша ночная возня. Знал бы Семин — с этой мыслью я невольно жмурился, как будто ждал удара.
Семин, разумеется, не опустился бы до рукоприкладства, но разорался бы здорово — Греция, Мюнхен, тренировки, терпение кончается, а я пьянствую, трахаюсь непонятно с кем и мотаю сопли на кулак. Он не понимал, как это — не выложиться до конца, не пойти на все, если есть хотя бы шанс, пусть один-единственный, мизерный и кривой. Я и сам еще пару месяцев назад не думал, что окажусь таким трусливым говном — да, я хотел сразу, без боли, без внезапных жестоких барьеров, которые вряд ли удастся преодолеть. Хотел всего лишь пользоваться своими возможностями — телом, ловкостью, реакцией, и совсем не собирался быть бракованным третьим номером, вечным запасным на разогреве, проходным спарринг-партнером для звезд. Я уже успел узнать, что такое первая роль, и не выдержал бы жалких подачек, тем более что за них пришлось бы расплачиваться настоящей болью.
Трус, — соглашался я. — Не только развалина, но еще и жалкое ссыкло. Иди, устраивайся в офис.
В субботу я отправился к Серому с нервным пульсом, и не получалось ни посмеяться над собой, ни обругать.
Вот я его увижу, и что? Привет, как жизнь, сегодня юбку напялишь? — все обязательно заржут, и я тоже. Нет, чушь, конечно. Такого я ни за что не скажу. А что тогда? Что говорить? После безумного воскресенья стоило бы придержать коней и не появляться у Серого до следующего месяца — как раньше. Нет, сорвался, побежал, еще с пятницы ждал, с четверга. И?..
«Говори только «да», — усмехался Патрикеев — тот, которого я помнил. Под майкой сделалось жарко.
Да, — повторил я про себя и позвонил в дверь.
Впустив меня в квартиру, Серый сразу скрылся в кухне. Я бегло осмотрел разномастную обувь, сброшенную гостями, и не увидел красных найков, но тут же одернул себя: дурак. Выискивать какие-то бестолковые кроссовки вместо того, чтобы зайти в комнату, посмотреть. Поздороваться. Спросить как дела и…
В гостиной Патрикеева не было. Не было его и в кухне, и на балконе — нигде. Патрикеев не пришел.
Это было давно забытое, странное ощущение — когда идешь куда-то, рассчитывая увидеть того самого человека, дергаешься, горишь, высматриваешь знакомое лицо по углам, перебираешь ставшую враз скучной компанию, и травишь себя надеждой — а вдруг придет? Вот сейчас, лифт, шаги на лестнице, дверь. Нет, снова мимо.
Патрикеева не было.
Притихшие после прошлых выходных товарищи не спеша цедили пиво, обсуждали то, что обычно обсуждают на трезвых сборищах — фильмы, знакомых, работу, деньги, летние планы. Все пристойно, тихо и мирно. Рыбная нарезка в тарелках, чипсы, покупной салат в контейнерах. Никаких девчонок, никакого прицела на приключения.
Серый сидел рядом с Астафьевым, рассказывал про аврал на работе — он трудился в большом автомобильном салоне, в секции запчастей — и ни словом не вспоминал воскресное утро в парке. Спустя полчаса я с удивлением понял, что эта тема старательно и прочно вычеркнута из всех разговоров — словно сговорившись, ребята не упоминали прошлые выходные даже в шутку.
Я прислушался, сделав вид, что смотрю какое-то скучное кино — молчок.
Представил, как в это единодушное, почти демонстративное молчание я вклиниваю вопрос про Патрикеева, и едва не заржал.
Обычно пьяные приключения горячо обсуждались, обсасывались до костей, а прошлое воскресенье все забыли — костюм горничной, липкий гогот Серого, коллективное глумление, все провалилось в черную дыру, осталось в другом измерении.
Я вспомнил слова Патрикеева: «Он сам будет мечтать, чтобы я забыл про этот сраный костюм, понимаешь?» — и, кажется, не только Серый, все об этом мечтали. Так что задать пару незаметных вопросов не получится — заметили бы все, и не только заметили, но и расценили как подлую агрессию, попытку поиздеваться теперь уже над ними, я получил бы втык и ничего не узнал.
Вот же, блядь, — думал я, — вот же какая жопа.
Время шло к двенадцати, Патрикеева можно было не ждать. Тихо попрощавшись с Серым, я прихватил свое пиво и спустился во двор. Там я сидел на неповоротливых скрипучих качелях, и думал, что это даже к лучшему — думал снова и снова, стараясь договориться с настойчивым разочарованием, таким же унылым, как ржавый скрип.