Шрамы

Глава 5

Иллюзия

На этом бы мне и успокоиться, и забыть, и заняться своими делами, хотя особенных дел никаких не было. Я валялся дома, наблюдая за бодрой суетой Тимура — в противовес мне он утихомиривался только к ночи, добравшись до своего угла, а днем крутился, как заведенный. Звонила Маринка, первый раз я ответил, второй — нет, я не тренировался, ничем не интересовался, а компьютер включал только чтобы убить время за очередным сериалом.
Временами мне казалось, что реальность благополучно отступает, что она потеряла ко мне интерес и больше не придется отчитываться — ни перед Маринкой, ни перед Семиным, ни перед собой.
Иногда, задремывая с ноутбуком на коленях, на границе сна и яви я вспоминал один и тот же эпизод — Мадрид, два года назад, меня выставили против какой-то местной знаменитости. На самом деле, все ждали совсем другого боя и других имен, но по регламенту их окружали проходными, второстепенными поединками. Требовалось продержаться хотя бы до пятого раунда, о победе речь не шла по умолчанию — я был всего лишь новичком. На знаменитости вызывающе переливались синие шорты, слишком испанское лицо тонуло в трехдневной щетине — противник выглядел скорее комично, чем угрожающе. Я с самого начала свыкся с мыслью, что от меня ничего особенного не ждут, машинально работал на дальней дистанции, в основном защищался и не лез в контратаки — держаться против знаменитости оказалось не так уж трудно. После первого раунда, укрывшись полотенцем в своем углу, я рассматривал его сердитое испанское лицо и почему-то вспомнил соседа из детства — вспыльчивого грузина с вьющейся шерстью на груди, который всех провожал точно таким же взглядом. Не в силах сдерживаться, я опустил полотенце пониже и заржал, а Семин с ассистентом притихли за моей спиной, решив, наверное, что от переживаний у меня сдали нервы. Первый профессиональный бой, как-никак. Кто-то поспешно сунул мне в зубы капу, чтобы избежать конфуза — кругом было полно журналистов и сплетников из интернета. Нервы у меня не сдали — наоборот, и во втором раунде я перестал валять дурака: сразу сократил дистанцию, пошел в атаку, обрушив на знаменитость целую россыпь прямых ударов, довольно слабых, лишь бы дезориентировать и смутить. Главное было не продешевить, не просрать преимущество — несложно, если от тебя не ждут ничего, кроме защиты. Я просто воспользовался ситуацией, и в начале второй минуты вырубил знаменитость расчетливым апперкотом, и все время, пока судья считал над ним, старательно отворачивался, чтобы не видеть распростертого у моих ног соседа-грузина.
Это вышло легко, но и знаменитость была так себе.
В раздевалке Семин первым делом разорался, как больной — «Женя, ты охуел, блядь, Женя, пятый раунд, я тебе говорил — пятый! Пятый, ты что, глухой?! Нам за зрелище заплатили, а не за твои, блядь, дворовые фокусы!»
Никто из нас не вспомнил о том, что предупреждали с прицелом на проигрыш, а через три дня он молча бухнул мне на колени выпуск «Ринга» с моим лицом во весь разворот — как я ни укрывался полотенцем, как ни закусывал капу, все равно в фокусе оказалась перекошенная ухмылка. Там еще был заголовок — «Самый зрелищный бой уходящего года?», и — да, по версии обозревателей выходило, что так.
Мне все давалось слишком легко, и в глубине души я не сомневался, что очень скоро это кончится — победы, надежды, стремительная карьера. Я не работал, я развлекался. Легко пришло — легко уйдет, так оно и случилось.
Воспоминания усыпляли, и однажды, задремав так, я увидел над собой искаженное Маринкино лицо. Сдирая с меня простыню, она шипела:
— Женя, ты меня видишь? Ты слышишь меня? Открой, открой, блядь, глаза. — И снова: — Открой, открой, открой.
Спросонья я решил, что сестра каким-то образом попала в квартиру — Тимур впустил или еще что, а потом Маринка превратилась в Патрикеева, улыбка которого больше напоминала оскал, я задохнулся и подскочил на кровати. В комнате никого не было, отдышавшись, я потянул к себе ноутбук.
Лазанье по странице Серого не дало результата — никого, похожего на Патрикеева, я в друзьях у него не нашел.
Календарь сообщил мне, что суббота на исходе, а два сообщения в телефоне приглашали на этот раз к Андрюше.
Я никуда не собирался, и с этой мыслью сварил кофе, принял душ, рассеянно поболтал с Тимуром. Я никуда не собирался, но через час уже перебирал в супермаркете коньячные бутылки — что бы там ни было, я хотел выяснить, кто такой Патрикеев.
Я опоздал, все уже были в сборе. Настроение компании заметно изменилось с прошлого раза — алкоголя набрали крепкого, были и девочки, кажется, травма, нанесенная костюмом горничной, понемногу выветривалась.
Все это занимало меня постольку-поскольку — Патрикеев не пришел. Не пришел, мать его: я в пару минут обежал все комнаты, кухню и балкон, в туалете было темно, в ванной тоже — никакого Патрикеева.
Горло перехватило то ли от злости, то ли от облегчения, я решил — буду пить. Напьюсь, и пошло оно все лесом — Патрикеев, Семин, кто там еще, подходите, занимайте очередь, всех пошлю на хуй.
Я вздыхал, ходил от бутылки к бутылке и нигде не мог найти себе места. Обиженно морщился — сволочь ты, Патрикеев, и меня не останавливало даже то, что теперь я — не он, а я — выглядел смешно.
Говнюк, — думал я, не вникая в природу своего раздражения.
Прихватив стакан с чем-то крепким, я сунулся на кухню — там собрались главные сплетники: Серый, Астафьев и, конечно, Андрюша. Твердо решив, что на этот раз все узнаю любой ценой, я даже рта не успел раскрыть.
— Кто у нас самый трезвый, так, кто самый трезвый, — загомонил Андрюша и вцепился в меня. — Женек, ты самый трезвый!
— Я…
— Пиво кончается, — твердо сказал Серый, сунув мне две купюры. — И водки возьми.
Астафьев тоже достал деньги.
— Остальное сам добавишь.
Поначалу я хотел заартачиться, но потом решил, что на водочном подогреве дело сдвинуть легче, и сдался.
Лифт прочно застрял где-то наверху, и я пошел по лестнице. Между третьим и вторым я заморгал, споткнулся, а под ладонью задрожали перила — мне навстречу поднимался Патрикеев. Сердце ускорилось до тошноты, а ведь большую часть времени я вообще не знал, что оно у меня есть, даже после самых лютых тренировок.
— Здорово, — протянул Патрикеев, замерев внизу пролета. На нем были темные джинсы и простая белая футболка, только кроссовки те же самые — красные летние «найки». Волосы казались мокрыми — дождь что ли, а от влажной футболки поднимался пар. Все это я выхватил взглядом в одну секунду, а еще глаза — широко раскрытые и как будто удивленные — тоже не ждал, тоже растерялся?
Если бы я накрутил себя еще немного, то обвинил бы его во всем, и в таком эффектном появлении тоже — нарочно, сволочь, подстроил, может даже договорился с кем-нибудь, ждал, пока я закиплю.
Вместо этого я сказал «привет» и заставил себя выдохнуть — какой «договорился», ну что за дурь.
Патрикеев скованно кивнул через плечо.
— Там капало уже, пока я от остановки шел. Теперь, наверное, льет вовсю. А ты куда это?
— За бухлом, — ответил я, отчаянно жалея о собранных с ребят деньгах — теперь, хочешь-не хочешь, придется и покупать, и возвращаться.
— Значит, там сегодня по полной программе? — ухмыльнулся Патрикеев, указав подбородком наверх.
— Похоже на то.
То ли из-за паршивого освещения, то ли из-за ракурса Патрикеев выглядел притихшим, осунувшимся — словно повзрослевшим.
Может, болел? — подумал я. Мы так и стояли в лестничном пролете между вторым и третьим этажами, и снизу ходили, и сверху кто-то шумел, а лифт, кажется, дважды уже проехал туда и обратно.
— Ну… ты ведь сейчас вернешься? — Патрикеев тоже спохватился, прислушиваясь к шуму. — Значит, там и увидимся.
— Нет, погоди, — вырвалось у меня прежде, чем я успел все просчитать, взвесить и понять, — давай не так.
Патрикеев нахмурился. Я шагнул вниз — он отступил назад. Я даже руки непроизвольно вскинул, как в фильмах, когда показывают — смотри, ничего нет, безоружен, сдаюсь.
— Сходим вместе, — продолжал я, не давая себе опомниться, — потом я все закину и… не хочу там оставаться. Свалим, и все.
Патрикеев знакомо ухмыльнулся, закусив губу.
— Интересно.
Я молча пожал плечами: «Да, вот так». Был ли я готов к отказу? В тот момент я о нем просто не думал. Не думал и о том, что преспокойно мог бы договориться с Патрикеевым после — вернувшись с выпивкой и помелькав для приличия в квартире. Я снова почувствовал себя пьяным и шальным — растерянность отступила:
— Так «нет» или… «да»?
Патрикеев рассмеялся и повернул вниз.
— Ладно, подловил.
                                                                                                                                                                 

Глава 6

Неон

Мы стояли на пахнущем бензином виадуке и рассматривали несущиеся внизу машины — легковушки, фуры, микроавтобусы. Мост за нашими спинами был перекрыт, то ли на ремонт, то ли просто так. Я нырнул под временный шлагбаум и даже не глянул на заградительный щит. Может, здесь вообще нельзя было находиться, но мы, не сговариваясь, плюнули — прогонят, оштрафуют? Посмотрим.
Патрикеев крутил на влажных перилах свою «пепси» и молчал.
Мы сбежали из Андрюшиного подъезда, оживленные, как школьники, и отправились подальше — пешком. Дождь кончился, асфальт исходил паром, машины светили и сигналили, а светофоры неоном растекались в лужах, я чувствовал себя героем странного нуара, и не заметил, в какой момент Патрикеев замкнулся и помрачнел.
Я что-то рассказывал, нес полную околесицу, а потом, сообразив, что давно говорю один, растерялся. Патрикеев глянул на меня почти с неприязнью, и это был его первый прямой взгляд после встречи в подъезде. Я смутился окончательно — в самом деле, идиотизм какой-то. Вытащить человека, который по законам жанра должен остаться для меня анонимным приключением, изображать бегство с урока и болтать глупости. Я хотел повторить прошлое воскресенье? Кажется, Патрикеев моих планов не разделял.
Он молча купил газировку в киоске и какое-то время мы просто молча шли рядом. Потом перед нами возник закрытый виадук.
Перегнувшись через перила, Патрикеев высматривал что-то внизу, и мне показалось, что он собирается плевать с моста — такое дурачество было в духе прошлых выходных. Нет, не собирался.
Я совсем сник.
Влажный ветер донес запах шашлычного дыма и кофе, Патрикеев поежился под своей футболкой. Стараясь придать голосу беспечности, я предложил:
— В общем, можно вернуться.
Сам я возвращаться не собирался, но Патрикеев мог бы, раз романтическое свидание провалилось. Он хмуро отмахнулся.
— Да ну. Я уже когда из дома вышел, понял, что не особо и хочется. Вовремя тебя встретил.
Я невольно воодушевился, почувствовав себя еще глупее, и ляпнул первое, что в голову пришло:
— Ты на той неделе у Серого не появился.
— А должен был?
— Да нет. Просто обратил внимание.
Еще помолчали. Неловкость ощущалась физически.
Что за цирк, — подумал я. — Все, пора расходиться.
Патрикеев натянуто улыбнулся.
— Со мной, в основном, не очень весело. Извини.
— Я не грустный, я трезвый?
— Типа того.
Он выглядел меньше, темнее на фоне безлунного неба и массивных перил, только белая футболка оживляла силуэт. Металлическое звяканье банки и гул машин внизу делали молчание тревожным, значительным.
Я скис окончательно — что мне надо от него? Зачем? Может, человеку неловко за прошлые выходные, ебля на одну ночь, многие стыдятся таких пьяных подвигов. Мне бы вот тоже следовало. Костюм, квартира кувырком, а я влез, как танк, и жду восторгов.
Патрикеев молчал, и я понял, что начинаю злиться. Да, черт с ним, в конце концов.
— А я приходил. Хотел тебя увидеть.
Все так же глядя вниз, он вдруг усмехнулся.
— Понравилось?
— Понравилось.
— Мне тоже, — буднично сообщил Патрикеев, и я не успел ничего ответить — хлынул дождь. Крупный, решительный, без всякого предупреждения — одежда в секунду прилипла к телу, а рот забивали струи, едва я пытался что-то сказать. До ближайшей крыши было не меньше сотни метров. Патрикеев встряхнулся, как пес, пустая банка исчезла в дымящемся грохоте под мостом, мы переглянулись и побежали, не разбирая дороги.
Скользкая магистраль слепила, машины шли сплошным потоком, все огни слились в одну мутную радугу. Моя правая нога по щиколотку провалилась в дорожную яму, Патрикеев балансировал под светофором, как призрак. Махая рукой, он указал на козырек ближайшего супермаркета, где уже толпились неудачники вроде нас.
Дождь лил, глаза Патрикеева оживились, от мокрых щек отражался свет фонарей. Я заметил, что он почти улыбается, но сминает эту улыбку закушенной губой — и смотрит куда-то поверх моей головы.
Я подтолкнул его к двери, и мы зашли в торговый зал, оставляя на плитке грязные следы.
Когда мы выбрались наружу с пивом, дождь уже кончился — так же внезапно, без всякого перехода. Стало заметно холоднее, но я не обращал внимания — кажется, все было не так плохо. После первых глотков Патрикеев достал сигареты и долго искал в пачке самую сухую. Зажигалка отказалась оживать, и он легко отправил ее в урну. Поколебавшись, швырнул туда же и пачку.
А потом сказал:
— Похоже, моя очередь звать тебя в гости? — И я не сразу догнал, о чем он.
— Куда?
— Ну, помнишь: я тут рядом живу, и далее по тексту.
— Рядом?
— За углом, на проспекте.
До меня дошло, что мы в двух шагах от городского центра.
— Здорово. Не надейся, что я откажусь.
— Никогда не приглашаю из вежливости. Не забудь, ты сам согласился.
— Нужно быть готовым ко всему?
Патрикеев ничего не ответил.
Сначала я растерялся, когда он направился к зарешеченной подворотне — здание выходило фасадом прямо на проспект, а на первом этаже располагалось какое-то неоновое заведение. Темные панели, светящиеся силуэты танцовщиц, вывеска — а Патрикеев спокойно достал ключ и открыл решетку. В арке было сыро и воняло подвалом.
В подъезде я спросил:
— Ты над клубом живешь?
— Не один я, вообще-то. Это жилой дом.
— А музыка как же? Там каждый вечер, наверное, пиздец.
Патрикеев на ходу пожал плечами.
— Было дело. Потом они все-таки звукоизоляцию нормальную сделали, стало терпимо. А в целом, кого не устраивает — на выход, и все. Квартиры они выкупать не собираются, жаловаться бессмысленно, у хозяев все схвачено, а по документам внизу семейный ресторан. Да и кому тут жаловаться, одни доходяги остались и алкаши.
— А ты? Ты доходяга или алкаш?
Патрикеев привел меня на третий этаж. Пролеты были широкие, ступени из добротного бетона, а потолки терялись в темноте. Акустика превращала шаги в театральный выход. Присутствие ночного клуба внизу я пока не ощущал.
— Понимаешь, у меня тут… — замялся Патрикеев на пороге, потом все-таки толкнул дверь и включил свет.
Я понял — сразу, как только ступил в квартиру. Прихожей не было — ее заменял метровый пятачок с истертым до бетона паркетом. Слева угадывалась стойка для обуви, потонувшая в завале из старых ботинок, мокасин и кроссовок — стоптанные задники, оторванные подошвы, дыры и грязь. Слой песка под ногами скрывал остатки паркета.
— Не вздумай разуться, — бросил Патрикеев, когда я растерянно поддел носком пятку.
Пахло чердаком — старым, пыльным, не знавшим, что такое уборка, уже лет десять.
Из темноты навстречу нам бросился кот — белый мурчащий гигант, скорее способный напугать, чем вызвать умиление. Патрикеев присел на корточки и схватил животное обеими руками:
— Плюшка, дура, это я. Артрит твой только через неделю при… ф-фу, блядь! — он вскочил, отпихнув кота — на ладонях повисли клочья белой шерсти. — Все время забываю, какая ты погань.
Кот исчез за грудами мусора — крохотное пространство занимали коробки в прорехах, набитые книгами и связками журналов, остатки какой-то мебели, высокое мутное зеркало, стоящее прямо на полу, и всюду — паутина, пыль, хлопья штукатурки и клочки обоев. Местами просвечивал более современный хлам, видимо, завезенный Патрикеевым, но тоже убитый — стельки, одежда, провода, трупы каких-то обиходных мелочей — откровенная помойка.
Осматриваясь, я понял, почему Патрикеев так живо восхищался моим жильем — кроме мусора его конура поражала странной, неуклюжей планировкой и теснотой. Сразу за стойкой для обуви начиналась кухня — там сейчас возился Патрикеев — и узнать ее можно было только по очертаниям плиты и холодильника.
— Я когда выходил, лампочка перегорела, — отозвался он. — Сейчас поменяю. Посвети, ладно?
Я включил телефонный фонарик. Патрикеев стоял на кособокой стремянке, и я сообразил, что до здешних потолков с простой табуретки не дотянешься — метра три не меньше. В таком клаустрофобном аду это выглядело настоящим издевательством. Где-то в темноте ворчал и ругался кот — или кошка? — а красные «найки» Патрикеева застыли на уровне моей груди.
Вспыхнул свет, и я не додумался ни до чего лучше, чем подать ему руку — как-то машинально вышло. Патрикеев молча отпихнул мою ладонь и сложил стремянку.
— Садись, куда получится, — махнул он. — Только проверь, чтобы чисто.
Выдернув из холодильника пакет кошачьих консервов, он громко позвал:
— Иди сюда, тварь. Еда!
Утробно урча, кот бросился под ноги.
— Это соседская, — коротко объяснил Патрикеев. На лице застыла брезгливая гримаса. — Линяет, как падла, а хозяин в санатории на месяц, артрит, он, старый пень, все никак не помрет.
— Сосед? — я почему-то представил Патрикеева в одной кухне с артритным доходягой.
— Из соседней квартиры, — кивнул он на стену. — Тут раньше коммуналка была, а еще раньше — особняк какой-то. Руины.
Я разыскал возле стола что-то похожее на табуретку и присел.
Кот зачавкал консервами. Кошка, — поправил я про себя.
Патрикеев двинулся было к двери, но потом передумал — взял свое пиво, расчистил угол на столе и сел напротив меня.
За час мы все выпили, но разговор решительно не клеился — Патрикеев снова потух и в основном молчал, только время от времени вставлял дежурные замечания. Там, на виадуке, мне казалось, что ему скучно, теперь в его молчании появилось что-то обреченное, словно он заранее знал, чем все закончится — этот вечер, встреча, приглашение в гости, — и финал будет неприятный, но ожидаемый.
Это был другой Патрикеев — сосредоточенный, до тошноты серьезный. Слабая лампочка делала его зрачки огромными — они полностью заслоняли блестящую радужку, добавляли взгляду неподвижности и холода. Холод заползал под кожу, возле входной двери зашуршал чем-то кот — кошка — я вспомнил, что сижу в насквозь вымокшей одежде, которая едва начала подсыхать.
В открытую форточку влетал шум вечернего проспекта. Патрикеев курил, ждал.
Он сбивал меня с толку и раздражал этим жутко. Я терялся — я не знал, о чем говорить с человеком, который не хочет говорить, не знал, что делать с его перепадами настроения, зачем сижу с ним на этой странной замусоренной кухне, и зачем он сидит — если давно хочется попрощаться и разойтись.
А жаль, — вдруг подумал я. — Могло получиться приятно. — И тут же мысленно отрезал: — Нет, не могло.
Я встал — Патрикеев тут же поднялся следом, и кошка вылезла из мусорного лабиринта, словно оба только этого и ждали.
— Ну, я, наверное…
— Слушай, — перебил Патрикеев, — только сейчас дошло: у меня ведь твои шмотки, а ты весь мокрый сидишь. Хоть бы пнул меня — але, вася, дай переодеться. — И улыбнулся — открыто, легко, как будто мой скорый уход положил конец неприятной обязанности и включил нормального, живого Патрикеева.
— Да сам только минуту назад сообразил, — признался я. — Ерунда, не страшно.
Патрикеев решительно махнул:
— Пошли.
Он провел меня через нагромождения коробок и открыл дверь в комнату — я удивился тому, что она здесь вообще есть, но как иначе, не спать же ему на этих самых коробках. Комната оказалась под стать всей планировке — маленькая, странной формы, похожая на куцый тамбур, где по случайности вырезали слишком большое окно.
— Зимой пиздец, — прокомментировал Патрикеев. — Дует во все щели, завешиваю намертво.
На толстом деревянном карнизе висели плотные темные гардины в пол, сейчас распахнутые. Половину комнаты занимала широкая кровать с массивным резным изголовьем, и это выглядело странно для человека, который живет один.
А, может, у него кто-то есть, — тут же возразил я себе. — Тогда логично — нервничает, дергается. Боится, вдруг он придет. Или она.
Патрикеев рассеянно поднял с пола подушку и бросил на кровать в груду таких же, отпихнул с дороги толстые вязаные носки. Попросил:
— Тут разувайся. И эту тварь не пускай, все шерстью изгадит.
Снимая кроссовки, я заметил, что в спальне прибрано, а по сравнению с остальной квартирой так вообще идеальная чистота. Выглядело так, словно это и есть настоящее жилье Патрикеева, а кухня и недо-прихожая — заброшенные места общего пользования, коммунальный метраж, который из вредности не убирает ни один из жильцов, типа лестничной клетки или общего коридора.
Здесь кроме кровати был высокий узкий шкаф, который наверняка тоже требовал стремянки, чтобы добраться до верхних секций, был кофейный стол на колесах, занятый ноутбуком и лампой, а книги лежали прямо на полу, собранные в несколько неровных стопок.
Здесь и пахло иначе — Патрикеевым, его живым присутствием: дезодорантом, кофе, каким-то бытовым теплом, которое никак не ощущалось снаружи.
Я невольно поискал в комнате чужие следы вроде женских вещей или одежды, которая не могла принадлежать Патрикееву — следы пары, отношений, в которые я бесцеремонно вломился. Нет, как будто ничего такого, хотя мелочей и тряпок на виду вообще было немного.
— Вот. — Патрикеев протянул мне шорты и футболку, выстиранные, аккуратно сложенные, пахнущие тем же, что я минуту назад принял за дезодорант — кондиционер для белья, что ли? — Переодевайся, я пока пакет какой-нибудь найду.
Он вышел так быстро, что я не успел даже сказать спасибо, а под дверью тут же обиженно заворчала кошка.
— Не любит он тебя, Плюшка, — сказал я вслух, и сам удивился прозвучавшим словам. — Нет, не любит.
Морщась, я с трудом стянул тяжелые джинсы, футболку, бросил прямо на пол. Подумав, скинул трусы — тоже промокли, как-нибудь доеду, а когда взялся за шорты, дверь открылась.
— Нашел, — сказал Патрикеев. В руках у него был пластиковый пакет с ручками. Наверное, он иначе представлял себе мое переодевание, а, может, вообще не думал — вошел и вошел, потому что сразу попятился, отвернувшись. — Блин, извини. Я услышал, как ты твари сочувствуешь, и…
А, может, он сделал это нарочно.
Я медленно опустил шорты на кровать, словно боялся спугнуть Патрикеева резким движением, и застыл — руки по швам, только глазами следил и шарил, стараясь поймать его взгляд.
Патрикеев растерянно вертел в руках пакет, потом решительно взялся за дверь — снаружи скреблась и изнывала кошка, словно чуяла, что без нее в комнате происходит что-то важное.
Патрикеев, которого я приводил к себе, не знал, что такое смущение.
— Эй, — тихо позвал я, понятия не имея, что скажу дальше, не чувствуя головы, полагаясь на случай — хоть бы вышла не полная чушь, хоть бы голос не сел. Что это я, что со мной, — а вслух получилось: — После того, как ты вошел, будет уже глупо выйти, да? — И внутри все оборвалось от собственного косноязычия.
Я стоял перед ним, в чем мать родила, и порол ерунду, ноги покрылись мурашками, а Патрикеев уронил — или бросил — пакет, и посмотрел на меня. Лицо исказилось: злость, страх, недоверие, насмешка, закушенная губа — с таким лицом обычно говорят что-то окончательное. Унизительное, похабное. Что-нибудь ниже пояса — любыми правилами запрещенный удар.
Я чувствовал себя кучей дров, я не мог пошевелиться, а потом до меня дошло, что гримаса Патрикеева означает возбуждение — стремительное, и потому требующее первых попавшихся масок.
Он сдернул футболку и бросил ее к непригодившемуся пакету. Кошка за дверью больше не стонала и не скреблась.
Мы оказались рядом очень быстро — я припал к его шее, ощупал лопатки, поясницу, одновременно расстегивая джинсы. Через минуту мой член уже упирался Патрикееву в голый живот, а грудью я чувствовал, как вздрагивают твердые ребра. Пробормотал ему в висок:
— Я думал, ты не хочешь, — а он не ответил, обнял меня, прижался, скользнул волосами по щеке — я в секунду уплыл. Дыхание перехватило, комната превратилась в калейдоскоп, и сердце снова барабанило в горле, сознание прояснялось вспышками — через два удара на третий. Когда Патрикеев отодвинул ногой сброшенные штаны, я потянул его к кровати — матрас оказался беззвучным, упругим и ровным, никакого сравнения с моей издыхающей койкой. И пока я гладил его — нет, бесстыдно лапал везде, слепо и лихорадочно: шея, колени, промежность, живот, шрам, — еще, еще-еще-еще — он потянулся губами мне навстречу — и, боже мой! — стой, стой, не трогай, я… Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, взъерошенные и мокрые. Патрикеев безумно смотрел на меня, а я — я уже не различал, что думал, а что успел сказать вслух.
Презервативы остались где-то в сумке, но Патрикеев прошлепал к шкафу — я жадно следил за его движениями, за ягодицами, руками, за тощей спиной, секунды тянулись бесконечно — и нашел какие-то резинки. Дурацкие, цветные, из тех, что пахнут конфетами — клубника, вишня, ваниль. Ужас.
Он широко развел ноги, нашарил подушку, но к себе не прикасался, пока я надевал презерватив — слишком быстро бы все кончилось. Руки меня не слушались, как в самый первый раз, в парке, а Патрикеев нетерпеливо ерзал, и закусывал покрасневшую губу, как всегда, но теперь это вызывало болезненное возбуждение — спазм, шок, почти тахикардия, почти адреналиновый приступ. Давно я никого так не хотел.
Наверное, я сделал ему больно — сознание отключилось сразу же, едва я сжал его щиколотку и лег сверху, помню только, он вскрикнул, дернулся, свалил на пол несколько подушек. Я уткнулся лбом в его ключицу и, кажется, попросил потерпеть или вроде того — что-то стыдное, возможное только в такие минуты, от чего потом неловко.
После я медленно приходил в себя — чувства включались не сразу, одно за другим: мокрый висок Патрикеева на моем плече, живот, испачканный его спермой, приторный запах фруктовой отдушки, саднящий след укуса на груди справа, медленно остывающая кожа.
— Разбуди через полчаса, — пробормотал Патрикеев, — не могу, вырубает.
Я поцеловал его в переносицу, в щеку, и накрыл краем одеяла.