Шрамы

Глава 1 

8:33

Из Патрикеева вышла так себе баба — широкие плечи, плоская грудь, выпирающие ключицы — сплошь углы и кости.
Может, будь на нем нормальная одежда, получилось бы лучше, но на нем был костюм горничной из секс-шопа: отделанный кружевом топ, кружевная наколка в волосах. К тому же Патрикеев отказался менять свою обувь, и красные летние «найки» добавляли абсурда.
— Иди сюда, бантик поправлю, — пыхтел Серый и хватался за кружевной бант на пояснице, а сам незаметно старался потискать тощую жопу под юбкой. Кажется, он совсем одурел и не отдавал себе в этом отчета — никогда Серый не проявлял пидорских порывов, а тут вдруг как с цепи сорвался.
Остальные таращились, перемигивались и сально ржали.
Пятеро парней и одна горничная, утро воскресенья, недопитые с ночи вино и водка, дождливое настроение — в таком виде мы стояли у входа в районный парк.
— Давайте не пойдем, — вдруг спохватился Астафьев, — лучше не надо.
— Почему? — тут же ощетинился Серый. — Решили ведь.
Патрикеев, ни на кого не глядя, безмятежно дымил, ковыряя кроссовкой влажный газон. Казалось, ему абсолютно все равно.
Ночью он проспорил — уверял, что сможет на десятой минуте увести Инку в спальню, но не сумел ни на десятой, ни на пятнадцатой, ни даже через полчаса. Она выпила один-единственный «Гиннес» и ушла домой одна — холодная и свежая, как гроза на рассвете. После этого ребята совсем обезумели — сначала бросились пить так, словно им год не наливали, а потом вспомнили про Патрикеева.
— Ща! — вскочил Серый. — Щас! — И с хохотом достал откуда-то дурацкий костюм. — Это сестры, она в каких-то там постановках участвует.
Пьяных нас уже было не остановить.
— Каких-каких постановках?
— Серый, просто признайся, что твой. Чего теперь-то скрывать.
— Ух ты, а чулок нет?
— Он на него вообще налезет? Серый, ты сам-то примерял?
Серый послал всех на фиг и с мутной улыбкой протянул Патрикееву костюм. Тот равнодушно скрылся в ванной.
Потом нас вынесло на улицу, и я не мог выбрать, кто все-таки хуже смотрится — Патрикеев с наколкой горничной и в красных «найках» или мы, пятеро пьяных дебилов.
Патрикеев ничуть не был похож на девушку, это точно.
К счастью, парк был пуст и уныл — хмурое похмельное воскресенье не годилось для прогулок.
Вдоль скамеек слонялся человек-бутерброд, похожий на раненое чудовище — полоска алого поролона в разрезе булки больше напоминала кровь, чем кетчуп. Несколько зевак медитировали на неподвижные карусели, сонные мамаши дремали в телефонах, апатичные дети дремали в колясках. Нехотя открывались павильоны и ларьки.
Ильин пристал к подростку с фотоаппаратом, и тот опасливо косился на него, втянув голову в плечи.
Патрикеев направился к лотку с кофемашиной, выудив деньги из кармана передника. Серый почти нежно гладил взглядом его костлявые ноги — чулок, к счастью, для горничной не нашлось.
Я почему-то тоже не мог оторвать глаз и в какой-то момент заметил, что Патрикеев в ответ пристально смотрит на меня.
Мы никогда особенно не дружили — виделись раз в месяц, когда собирались с ребятами. Я растерянно заметил, что у него очень яркие глаза — синие, блестящие — когда он не прятал их в равнодушном прищуре.
Мы все были на той грани, когда опьянение действует уже не на тело и речь, а на чувство реальности. Оторвавшись от неподвижного лица, я перехватил очередной похабный взгляд Серого и подумал, что мне это все-таки кажется.
Редких посетителей парка мы не интересовали — словно они находились в другом измерении и вовсе нас не видели.
Татуировки, острый нос, когда-то сломанный и неудачно вправленный, еще татуировки, темные волосы, убранные под кружевную наколку... фрик. Дурак. Яркие губы, гладкая кожа. Острые скулы, намек на морщины возле рта — следы частой улыбки. Сколько ему лет? Как и мне — это я знал — двадцать пять.
На дорожке, где мы топтались, появились двое с пивом — в шортах и резиновых шлепанцах, бритые машинкой, большие. Настоящие минотавры.
Андрюша поманил Патрикеева, приобнял за плечи и кивнул в их сторону.
— Видишь? А ну давай, покажись.
Патрикеев отхлебнул кофе, задумчиво прикусил губу.
Мне захотелось заорать — не надо! Вы долбанулись совсем, так не пойдет, об этом не договаривались! Патрикеев выполнил свою часть, напялил этот позор, все, пошли их, Патрикеев, на хуй.
Но я не заорал. И Патрикеев никого не послал.
Со стаканчиком кофе в руке он не спеша подошел к верзилам, и, наблюдая за ним, я чувствовал, как у меня немеют колени.
Компания дебилов умирала от хохота, мне одному было совсем не смешно.
Минотавры со своим пивом устроились на лавке и не сразу заметили Патрикеева.
— Зажигалки не найдется? — спросил он сквозь незажженную сигарету.
Один из них обернулся и смерил Патрикеева хмурым взглядом. Несколько секунд ощущение катастрофы было полным — сейчас он соберет в кучу мысли под бритым черепом, сопоставит их с нужной реакцией и разобьет Патрикееву голову.
Я думал, есть ли возможность вмешаться, как-то повлиять на ситуацию, сгладить конфликт, и с ужасом понимал, что нет — никакой возможности.
Патрикеев отпил кофе, его отсутствующий взгляд скользил по парковым декорациям. Минотавр смотрел в упор, и морщинистый бычий лоб вдруг разгладился, а губы расплылись в широкой улыбке.
— Ебать, Санек, глянь. Они уже, бля, не знают, что для своей рекламы выдумать, ну! Девкой нарядили!
— М-г-хм, — кивнул Санек. Он был занят — открывал бутылку «Охоты».
Мимо скамеек тоскливо брел необъятный человек-бутерброд с плакатом в руках.
— Ну дают, — покачал головой минотавр. Кивнул на стаканчик в руках Патрикеева: — Это ты ихний кофе, что ли, рекламируешь?
Сквозь неутихающий ужас я машинально отметил, что кофе у минотавра был «он» — и даже не удивился.
Патрикеев нейтрально склонил голову.
Верзила добродушно его разглядывал — с физиономии Патрикеева на секунду слетело сонное равнодушие, он зло прищурился, но тут же снова опустил подбородок.
— Круто, чо. Тебе прикурить? Держи.
Патрикеев щелкнул зажигалкой.
— Слушай, — вдруг загорелся минотавр, — сфоткайся со мной, а? Ребятам своим с аэропорта покажу, а то нифига не рубят в рекламе.
— Нам не разрешают, — спокойно отозвался Патрикеев и вернул зажигалку.
Саня, второй минотавр, тронул товарища за локоть.
— Гера, хорош! Не пугай людей, пей давай! — Кивнув Патрикееву, он добавил: — Извини, друг. С севера человек, давно на материке не был.
Выдувая дым, Патрикеев вернулся к нам. Я почувствовал, как на меня наваливается облегчение — такое же неподъемное, как недавняя паника.
— Значит, они решили, что это чучело рекламит кофе? — сморщился Астафьев. — Не верю.
— А чо, — влез Серый, — логично как раз — утро, красивая горничная, кофе...
— Ну-ну.
— Серьезно!
Мне стало противно — от их пьяных рож, от выходок и слов, которые уже отдавали издевательством.
Патрикеев молча тянул свой кофе и дымил. Он стоял на ступеньках старого павильона — я поднял глаза: над головой Патрикеева нависал фасад, облупленный и разбитый, но все еще по-советски внушительный. Было видно, что его красили, переделывали и уродовали, как могли, а потом сдались и накрыли защитной сеткой. Патрикеев глубоко затянулся, и я смело встретил его взгляд — ничего не мог с собой поделать, стоял и пялился снизу вверх. Даже скотский гогот за спиной поутих.
Патрикеев швырнул в урну картонный стаканчик, и тут на нас надвинулась настоящая катастрофа — как и полагается, с совершенно неожиданной стороны.
К Андрюше, бродившему по детской площадке, уверенно приближался патруль — черная форма, дубинки, фуражки. Кажется, они верно угадали его намерение — пустить струю на какую-нибудь детскую горку. Андрюша, придурок, вместо того, чтобы разобраться самому, испуганно попятился к нам.
Пьяные лоси без документов, один из которых — фальшивая горничная, вот кто мы были, и объяснение с полицией ничего хорошего не сулило. Не только я это понял — белая наколка вздрогнула, губы выпустили последнее облако дыма, и Патрикеев крепко сжал мою руку, утягивая за собой в черный провал павильона. Дверь нехотя подалась, и нас обступила непроглядная чернота.
Я сделал осторожный шаг, пошарил перед собой, Патрикеев невозмутимо чиркнул зажигалкой — битый кирпич, строительные леса, известка, пыль и куски арматуры. Я выругался, стараясь ни на что не напороться, а в следующую секунду огонек погас, выхватив напоследок бледное лицо Патрикеева.
Он схватил меня за плечо, почти повис на мне, увлекая к шершавой холодной стене, и единственное, что я успел различить — его дыхание, пахнущее кофе и табаком. Прижавшись ко мне всем телом, Патрикеев обнял меня за шею — и это оказалось пугающе приятно. Костлявое тело ощущалось теплым и послушным, дыхание щекотало кожу, мышцы закололо от адреналина и сумасшедшей вседозволенности.
Минуту назад мы валяли дурака в парке, а теперь шагнули в неизвестный портал — мрачный, опасный и не имеющий никакого отношения к внешнему миру.
Внезапно я подумал, что не знаю имени Патрикеева — никогда не знал, не интересовался и неясно, с чего об этом вспомнил.
Он прижался теснее, и мне пришлось обнять его за талию, чтобы не упасть — руки легли туда, где топорщился завязанный Серым бант. Ребра Патрикеева были жесткими, руки цепко сомкнулись на моем затылке, и несколько секунд мы неподвижно стояли так, прислушиваясь к подхваченному эхом дыханию.
У меня встал, мучительно натягивая джинсы, и было ясно, что Патрикеев вот-вот это заметит — а скорее всего уже заметил, и я не знал, что нужно сделать: расстегнуть штаны и подрочить? Спросить, какого хера мы делаем?
Пробежавшись пальцами вдоль затылка, Патрикеев просто притянул меня к себе и поцеловал — вопрос был снят. Мои руки сминали несчастный бант, сердце колотилось, а стояк не помещался в джинсы, и Патрикеев, слегка отстранившись, сказал:
— Под юбкой ничего нет.
Я захлебнулся вдохом, но зачем-то возразил:
— А если я не хочу?
— Ты хочешь.
Я рванул вверх дурацкую юбку — под ней действительно ничего не было. У него тоже стоял — еще как стоял.
Повернувшись, Патрикеев уперся руками в стену, подставляясь, я одной рукой дергал застежки на джинсах, другой искал презерватив. Руки тряслись, липкая штука выскальзывала из пальцев — не знаю, что бы я сделал, если бы уронил резинку. Наверное, трахнул бы его так.
Он коротко вскрикнул, когда я вслепую подался вперед, но тут же уткнулся лбом в предплечье, а в следующую секунду сдавленно застонал. Нащупав мою руку, он притянул ее к члену, а я — я был готов на все и принимал любые условия. Мне до дрожи хотелось его поцеловать, если бы мог, я повалил бы его на спину и засунул бы язык ему в рот, и ноги забросил бы на плечи — как есть, не снимая кроссовок.
Мы были напряжены до предела, ничего не слышали и не соображали — наверное, вздумай кто-нибудь сунуться в павильон, мы и тогда бы не остановились.
Патрикеев вколачивался в мою руку, а я — в его задницу, задрав юбку до поясницы, коротко, торопливо, не думая ни о чем, кроме влажной кожи под пальцами. Он дышал тяжело, с присвистом, вжавшись лицом в предплечье, и когда кончил — мы оба кончили — снова почти вскрикнул.
Я лихорадочно развернул его к себе и стал целовать — сначала в губы, потом в скользкую от пота шею. Он стянул с меня презерватив и несколько раз мягко двинул рукой, отвечая на поцелуи.
Мне уже было плевать, выберемся ли мы из этого портала.
Мы все-таки выбрались — осторожно ступили за дверь, щурясь от дневного света. Патрикеев потерял свою кружевную наколку, передник тоже остался где-то в павильоне. Людей в парке стало заметно больше, пьяной компании поблизости не было, и это меня обрадовало. В глубине души мне очень хотелось, чтобы их всех оттащили в отдел, и от этих мыслей было немного стыдно.
Я протрезвел, но все еще был пьян, Патрикеев задумчиво кусал губы, и я торопливо его оглядел, высматривая какие-нибудь следы. Если не считать дурацкого костюма, ничего вроде в глаза не бросалось. Нет, все-таки бросалось — слева на шее темнел багровый засос.
— Знаешь что, — быстро сказал я, — пойдем ко мне. Я тут рядом живу, найдем тебе шмотки. Тебе же через весь город добираться.
Проснувшиеся прохожие больше нас не игнорировали — косились украдкой и в упор, какой-то бегун в велошортах едва не свернул шею, кто-то хихикал, кто-то смотрел враждебно и зло. Наступило настоящее воскресное утро.
— Пойдем, — сказал Патрикеев, рассеянно стягивая с запястья кружевную резинку. Не глядя, он уронил ее на асфальт, и мы пошли в сторону видневшейся за деревьями многоэтажки.

Глава 2 

Говори только «да»

Когда я приглашал Патрикеева к себе, я честно хотел найти ему одежду, возможно, напоить чаем с бутербродами и отправить восвояси. Ничего другого в голове у меня не было, во всяком случае, не на поверхности.
От усталости и недосыпа меня вело, я мечтал добраться до кровати, но один — разумеется, и уж точно я не собирался его трахать.
Я хорошо понимал, что час назад случилось в парке, такое уже было однажды, когда я уснул на заднем сиденье Андрюшиной машины по дороге на дачу. Все, что я сделал тогда — не стал открывать глаза. Остальное сделал Вадик Гриневич, отгородившись курткой от зеркала заднего вида. Если сравнивать с Патрикеевым, он ничего особенного не сделал — всего лишь залез мне в ширинку и подрочил, наверное, рассчитывая на продолжение в одной из дачных комнат. Никакого продолжения, само собой, не было — я, как и сегодня, был здорово пьян, и притворился, что ничего не помню: подумаешь, острое приключение без последствий.
Итак, я привел Патрикеева к себе. Мы вошли в квартиру, он с любопытством огляделся, хотя смотреть было не на что — единственная радость, что просторно.
— Один живешь? — спросил Патрикеев, скидывая кроссовки. — Твоя?
— Съемная. Снимаем с товарищем.
Он покивал головой, прошелся вдоль коридора.
— Все равно ничего так.
В квартире, начиная с прихожей, хлам хозяев смешался с нашим, полы давно следовало помыть, а мусор — выбросить. Интересно, думал я, в какой же дыре живет сам Патрикеев, раз наш хлев кажется ему «ничего».
В своей комнате я быстро нашел ему шорты и футболку.
— Великовато, но сойдет. Все лучше, чем этот маскарад.
Патрикеев рассеянно оглядел изгаженный костюм, словно впервые увидел, а когда сдернул топ, открыв худую спину с выступами лопаток, я поспешил отвернуться — невольно. Глупо.
На кухне он не отказался от чая, подвинул ближе тарелку с бутербродами и спросил:
— А сосед где? Тоже выходные отмечает?
— Тимур? Нет, в командировке. Он понаехавший, откуда-то из Казахстана, как прибыл, так и пашет без выходных.
— Гастер, что ли?
— Нет, благополучный вполне. Насовсем сюда перебрался, скоро родителей перевезет.
Патрикеев взял очередной бутерброд, потеряв интерес к моему «соседу».
Он жевал быстро, размеренно, словно на завтрак было отведено точное время, которое никак нельзя нарушать. Взгляд его помутнел и потерял фокус, как у человека, слегка запьяневшего от сытной еды. Я и сам зверски проголодался, так что бутерброды мы смели в пару минут.
Допив чай, Патрикеев откинулся на дверцу холодильника и погладил себя по животу.
— Так хорошо, что не верится, — бесхитростно сообщил он.
— Зачем ты на эту разводку с костюмом повелся? — спросил я, хотя еще секунду назад не думал об этом. Спросил — и понял, что мне действительно любопытно. — Мог бы просто послать их на хер всей толпой.
Патрикеев блаженно выдохнул, похлопал по карманам шортов, по привычке нащупывая сигареты, а потом как-то сразу собрался — выпрямил спину, сел ровно. Прямая челка занавесила лоб, легла на переносицу. Я приготовился к резкому отлупу — «забудь» или даже «не твое дело», но Патрикеев безмятежно пожал плечами:
— Иногда проще согласиться, чем спорить.
— В смысле?
— Проще сказать «да». Сделать, что просят.
— Легче дать, чем объяснить, почему не хочешь?
— Вроде того.
Я честно обдумал такой вариант — и не нашел в нем никакого здравого зерна. Какая польза в том, чтобы на несколько часов стать для всех посмешищем?
— И со всеми ты так... соглашаешься?
Патрикеев улыбнулся и посмотрел на меня — не вскользь, а как недавно в парке, прямо и без прищура.
— В разумных пределах.
— Надо же, у такого еще могут быть какие-то разумные пределы.
— Ну, подумай. Что бы сделал дебил Кочергин, если бы я слился, проспорив?
— Ебал бы тебе мозги до смерти.
— Во-от. А теперь он сам будет мечтать, чтобы я забыл про этот сраный костюм, понимаешь? Главное, сохранять хладнокровие.
— Хм. Интересная риторика, но что-то мешает мне с тобой согласиться.
Патрикеев опустил взгляд, но улыбка никуда не делась. Подавшись вперед, он спросил — не шепотом, но очень тихо:
— Не любишь говорить «да»? Не умеешь соглашаться?
У меня пересохло во рту. Зачем-то отодвинув пустую тарелку, я промямлил:
— В... в разумных... пределах.
А Патрикеев продолжал:
— Еще примеров? Смотри, тебя размазало, хочется спать, но если перед этим хорошо поебаться, будет вообще идеально, да? И проще отпустить вожжи, чем долбить себя сомнениями — а что потом? плохо или хорошо? а вдруг? нет или... да?
Не сказать, что я удивился, но дыхание перехватило, а шея покрылась мурашками.
— И что мне выбрать?
— Самый подходящий момент для «да».
Нас притянуло друг к другу быстрее, чем я об этом подумал: Патрикеев обнял меня почти как там, в павильоне, я схватил его за плечи и, стянув со стула, усадил к себе на колени — верхом. Прошелся ладонью по бедру до самой задницы, и очень пожалел, что на нем нет больше юбки.
Мы поцеловались — глубоко, коротко, без всякого стеснения, как будто сотню раз делали это раньше, неловкости добавляла только жадная спешка и возбуждение, жаркое и пьяное, словно вспыхнувший спирт. Его руки, мои руки, шершавые губы, длинная челка, щекотавшая лицо — Патрикеев почти лег на меня, уперев колени в узкую кухонную скамейку, а я безотчетно убрал волосы с его лба, пригладив их назад обеими ладонями — и этот чересчур интимный жест смутил меня, как не смущало остальное.
Я отстранился, сжимая его предплечья, я хотел что-то сказать, но Патрикеев прикусил покрасневшую нижнюю губу и покачал головой:
— Говори только «да».
Я тут же позабыл, какие слова у меня были на уме. Мы тискались на узкой скамейке посреди кухни, его язык только что побывал у меня во рту, а член, прижатый джинсами, стоял так, что любое движение причиняло боль — кажется, я уже сказал все возможные «да», остальное было лишним. И все равно я притянул его лицо к своему — близко, губы к губам — и проговорил: «да». Короткий слог поднял внутри такую волну возбуждения, что перед глазами поплыло — костлявое тело в моих руках стало пугающе хрупким, несмотря на сухие выступы мышц и сухожилий, мне казалось, что я могу смять Патрикеева одним движением, повалить его, распластать прямо на полу и...
— Пойдем в ванную, — выдохнул он мне в ухо, — вместе. У тебя есть душ или что-то похожее?
Я очнулся — с трудом — и пьяно кивнул.
Душ состоял из подвешенного на крючок рассекателя и резиновой шторы, чтобы не поливать пол — он неплохо годился для одного и вряд ли подходил для игр, которые задумал Патрикеев, но мне уже было все равно. Его бесстыжая готовность и откровенное желание отключали все тормозные центры, гасили любые проблески рассудка и сопротивления.
Зашумела вода, Патрикеев скинул шорты, стоя лицом ко мне, и я увидел все в безжалостном электрическом свете: стоящий торчком член, к моему удивлению, обрезанный, короткие темные волосы, выступающий пупок и рубец шрама справа на животе — аппендицит? Какая-нибудь травма?
Патрикеев был худой, но крепкий, и ростом почти не уступал мне. До этого я видел его только в несуразном костюме, и не обращал внимания, а теперь заметил — прочные кости, ровные пласты мышц, все легкое, узкое, но идеально подогнанное, как корпус истребителя.
Он шагнул в ванную, я сделал то же самое, задернув за собой хлипкую штору. Мы снова были одни — отсеченные от внешнего мира шорохом струй и синими волнами на клеенке.
Патрикеев встал вплотную, я обнял его за талию, притягивая ближе, и долго целовал под льющейся сверху водой. Я закрыл глаза, и ощупью — кожей и руками — почувствовал, как он поворачивается спиной, прижимается, откидывает голову мне на плечо. Под губами оказалась шея, чуть ниже — острая ключица, я, окутанный водой и теплым паром, теперь хотел его гладить и ласкать, растеряв весь недавний судорожный голод. Вместе с водой — по груди, к пупку, к шраму на животе — медленно, долго, растягивая эту игру до бесконечности и не открывая глаз. Патрикеев рассеянно гладил меня в ответ, прижимаясь влажной задницей к члену, и когда головка скользила по горячей коже, я проваливался в сладкую обморочную истому.
Я не сразу очнулся даже когда Патрикеев отстранился, а, открыв наконец глаза, увидел, что он смотрит — пристально, жадно, почти с восторгом. Мокрые волосы прилипли ко лбу, к вискам, напряженные скулы в пятнах румянца делали лицо хищным, больным, но это только сильнее заводило — я чувствовал, как в ответ возвращается моя лихорадка, смытая обманчивой нежностью.
Запотевший кафель, тепло, призрачные волны на шторе больше не смягчали остроту электрического света, сознание снова распадалось на куски, оставляя одну-единственную реальность — узкое лицо на фоне стены, покрасневшие щеки и губы, и шутка, которая давно перестала быть шуткой.
Не отводя взгляда, одним ровным движением Патрикеев опустился передо мной на колени и взял в рот.
После я трахал его, вытащив из ванны и перегнув через бортик — он глухо стонал и вскрикивал, когда я входил слишком резко, а я думал, что в комнате смогу уложить его на кровать, смогу усадить верхом или поставить на четвереньки, смогу кончить ему на лицо, если захочу — мы снова были отрезаны от всего мира, как недавно в парковом павильоне, только надежнее, глуше, и можно делать все, что придет в голову.
На все безумные желания отвечать «да».
В комнате было сумрачно из-за темных портьер, я, как и хотел, уселся на кровати между широко разведенных ног Патрикеева — гладил острое колено, а сам разглядывал толстый выступ шрама, побелевший и старый. Да, пожалуй, аппендицит, только очень уж грубый остался рубец — широкий, со щедрыми следами хирургической иглы. Мысль о том, что кто-то вот так резал и зашивал его живот — небрежно кромсал кожу, мышцы под ней — казалась почти кощунственной, но одновременно притягательной, как... костюм горничной на костлявом теле. Мне жутко хотелось потрогать этот уродливый след, но почему-то было страшно.
Ничего похожего я не испытывал никогда.
— Ты заснул? — глухо позвал Патрикеев, поднимаясь на локте.
Член его, наполовину вставший, темнел на фоне бледной кожи, и, наверное, он считал, что это куда интереснее старых рубцов.
— Давай, — добавил он и двинул бедрами вверх. — Еще раз.
Я забросил твердую щиколотку себе на плечо и опустился сверху, опираясь на руки.
— Да, — сказал я. Возбуждение рывками взбиралось вверх — ударами крови в паху и в висках. — Да.
Потом мы уснули. Нет, не уснули — отключились, даже не разъединившись: я кончил, сжимая в кулаке член Патрикеева, чувствуя, как сквозь пальцы вытекает липкая влага, комната исчезла, свет померк.
Проснувшись, я не сразу сориентировался — голова трещала, вокруг было темно. Где я, и что успел натворить — вопросы, над которыми потом с готовностью смеешься, в тот момент вовсе не казались мне смешными.
Где я, и где Патрикеев — такой была вторая мысль. Что он заснул рядом, не отстранившись, с моим членом внутри, я хорошо помнил.
Я с силой зажмурился, снова открыл глаза — я был дома.
Патрикеев сидел в кресле и что-то читал с телефонного экрана. Рядом на стуле блестела высокая бутылка — граппа, эхо очередной пьяной вписки. С кухни тянуло чем-то съедобным, а на подлокотнике кресла стояла пустая тарелка.
Заметив, что я проснулся, Патрикеев отложил телефон.
— Извини, я тут у тебя похозяйничал.
— Который час? — голос подчинялся с трудом.
Патрикеев коснулся погасшего экрана.
— Начало первого.
— Ночи?
Вместо ответа он криво усмехнулся.
Я с трудом выпутался из влажной простыни и поплелся в ванную.
На кухне нашелся горячий чайник и остатки яичницы в сковородке. В тарелке под крышкой меня ждал коряво наструганный салат — редиска, огурец, кинза. Кинзу я ненавидел, но сейчас готов был проглотить что угодно. В окно задувала сухая июньская ночь.
Я жадно напился прямо из-под крана, взвешивая последние события — я выпал из реальности больше, чем на сутки, половина которых прошла в постели с...
— Слушай, — раздалось за спиной, — хотел вызвать такси, но карты выдают какую-то хрень, а я не знаю твоего адреса.
Я потянулся за чашкой.
— Чай будешь?
Патрикеев слегка нахмурился, уже привычно прикусив нижнюю губу.
— Поздно уже.
— Для бухла вроде не поздно?
— Для бухла самое время. Что это за пакость, кстати?
— Граппа.
— Серьезно?
Патрикеев смотрел так, словно с трудом сдерживал смех, и это раздражало не хуже комариного жужжания над ухом. Я мог бы назвать ему адрес, мог бы сам вызвать такси, и он бы убрался уже через несколько минут — в этом я не сомневался. Он стоял в дверном проеме, опершись о косяк — снова в моих шортах, с телефоном в руке.
Где-то здесь валяется этот блядский костюм, подумал я, и в горле запершило.
Он смотрел — я продолжал невозмутимо возиться с чайником, хотя на языке вертелось — или садись, или прекращай пялиться.
Кипяток выплеснулся на стол, на руку, я дернулся, едва не опрокинув чашку.
— Я лучше в комнате подожду, — быстро сказал Патрикеев и исчез. Острые моменты он чувствовал филигранно.
После еды сознание расчистилось, голова пришла в норму, и я чувствовал вину за недавнее раздражение.
Патрикеев сидел в комнате — читал и гладил бутылку. Острые колени, цветные узоры на предплечьях, рассеянные тени в волосах. Крепкая линия спины, тревожная нагота, которую шорты совсем не скрывали. Мне до смерти захотелось, чтобы он остался.
— Откуда у тебя такой шрам? — зачем-то спросил я.
Патрикеев поднял глаза. Взгляд у него был точно таким же, как в парке, когда он выслушивал шуточки пьяных идиотов — то ли сонный, то ли скучающий.
Костюм, быстро подумал я. Кружево почти оборвалось, шов на юбке пополз, все держится на честном слове. Сейчас на нем нет костюма, обычные шорты — мои. Я же видел его раньше в нормальной одежде, не однажды видел, и он совсем не казался мне... таким.
Патрикеев медленно приложился к бутылке.
— Снова хочешь посмотреть?
Рот наполнился слюной.
— А ты покажешь?
Он глотнул еще раз и так же медленно поставил бутылку обратно.
Граппа действительно оказалась гадкой — отдавала паленой сивухой и оставляла едкий привкус на языке, но скоро я перестал его чувствовать. Мы поменялись местами — я сидел в кресле, а Патрикеев — на полу, между моих расставленных ног. Потянув за волосы, я заставил его поднять голову — он поднял, но кулаком продолжал скользить по члену.
— Надень костюм, — задыхаясь, попросил я. — Надень.
После я лежал на кровати, глядя на стоящего в изножье Патрикеева. Он молчал, не кривлялся, не паясничал — просто стоял, опустив руки вдоль тела. Возбуждение выдавали только приоткрытые губы и вздрагивающие ребра.
Костюм выглядел еще хуже, чем я себе представлял — растянутый, в пятнах.
— Подними юбку, — выдавил я, едва справляясь с голосом.
Патрикеев приподнял подол до бедер.
— Выше. — Тонкая ткань поднялась еще на пару сантиметров. — Еще.
Под краем юбки показалась обрезанная головка, темный лобок, живот. Шрам.
— Иди сюда, — почти простонал я, освобождая ему место на подушке.
Потом мы допили граппу, попытались разогреть замороженную пиццу, но быстро про нее забыли, когда я прижал Патрикеева к подоконнику, а он оказался совсем не против. После мы добрались до Тимуровых запасов пива, нашли засохшие шоколадные батончики в одном из шкафов, рассыпали сахар и вернулись к пицце, про которую опять забыли, начав целоваться прямо на полу.
В комнате мы снова что-то пили, устроившись на кровати — перед этим Патрикеев нашел неизвестно где карнавальную корону, с хохотом надел ее на меня, и смеялся, повалившись мне на грудь, пока не начал икать. Мы что-то кричали с балкона, пару раз забирались в ванну, еще и еще забывали в микроволновке пиццу, пока она не превратилась в бесформенный вздутый ком, включали музыку и снова оказывались в кровати.
Когда сил не осталось даже пошевелиться, Патрикеев нашел мою руку, осторожно ощупал сгиб, прочертил невидимые полосы вдоль локтя.
— А у тебя откуда?
Я ничего не соображал.
— Что?
— Шрам. Вот здесь. — Он снова пробежался пальцами вверх-вниз. — И здесь.
— Ничего особенного. Авария...
— Давно?                                                                                                                                  
— Год назад. В мае пластину снимали.
— Ого. Что-то серьезное?
— Ерунда, — сказал я, и отключился.