Шрамы

Глава 7

В коробке

Через полчаса я встал, надел шорты, кроссовки. Я был уверен, что если разбужу Патрикеева, он снова попытается выставить меня вон, а мне хотелось остаться.
Убеждая себя, что просто ищу туалет, я снова обошел всю квартиру — в тишине и одиночестве, если не считать следующей по пятам кошки.
В прихожей по-прежнему горел свет — наверное, Патрикеев никогда его не выключал. Электрическое безмолвие делало залежи коробок совсем печальными и одновременно загадочными, словно забытый архив, хранивший недобрые тайны. Я приподнял крышку — всего лишь журналы. «Спутник», «Огонек», «Работница» — советское старье, пересыпанное такими же газетами. Кухня щетинилась силуэтами мебели — стол, табуретки, хаос из шкафчиков, полок, посуды — и я не стал туда заходить. Под ногами хрустел песок. Высокая входная дверь была обита древним дерматином, из которого торчали обрывки утеплителя, косяк облупился, обои давно выцвели и отошли от стен. Ничего нового, разруха. Может, Патрикеев снимал эту квартиру, и у него была какая-нибудь особая договоренность насчет коридора и кухни?
Мысль оборвалась, потому что я нашел туалет — и застыл на пороге с разинутым ртом. Это была комната ничуть не меньше спальни Патрикеева, где по правую сторону тянулась вешалка с рядом крючков, как в общественном душе. Стены и пол, выложенные сизым шершавым кафелем, тоже напоминали что-то из далекого прошлого — умывальные комнаты в пионерских лагерях, душевые в старых бассейнах, раздевалки советских спортзалов. Проржавевшие стыки и две трубы вдоль потолка дышали казенной неприкаянностью, но в углу стояла вполне современная стиральная машина, унитаз и раковина выглядели новыми, из хорошего фаянса, а у дальней стены, там, где кафельный пол был чуть скошен к стоку, блестел хромированный душевой комплект — стойка, смеситель, краны.
Шкафчик, полки, резиновый коврик, держатель для полотенец — кто-то постарался разбавить кафельный ужас человеческими предметами, кто-то жил здесь, чистил зубы, умывался каждое утро наперекор холоду и желтому свету тусклой лампочки. Патрикеев? Я вспомнил, что здесь была коммуналка. Такое причудливое жилье мне встретилось впервые, а то, что дом стоял в центре города, там, где фасады успели зашлифовать современной мишурой, только добавляло странности.
Между моих щиколоток в душевую протиснулась кошка и тут же шмыгнула обратно — на коже отпечаталось шерстяное тепло. Я прикрыл за собой дверь и машинально разулся. Возле стиральной машины нашлись резиновые вьетнамки с иероглифами на подошвах, а с крючка свисала забытая Патрикеевым футболка. Я подавил идиотское желание подойти и зарыться в нее носом — такую дичь ничем нельзя было оправдать, ни изумлением, ни отличным сексом, ничем. Зато теперь было понятно, откуда у него привычка к играм в душе — да уж, здесь получилось бы развернуться.
Я шагнул к раковине и отразился в зеркале по пояс, как в мутном от времени стекле — потемневшая амальгама, припорошенная серым поверхность — зеркало было таким же старым, как и кафель, почему-то Патрикеев его не сменил. Следя за своим отражением, я поднял правый кулак к лицу, выставил вперед ногу, словно готовился к ближнему бою. Разбитый сустав молчал, ничем о себе не напоминая — моя проклятая черная метка, кандальная гиря, конец всего. Лучше бы из той машины я отправился прямиком на кладбище вместе с отчимом — или вместо него. Такие мысли не ранили и не пугали, они давно превратились в дежурный атрибут, в котором даже остроты не осталось. Это было хуже всего.
— Я, кстати, хотел спросить, почему ты бросил бокс. В прошлый раз еще, но как-то не решился.
Вздрогнув, я очнулся. За моим плечом на зеркальном дне маячил Патрикеев — привалившись плечом к косяку, он почесывал живот над резинкой трусов. Выследил, подкрался — а, может, за своими мыслями я сам ничего не слышал и не замечал.
— Я не бросал. Отдыхаю после травмы. — Это был дежурный ответ всем, кто лез не в свое дело, и Патрикееву я выдал его автоматически, хотя мог бы и рассказать. Многие знали — без деталей, в общих чертах — Серый, Астафьев, Андрюша: о руке, об аварии, о том, что я оказался за канатами, и неизвестно, как сложится дальше. Я не скрывал, но по-хорошему попросил не поднимать эту тему, и тему бокса вообще. Ребята, несмотря на свою придурь, полными идиотами не были — между собой, возможно и обсуждали, но при мне рот держали на замке.
— Уже год, если я не ошибаюсь, — сказал Патрикеев. Дежурный ответ его не устроил.
Я все так же стоял перед зеркалом и рассматривал его в отражении — зыбкая рябь, серое стекло.
— Что?
— Целый год отдыхаешь. А говорил — ерунда, ничего серьезного.
— Так получилось. Если хочешь, — я, наконец, обернулся, — потом расскажу.
Патрикеев пожал плечами. Я потер лоб. Сообразил вдруг, что второй раз за вечер стою перед ним абсолютно голый. В унисон таким мыслям, Патрикеев прикрыл за собой дверь, стянул трусы и прошлепал мимо меня к душевой стойке. Подняв лицо навстречу струям, он пригладил волосы — сцена, затертая сотнями фильмов, от ужастиков до мелодрам, но меня снова пробрало до дрожи, как час назад в комнате, как совсем недавно с футболкой.
Однажды, подвыпив на годовщину свадьбы, отчим долго рассуждал про разряды, искры и магнитные волны — бред, по его мнению, объясняющий тягу одного постороннего человека к другому. Мы долго слушали — я почти уснул, Маринка всерьез пыталась спорить, словно обсуждала настоящую научную гипотезу, мать смеялась. Наверное, их случай прекрасно вписывался в такую телегу — немолодой институтский препод встретил в поезде немолодую провинциальную журналистку и сразу предложил ей отправиться в ЗАГС. Оба замотанные, разведенные родители взрослых детей — пошлая пародия на «Москва слезам не верит», которую, кстати, оба не выносили. У меня вся эта совковая романтика вызывала зевоту, а выкладки отчима насчет искр и волн разве что смешили, но теперь я почему-то ясно вспомнил: «Даже всемирное тяготение слабее электрических сил». И я не умел спорить, как Маринка.
Когда я обнял Патрикеева сзади, о себе напомнил клуб — стены и пол задрожали в тяжелой вибрации, нехотя упавшей до глухого вязкого пульса. Я прижался лицом к мокрому затылку, сердце загудело в такт, противно заныли перепонки. Когда Патрикеев говорил про звукоизоляцию, я ждал чего-то простого и привычного — громкой музыки в раскрытом окне, шумного караоке, пьяных криков, черт знает, какого-нибудь обычного клубного буйства. Музыки не было, был изводящий низкий бит, поднимавшийся с первого этажа, сочащийся в тело сквозь стены и пол. Я машинально задержал дыхание.
— Здесь трубы, потому так чувствительно. В комнате попроще, — прошептал Патрикеев. — Тут главное привыкнуть. Закрой глаза. Закрой.
Я послушался — веки тут же запечатала вода. Патрикеев повернулся ко мне лицом, заскользил руками вдоль груди, по плечам. Пропущенная сквозь бетон вибрация опутывала нас, как паутина, и через секунду я уже не мог разобрать, где его руки и рот, а где теплые, покалывающие струи.
Потом мы уснули, быстро и легко, едва Патрикеев задернул плотные траурные гардины — улицы не стало, свет исчез, только узкая полоска просачивалась в щель под дверью. Я не успел ни о чем его спросить, а мне хотелось — о квартире, о том, откуда ему известно про руку и бокс, о старом кафеле в душевой и об электрических разрядах. В конце концов, я все еще не знал, как его зовут — Патрикеев и Патрикеев, все привыкли. Я не успел — сразу отключился, утонув в одеяле, почти погрузился в кому под мерное дыхание над правым плечом.
Квартира Патрикеева — коробка с хламом — не располагала к оргиям — и к резким движениям вообще. На его безразмерной кровати больше всего хотелось спать, зарывшись лицом в подушку — дремать под призрачный бит, под неслышные звуки города снаружи. Все вокруг было укрыто слоем пыльной меланхолии, будто чехлом, и я с удивлением понял, что это и есть Патрикеев — настоящий, схожий и несхожий с фриком в костюме горничной.
Утром он сам спросил — пока я щурился на солнечные струны в кухонном окне:
— Ты же никогда не встречался с парнями? Да и не спал, если на то пошло?
Я, в отличие от него, не спешил исчезнуть с первой проехавшей маршруткой — мне было хорошо. Очень хорошо. Волны, искры и прочие глупости, напомнил я себе — что-то ветхое и трогательное, как слежавшиеся стариковские тряпки в комоде.
— Я и с девушками не особо встречался. Как-то было не до того.
Патрикеев разогнал рукой дым — до пояса голый, в разношенных тапках, он возился с омлетом на закопченной плите, сжимая зубами сигарету.
— А, ну да. Большой спорт, победы, режим... — Он произнес это так, что хотелось поморщиться. — Я сначала думал, что ты весь такой за зож, деревянный, даже удивился, когда ты впервые нажрался у Серого. Потом кто-то сказал, что тебя вышибли из... как это у вас называется? Из клуба? Из сборной?
Я офигел.
— Вышибли? Нет никакой сборной, у меня контракт с одной конторой. — «Был» — добавил я мысленно. — В профессиональном боксе каждый сам за себя, тупо работа без всякой лирики. Так за что же меня, хм, вышибли?
Такие сплетни мог распускать только Андрюша, уродец, пиздливая сволочь. Патрикеев тут же это подтвердил:
— Андрюха точно не говорил, за что, а я не особо интересовался. Это было, когда ты еще в больнице лежал.
В больнице! В больнице я лежал как раз год назад — рука, операция, сотрясение. Маринка дня три скрывала про отчима, потом сказала.
Патрикеев шлепнул передо мной на тарелку кусок омлета с колбасой — жирного и сочного. Подал помидор.
— Сам режь.
— А ты?
— Никогда не завтракаю.
— Погоди, так это ты ради меня заморочился?
Он махнул рукой: проехали, и налил себе кофе.
Год назад — Патрикеев не взялся ниоткуда, он существовал еще год назад, всегда — на той же орбите, что и Серый с Астафьевым, Ильин, Андрюша, все здешние дружки, только оставался в тени, на расстоянии.
— Почему ты спросил про отношения?
— Из любопытства. Все-таки, а что у тебя с боксом? Я так понял, ты личность известная.
— В узких кругах. Херня, два удачных боя, чистая случайность.
— Скромничаешь.
Да, я скромничал. Но не для того, чтобы усилить впечатление и нагнать тумана, просто не хотел, чтобы Патрикеев заострял на этом внимание. В любом случае, тактику я выбрал не самую удачную.
— Спортивные единоборства, особенно профессиональные — туса специфическая. Ты вообще боксом интересуешься?
Патрикеев засмеялся.
— Нет. Вот уж точно — совершенно не мое.
— Ага. Ну и каких боксеров ты знаешь? Как далекий от бокса человек?
— Генри Армстронга.
— Я думал, ты Тайсона вспомнишь. В крайнем случае Мохаммеда Али. Армстронг — слишком глубоко для тех, кто не в теме.
— Не знаю, откуда-то всплыло.
— А русские вообще на ум не приходят, да? Вот и представь, насколько примерно я известен.
— И что ты делаешь в нашей заднице? Сам же говорил — работа, контракт.
— У меня здесь... — я едва не сказал «родители», но, запнувшись, продолжил: — Родные. Сестра.
Я поежился, ожидая дальнейших расспросов, но Патрикеев вдруг вскинулся, огляделся, словно о чем-то вспомнил.
Баба, — снова подумал я. — Или парень. — И решил не сбавлять оборотов.
— А у тебя есть кто-нибудь?
Патрикеев прикусил губу.
— Тетка, сестры... конечно, есть. Странный вопрос.
— Да нет, я не об этом. Отношения — девушка, парень? Ты вчера так дергался, что мне показалось...
— Дергался? — Патрикеев уставился на меня диким взглядом. — В каком смысле?
Я растерялся. Разговор становился мутным и вязким, как трясина.
— Ну, там, на мосту — не то чтобы дергался, а...
— Слушай, я сейчас немного занят, — твердо сказал Патрикеев, но увидев мою гримасу, смягчился: — Правда, по работе. Важное дело, извини.
— Извините, у меня дела, — поднимаясь, передразнил я. — Спасибо за завтрак.
— У меня никого нет, — сообщил он мне в спину и после паузы добавил: — Я буду рад, если ты позвонишь.
Я замер на самом пороге, прикрыв глаза, словно меня настиг выстрел, но тут же заставил себя не подавать вида.
Теперь у меня был номер Патрикеева и адрес — я стоял на тротуаре перед клубом слегка оглушенный и растерянный, не решаясь поднять взгляд и отыскать его окна. Мне и без того нелегко жилось весь последний год, кажется, я решил все усложнить еще немного.

Глава 8

Кома

Я изнывал все воскресенье и половину понедельника — случившегося мне было недостаточно. Патрикеев, скинувший балаганные тряпки, сохранявший дистанцию, непонятный и неулыбчивый, только разжег мое любопытство — загаженная кухня, сонная спальня, никакого угара, тихий утренний разговор — одна большая загадка. А кроме этого я его просто хотел. Очень сильно.
Мне было мало, но я держался. У меня осталась фора в виде его последних слов, и все-таки я держался, не позволяя комедии превратиться в мелодраму. Мне казалось — стоит просочиться в это дело серьезности, и все. Для переживаний у меня была Маринка, были прогнозы врачей (точнее, их отсутствие, какие без конкретики прогнозы), Семин, уверенный, что я вернусь, нужно только орать громче, и много чего еще. Патрикеев должен был оставаться субботним развлечением — жарким, абсурдным, немного пугающим и притягательным одновременно. Любопытный эпизод, порнографический сон.
Но мне было мало, и я его хотел.
Я не соврал Патрикееву — девчонок у меня действительно много не водилось. Точнее, не так — их было достаточно, но как-то все происходило быстро, урывками, на полуанонимных вечеринках после поединков, в каких-то поездках, машинально, бестолково и забывалось на следующий день. Если сильно зудело, всегда можно было пойти и снять кого-нибудь.
Как ни странно, самые долгие отношения у меня были в школе — с десятого класса до выпуска, Таня, Танюха, жила в доме напротив, гуляла с рыжим лабрадором, учились вместе. Потом мать встретила отчима, и мы переехали к нему и к Маринке. Сюда. Я тосковал, изводился, злился на мать, потом успокоился, тем более что секция бокса в местном спорткомплексе оказалась намного лучше, чем у нас — годный тренер, соревнования, перспективы, и я быстро пошел вверх. Короче, я сказал правду — было не до того.
Дальше случилась авария, после которой я не жил — существовал. Все пошло вкривь и вкось, и девушки в это мутное существование не вписывались, а Патрикеев вписался. Задел, зацепил.
Тимур снова куда-то уехал, я валялся на кровати и перескакивал мыслями с одного на другое, даже в магазин не выходил, жрал, что осталось в холодильнике. В квартире было жутковато, тихо, словно весь город снаружи вымер, солнечный квадрат отпечатался на полу, ветер раздувал штору над раскрытым окном. Я закрывал глаза, засыпал, просыпался, пил чай, принимал душ, чувствуя себя телом в коме.
В телефоне у меня был номер. Я вертел в руке телефон и говорил себе — завтра.
В понедельник днем позвонила Маринка. Срок обязательной дипломатии вышел — это я понял сразу, услышав ее деловитое «привет».
— Жень, давай честно, — не разочаровала она. — У тебя вообще какие планы?
— Ты о чем? — поморщился я, стараясь выдумать приличный предлог, чтобы положить трубку.
Ни к селу, ни к городу вспомнилось, как легко краснела кожа Патрикеева от поцелуев — на шее, возле ключиц. Обветренная верхняя губа, прямая челка, отросшие на макушке пряди. Шрам…
— Ты собираешься уезжать? — гнула Маринка.
— Пока нет, — подумав, сказал я. Врать не имело смысла.
— А когда?
— Не знаю. — Я знал — никогда.
— Тогда, может, хотя бы домой вернешься? Чего ты по съемным мыкаешься, как бездомный?
В квартире у Патрикеева гнили газеты, журналы и рассыпала шерсть чужая кошка.
— Зачем? Мне пока тут удобнее. Да и тебе, наверное…
— Что-то ты не то плетешь.
Матрас совсем не скрипел, ноги и плечи покрывались мурашками, когда он…
— Женя!
— Ну что, что. Марин, тут Тимур пришел, я перезвоню, ладно?
После в контактах я торопливо отыскал Патрикеева. Пока шел дозвон — второй гудок, четвертый, седьмой — во рту пересохло, а желудок наполнился мокрой ватой: не ответит? Сам не ожидал, что так занервничаю.
Патрикеев ответил. Сначала трубка шуршала, щелкала, словно сам телефон был недоволен тем, что его побеспокоили, потом раздался голос — сонный, сухой:
— Але?
Пришла отчетливая мысль, что я до сих пор не знаю его имени.
Спал весь день? Не спал всю ночь?
Послышался звук свинчиваемой крышки, забулькала вода.
— Привет. Спишь, что ли?
Патрикеев ответил не сразу, только когда напился.
— Который час?
— Три почти. Я думал ты… ну, на работе, может. Извини, что разбудил.
Патрикеев медленно возился на другом конце — шуршал одеялом, вздыхал, шмыгал носом, потом сказал:
— Я понедельно работаю. Выходные до субботы.
— Ого.
Разговор был странный — отрывистый, невнятный, и двигался вперед, как плохо смазанная телега. Я прочистил горло и решительно сел на кровати.
— Так это, давай тогда встретимся? Если ты свободен.
Патрикеев снова взялся за воду, потом хмыкнул.
— Сегодня, что ли?
Я решил совсем обнаглеть.
— Сейчас.
Трубка вздохнула, снова зашуршала: откидывает одеяло, садится, трет лоб — угадывал я. Мне представился сумрак в комнате, возня кошки за дверью, запах пыли и старых газет.
— Какой сегодня день? — спросил Патрикеев.
— Ты там бухаешь, что ли? Понедельник.
— Так. А… число?
— Э! Вчера было десятое.
— Ладно. Ты что вообще хотел делать, какие планы?
— Встретиться же.
— А потом? — Я растерялся, и Патрикеев нехотя объяснил: — Мне завтра нужно быть у тетки на даче, обязательно. Если ты не занят, можешь поехать со мной, я вечером собирался.
— Сегодня?
— В пять электричка.
— А это удобно? Ну, что ты меня с собой притащишь.
— Нормально. Просто надо отметиться, пожрать, искупаться, с сестрами потрещать. Соглашайся.
— Да я не против, просто как-то неловко.
Вот тебе и Патрикеев. Если бы он был девушкой, я бы уже пошутил насчет знакомства с родственниками, а так оставалось только мяться и недоумевать.
— Никакой неловкости, они в курсе, что я с ними долго не могу, мне нужна… компенсация.
— Компенсация?
— Так что, поедешь?
Я почти не колебался.
— Поеду.
Через час я был на проспекте, возле знакомой подворотни. Патрикеев спустился почти сразу — скрипнул решеткой, кивнул. На нем были мятые шорты и черная футболка, на подбородке проступила чуть заметная щетина, лицо выглядело бледным, чужим, а волосы еще не просохли после душа. В руке он сжимал электронную «егошку», на плече болтался рюкзак.
Точно бухал, — подумал я. Момент оказался напряженным — как следовало вести себя с ним посреди улицы при свете дня? Ситуация требовала чего-то — не обычного приветствия или рукопожатия, а, не знаю… поцелуя? Интимного жеста, подтверждающего, что мы не случайные приятели — ждет ли он подобного? Как-то выразить, сказать?
Патрикеев избавил меня от мучений — пыхнув своей штуковиной, он махнул в сторону вокзала и просто пошел вперед.
— Это недалеко, — сообщил он. — Полчаса на электричке, пригород почти.
— Я точно никого не напрягу? Они же меня не знают.
Патрикеев то ли не услышал, то ли сделал вид.
— Сутки почти сплю. Если бы ты не разбудил, то проспал бы, наверное.
До меня долетел обрывок сладкого пара — вишня, корица, летний сироп.
— Ты же вроде обычные курил?
— Кончились, а выходить лень было.
Он заметно оживал с каждым шагом — лицо разглаживалось, уходила подвальная бледность, движения становились свободнее, легче. Купил в стекляшке у вокзала сигарет и две банки пива.
— На дорогу.
В электричке Патрикеев рассказывал:
— Ехать недолго, а вот от станции тащиться прилично, километра три. Можно было бы позвонить, чтобы на машине встретили, но я бы прогулялся. Ты как?
Я согласно кивнул.