Пятое время года

- Ну, я ж улыбался… – словно оправдываясь, что он «светится», отозвался Расим. – Давай, Дим… теперь я тебя! Птичку не обещаю…
Расим, отойдя от Димки, навёл на Димку камеру телефона своего, и… Димка на фотографии в телефоне Расима вышел тоже нормально: он не улыбался, как Расим, и вместе с тем смотрел удивительно тепло… он, Димка, смотрел влюблёно, но Расим о любви Димкиной ничего не знал – и потому он этого не увидел; какое-то время они молчали, «прикрепляя» фотки друг друга на своих телефонах к номерам.
- Расик… а ну, позвони мне! – проговорил Димка, держа телефон наготове.
- Сейчас… сохраню настройки… всё! Дима, я звоню тебе… – Расим нажал кнопку вызова, и тотчас на мониторе Димкиного телефона вместе с мелодично раздавшимся звонком возникла фотография Расима. – Есть?
- Ну, а куда ты, Расик, денешься! – Димка, переводя взгляд с фотографии Расима на Расима, стоящего рядом, довольно засмеялся. – Делай отбой… я звоню тебе… – Димка щелкнул пальцем по строчке «Расим», и тут же раздался звонок в телефоне Расима. – Есть? – Димка глянул на монитор.
- Ну, а куда ты, Дим, денешься! – засмеялся Расим. – Классно придумано – сразу видно, что звонишь ты!
- Сразу видно, что звонишь ты! – отозвался Димка, невольно выделив голосом местоимение. – За твой телефон я не отвечаю, а в телефоне моём теперь порядок… полный порядок! Так что, Расик, звони… не стесняйся! – Димка, глядя на Расима, рассмеялся.
- Я не стесняюсь, – Расим улыбнулся. – Ну, я пойду – к Гере схожу… ненадолго. Да? Они звали меня…
- Конечно, – Димка кивнул. – Ключ у меня будет…
«Неужели он ничего не чувствует? Расик… я люблю тебя, Расик!» – подумал Димка, глядя Расиму вслед, и в этот момент зазвонил его, Димкин, телефон.
- Это не я! – Расим, оглянувшись, засмеялся… и, уже открыв дверь – уже выходя, Расим услышал, как Димка говорит:
- Да, Светик, да… уже бегу – мчусь на всех парусах! Да, через пару минут… главное, чтоб пробок не было!
Расим вышел, прикрыв за собой дверь, и Димка стал торопливо переодеваться, о Расиме думая: «я тебя, а ты меня… – стаскивая джинсы, Димка вспомнил, как утром у спящего Расима колом вздымались, дыбились вверх плавки, и промежность у Димки вмиг наполнилась сладостным томлением, – я не стесняюсь – сказал ты сейчас… и я не стесняюсь… не буду стесняться – сегодня, когда погашу свет… потому что стесняться любви – это, Расик, моральное извращение… где-то когда-то кто-то придумал, что можно любовь разделить на «правильную» и на «неправильную»… всё это чушь! Бред собачий! Это могли придумать лишь те, кто сам никогда не любил… это придумали, Расик,  к о з л ы,  которые сами любви не ведали и потому любовь ненавидели… только какое нам дело до них, до этих убогих – нищих душой и телом – козлов! Мы – это мы… я выключу свет… я подойду в темноте к твоей постели… я прикоснусь к твоей груди, и ты почувствуешь… ты, может, вначале чуть удивишься, но я всё-всё тебе объясню, и ты… ты узнаешь, Расик, какой бывает любовь! Ты услышишь, как бьётся моё сердце… ты увидишь, как сердце моё пылает огнём… я утоплю тебя в своей нежности, и… мы будем любить друг друга, потому что любовь – это самое главное, что есть на свете… самое, самое главное – из всего, что есть на земле под луной и под солнцем…» Димка, поправив в плавках напрягшийся член, торопливо застегнул джинсы, – он сменил новые джинсы, в которых он был в столовой, на старые – «домашние», неоднократно стираные; в меру потёртые, удобные и привычные, в которых Димка себя чувствовал наиболее комфортно; «если не любить, то зачем тогда жить?» – подумал Димка, надевая батник, – как всякий влюблённый, Димка не верил, что любовь его может оказаться без ответа, и потому, мысленно разговаривая с Расимом, он в мыслях своих  у ж е  любил ответно, то есть любили они друг друга взаимно – в мыслях влюбленного Димки… «а иначе – зачем на земле этой жить?» – подумал Димка, беря телефон; он хотел уже выходить из номера, чтоб «лететь на всех парусах» в номер девчонок, и тут его взгляд мимолётно скользнул по бутылке с водой…
Идея –  ч т о  можно сделать – возникла мгновенно… а почему, собственно, нет? Когда он пил воду, он, не задумываясь, поставил бутылку на кровать, и бутылка тут же опрокинулась, причём, заметил это не он, Димка, а заметил это Расим… если б не Расим, заметивший, что бутылка опрокинулась, из неё, из бутылки, как минимум, половина воды бы вылилась… вышло это у Димки совершенно непреднамеренно – и потому получилось всё более чем естественно… он, Димка, ещё сказал, что поставил бутылку рядом с собой автоматически, то есть совсем не видя, ничуть не задумываясь, куда он её ставит, и Расим это воспринял совершенно нормально – Расим сказал, что он сам иногда что-либо делает на автомате, то есть тоже совсем не думает… ну, и кто мешает ему, Димке, свою рассеянность, свою невнимательность проявить ещё раз  –  п о в т о р и т ь  по причине спешки? Ведь он торопится, он спешит… он очень спешит! – Расим, выходя из номера, не мог не слышать, как Димка, отвечая на звонок, проговорил, что он уже бежит, уже мчится на всех парусах… ну, и что получается? Он сделал глоток-другой… затем, не думая, не глядя, поставил бутылку на кровать, торопливо дёрнувшись на выход… бутылка бесшумно опрокинулась, легла набок, но он, Димка, этого видеть уже не мог, потому что он, торопясь, уже выходил из номера… логично? Логично… вполне логично! В результате такой «рассеянности» постель окажется мокрой, а это значит… «я попрошусь переспать к Расиму – с ним на его кровати… – подумал Димка, мысленно удивляясь, как всё просто, – и он… он не откажет мне, потому что он ни о чём  т а к о м  не подумает… я, таким образом, самым естественным образом окажусь в его постели, а это значит, что можно будет так же естественно – не внезапно! – перейти к проявлению своих чувств… ёлы-палы… офонареть, как просто!»
Идея возникла у Димки спонтанно – и тут же, буквально в считанные секунды, превратилась в совершенно конкретный план:  ч т о  надо сделать и  к а к  надо сделать… единственным уязвимым – и вместе с тем самым главным! – моментом этого плана было согласие Расика с ним, с Димкой, на одной кровати ночь переспать… а с другой стороны, что в этом могло быть такого, чтобы Расим, ни о чём не знающий, категорически отказался с ним, с Димкой, разделить кровать? Ведь спать вместе, в одной постели – это вовсе не означает, что обязательно надо трахаться… «надо, конечно, но вовсе не обязательно» – подумал Димка, подходя к тумбочке, на которой стояла бутылка с минералкой; «что – разве так не бывает, когда парни  п р о с т о,  без всякого траха, спят в одной постели?» – задал вопрос Димка, глядя на смоделированную им ситуацию глазами Расима; и тут же, словно в подтверждение своих мыслей, он вспомнил, что где-то читал, что в многодетных семьях братья-подростки нередко спят вместе – в одной постели, причём спят они так не одну ночь и не две, а спят постоянно… ну, то есть, на протяжении какого-то времени; трахаются пацаны при этом или нет – это вопрос другой, а вот то, что спят пацаны на одной кровати, Димка читал самолично… ну, то есть, ничего зазорного в самом нахождении в одной постели нет – если смотреть на это глазами Расима, а значит, Расим не должен ему отказать… «он не откажет!» – подумал Димка, скручивая с горлышка бутылки пластмассовый колпачок, – «он не откажет, и…» Димка поставил бутылку на кровать, ожидая, что бутылка упадёт, но бутылка, чуть качнувшись, не упала – осталась стоять на кровати в вертикальном положении; «блин, я ж тороплюсь – я не ставлю её, а отставляю, не глядя, делаю это быстро, рывком… делаю это, не думая…» – подумал Димка, невольно улыбаясь собственной изобретательности; он снова взял бутылку в руку, секунду-другую поддержал её и – поставил на кровать не глядя, быстро, рывком, – бутылка, качнувшись, тут же упала набок, и из неё на постель полилась вода… «так… бутылка упала, но этого я уже не вижу… я спешу – я спешно выскакиваю из номера» – Димка рванул на выход… всё! За дверью из бутылки лилась на постель минеральная вода, а Димка шагал по коридору – «летел на всех парусах» – весело думая, как классно всё получилось… ну, а что? Если б когда-то где-то  к о з л ы  – чмошные импотенты, не ведавшие любви – не извратили б любовь, то никаких ухищрений теперь делать было б не надо… а так… «Расик, я люблю тебя!» – подумал Димка, подходя к номеру Маришки-Ленусика-Светусика…
Обсуждение –  о с у ж д е н и е  – «вызывающего поведения» девушки Петросян получилось вялое: Вовчик, подключившись к интернету, смотрел на монитор своего телефона – что-то читал, Толик смотрел на усилия Ленчика с неприкрытой иронией, Серёга откровенно скучал; сама девушка эмо, явившаяся на собственную предполагаемую экзекуцию, была подчеркнуто невозмутима, словно всё происходящее касалось кого угодно из присутствующих, но только не её; Димка, слушая Ленчика, думал о Расиме, – в номере, кроме него, были парни ещё, и Димка не напрягал себя, чтоб привычно подыгрывать  л е н у с и к а м  в их перманентном устремлении окунуться в «гламурную духовность».
- Мальчики, ну а вы что… вы чего молчите? Вам что – нечего сказать нашей однокласснице? – Ленусик обвела взглядом парней.
- Лерка, пообещай, что не будешь больше опаздывать, – не отрывая взгляд от монитора телефона, проговорил Вовчик.
- Вот ещё! – буркнула девушка эмо. – Я вам что – дурочка? Обещать я им буду…
- Мы же так не говорим! – вскинулась Светусик. – Но ты постоянно опаздываешь, и мы… это мы, как дурочки, тебя ждём! Все приходят вовремя, а ты…
- Не ждите, – коротко – без каких-либо эмоций в голосе – отозвалась девушка эмо, не глядя на Светусика.
- Ну, как мы можем кого-то не ждать? – рассудительно проговорила Маришка. – Мы же все вместе… мы все – одна группа, а ты Лера, нам всем себя постоянно противопоставляешь… разве это красиво?
Девушка эмо на эти слова – про то, что «мы же все вместе» – никак не отреагировала… она вообще была малость странная, эта девушка эмо: в школе училась неплохо, но в классе особо ни с кем не общалась, ни с кем не дружила… словно была на своей волне, нисколько не беспокоясь о том, как всё это будет воспринято окружающими… и Димка, невольно подумав о себе, поймал себя на мысли, что, может быть, так и надо… ну, то есть, по жизни так надо – не подстраиваться под «всех», не притворяться, не лицемерить, чтоб казаться-выглядеть «таким, как все», а быть просто самим собой, ориентируясь прежде всего на свой собственный внутренний стержень… «если, конечно, он есть, этот внутренний стержень», – подумал Димка, – «вот, скажем, Лерка… она такая, какая есть… хорошая она или плохая, удобно с ней окружающим или нет – вопрос другой, но она не старается быть, как «все», не стремится под «всех» подстраиваться – она идёт своей дорогой… а я?» – подумал Димка, вполуха слушая, как Ленусик, развивая Маришкину мысль о том, что они здесь «все вместе», объясняет Лерке, почему она, то есть Лерка, :ведёт себя вызывающе:
- Ты, Лера, что – умышленно это делаешь? Постоянно опаздываешь, ходишь, уткнувшись в телефон – никого вокруг себя не видя, не замечая… хочешь, чтоб все на тебя обратили внимание? Чтоб все стали думать, что ты особенная – не такая, как все? Так все уже обратили внимание… успокойся! Не причиняй неудобства своим вызывающим поведением  н а м  – будь как все!
- Да, Лера, не нужно выпендриваться! – поддакнула Светусик. – Ты никакая не особенная… будь, как все, и не будет никаких проблем – ни у тебя, ни у нас!
- Мы же, Лера, не просто так это всё говорим – мы желаем тебе добра, – рассудительно проговорила Маришка.
Лерка, словно не слыша, в ответ молчала – на призывы быть «как все» девушка эмо никак не реагировала, и Светусику-Ленусику-Маришке ничего не оставалось делать, как продолжать словоблудие в режиме коллективного монолога… «Лерке плевать, что она не такая, как «все»… ей по барабану! А мне? – снова спросил сам себя Димка, вполуха слушая слаженный монолог. – А мне не плевать, и потому я старательно изображаю из себя не того, кем я являюсь на самом деле… ну, а кем я являюсь на самом деле? «Голубым»? Я люблю Расима – люблю парня… ради него – для него – я готов сделать всё, что угодно… разве это плохо – любить другого? Просто любить… разве в любви так важен цвет? «Голубой», «не голубой»… какая, блин, разница? Любовь или есть, или её нет… а между тем, в восприятии  л е н у с и к о в  я такой же, как Лерка, потому что я не такой, как «все»… вот Вовчик, к примеру… или Серёга, или Толик… я не такой, как они, но всё моё отличие от них заключается лишь в том, что я люблю парня, а  н а д о  любить девчонок – надо любить  л е н у с и к о в…  но разве я виноват в том, что я люблю парня – люблю Расима? И вообще… разве любовь может быть чьей-то виной? Любовь – это счастье, а не вина! Если Расик меня полюбит… или хотя бы ответит мне взаимностью – не испугается, не оттолкнёт меня сегодня… кому от этого будет плохо? Любовь – это счастье! И это счастье нужно скрывать – нужно притворяться, нужно лицемерить… разве всё это не абсурд?! Лерка такая, какая есть – она не скрывает свой пофигизм… а я скрываю свою любовь, как будто любовь моя – преступление… или счастливым быть – преступление? Грёбаный мир, в котором любовь свою надо прятать, надо таить-скрывать… скрывать своё счастье – это ж полный пипец! А между тем, не скрывать такую любовь нельзя, потому что живу я в мире  л е н у с и к о в,  убеждённых в том, что все вокруг должны быть такими, «как все» – как они, которых в этом грёбаном мире явное большинство… хотя… кто знает! Может быть, большинство это не столько реальное, сколько  в и д и м о е?  Вот я, к примеру… пряча свои настоящие чувства, скрывая свою любовь, я кажусь таким же, как «все» – как Вовчик, как Толик, как Серёга… и – таким образом получается, что я пополняю это самое  б о л ь ш и н с т в о…  а сколько ещё парней лицемерят  т а к  ж е,  как я? Ведь не я же один… не я один вынужден делать  т а к  в этом грёбаном мире! И получается  б о л ь ш и н с т в о,  в котором немало таких, как я… большинство, бля! Я думаю о Расиме – я хочу, чтоб у нас всё было взаимно… я люблю Расика – и при этом я Светке говорю, что мне снится она… разве можно доподлинно знать, кто о чём думает – кто чего хочет? Вполне возможно, что никакого  р е а л ь н о г о  большинства на самом деле нет… только кого это волнует? Одни – овцы по жизни – готовы верить во всякую хрень, чтоб только шагать в общей шеренге, быть «как все», потому что именно это – «быть как все» – для них показатель их так называемой нормальности… другие врут, лицемерят, скрывают свои настоящие чувства, мысли, желания – чтобы  к а з а т ь с я  такими, как «все»… и получается – что? Получается видимое большинство: Ленусик, Светусик, я… охренеть, как ловко устроен мир – грёбаный мир, протухший от лицемерия! Лерка плевать хотела на большинство – в отличие от меня… ну, и какое я имею право её осуждать, если я сам не могу быть таким, каким я являюсь на самом деле?»
- Дима, а ты что молчишь? – врезаясь в сумбурные Димкины мысли, до Димки донёсся голос Светусика. – Что, Дима, думаешь ты об отношении Леры к нам?
- Я? Ничего я не думаю… – Димка пожал плечами. – Я думаю, что проблемы здесь нет в принципе… – Димка, так говоря – подбирая слова, вспомнил-подумал, как вчера в разговоре с Зеброй он назвал Лерку «лохушкой»… может быть, он был не прав? – Если Лере нравится телефон… ну, то есть, если Лера ни минуты не может без него обойтись, то… какое нам до дело до всего этого? Это её касается – не нас…
Димка, говоря про телефон, подумал про Расима… в принципе, времени прошло ещё не очень много, и Расим мог запросто находиться в номере у братьев-близнецов… или, может быть, они все вместе пошли в гости к девчонкам из своего класса… но в любом случае Расим должен был вернуться домой – в их номер – раньше, чем Димка, чтобы первым увидеть пролившуюся на постель воду… то есть, Расим должен в любом случае ему, Димке, позвонить – чтобы взять от номера ключ… «а потом приду я, и… сегодня у нас будет  в с ё!»  – подумал Димка, глядя на Светусика – ощущая, как в плавках при мысли о том, что «будет  в с ё»,  привычно возникла сладостная истома…
- Дима! Но разве тебя не напрягает, что все мы Леру постоянно ждём? Или то, что она постоянно ведёт себя не так, как все… тебе это без разницы? – с недоумением проговорила Ленусик, явно не ожидавшая, что Димка выскажется в таком духе.
- Что значит – «напрягает»? – отозвался Димка, одновременно с этим думая, что если член у него сейчас напряжется, встанет-поднимется, то это будет и не вовремя, и не к месту. – Опоздания Леры, быть может, создают кому-то какие-то неудобства, но неудобства эти в любом случае не такие большие, чтобы её, Лерку, вести на эшафот… вот что я думаю, – Димка, подчеркнуто простодушно глядя на Ленусика, бесхитростно улыбнулся; Димке было понятно, зачем все эти «разборки» потребовались  л е н у с и к а м…  ему непонятно было другое – ему непонятно было, зачем на эти «разборки» явилась девушка Петросян и теперь, не проявляя никаких эмоций, весь этот бред слушает… «или она действительно дура… набитая дура, – подумал Димка, – или – наоборот… она тащится от абсурдности ситуации, и тогда получается… тогда получается, что она, Лерка, умнее всех нас, здесь собравшихся… может такое быть?»
- Про эшафот, между прочим, никто ничего не говорил, – Ленусик, не встретив поддержки с Димкиной стороны, обиженно поджала губы.
- Ну, я же образно, – отозвался Димка; «и вообще… я люблю Расика, – подумал Димка, – я люблю его так, как вы никогда не любили… так, как вы никогда не полюбите… ну, и какое мне дело до всего этого? Есть Расик – любимый Расим… и есть – параллельно – все остальные: ленчики, светики, вовчики, толики… какое мне дело до всех остальных?»
Наверное, если б Димка  л е н у с и к о в  поддержал, они с удовольствием поупражнялись бы в словоблудии ещё какое-то время, но… от осуждения девушки эмо Димка увильнул, Серёга с Толиком вообще не проронили ни слова, Вовчик, предложив Лерке покаяться, к сказанному тоже ничего больше не добавил, сама девушка Петросян на всё происходящее не реагировала вовсе, так что Ленусик-Светусик-Маришка, исчерпав небогатый набор своих собственных аргументов, вскоре выдохлись, и – тема была закрыта.
После того, как девушка эмо невозмутимо ушла, заговорили о всякой всячине, и разговор тут же сделался легким, пустым и непринуждённым, – Димка, смеясь, в меру иронизируя, необидно подкалывая то Ленусика, то Светусика, в то же время думал о Расике – о любимом Расике… на исходе был второй час, как Расим пошел в гости к братьям-близнецам, и уже пора было б ему, Расиму, из гостей возвращаться – прибиваться к дому, как говорится; о том, что Расим может снова влипнуть в какую-нибудь историю, как это случилось вчера, Димка не думал – почему-то он был уверен, что сегодня никаких  п о б о ч н ы х  историй быть не может… и хотя по мере того, как время шло, Димка с каждой уползавшей минутой всё больше и больше превращался в одно сплошное ожидание звонка, звонок, тем не менее, прозвучал для Димки совершенно неожиданно, – телефон мелодично запел в кармане джинсов, и Димка, невольно вздрогнув, в следующую секунду изобразил для Ленусика-Светусика-Маришки чуть удивлённое выражение лица… прежде, чем нажимать кнопку ответа, на мониторе извлеченного из кармана телефона Димка увидел лицо улыбающегося Расима… «а на его телефоне – фотка моя, и он сейчас смотрит на меня» – мелькнула у Димки счастливая мысль.
- Да, Расим, – внешне спокойно, деловито-буднично проговорил Димка, прижав монитор телефона к щеке. «Дим, ты где? – донёсся до Димки голос Расика. – Я сейчас домой иду… ну, пацаны уже спать собираются… ты, Дима, дома? Или мне за ключом сейчас надо куда-то зайти?» – Второй вариант, – отозвался Димка. – Я в восемьсот… – Димка назвал номер номера девчонок. – Стукни в дверь – я вынесу ключ. – «Ага, я сейчас!» – донёсся до Димки голос Расика. – Давай! Отбой! – Димка, едва оторвав телефон от щеки, тут же нажал на кнопку завершения связи, чтоб  л е н у с и к и  не успели увидеть-рассмотреть, как счастливо, тепло и светло улыбается Расим на его, Димкином, телефоне… разговор получился сухой, деловой – и по содержанию, и, главное, по интонации голоса, так что Димка, снова пряча телефон в карман, не мог не почувствовать радостного удовлетворения: всё получилось абсолютно естественно! И всё пока шло по плану!
Стук в дверь – негромкий и оттого как будто робкий, неуверенный – раздался буквально через минуту, – проговорив:
- Это ко мне… пацан за ключом пришел, – Димка неспешно поднялся, неторопливо пересёк номер, открыл дверь; Расим стоял за дверью, и выражение лица у него было такое, как будто он готов был в любую секунду улыбнуться – ему, Димке… ну, а кому он мог ещё улыбаться? – На, – Димка протянул ключ. – Не усни смотри… а то буду стоять под дверью – буду тебя будить…
- Мальчик, ты можешь уснуть, – игриво пропела Светусик. – Если Дима тебя не разбудит, он вернётся сюда и переспит у нас…
- Хорошо, – отозвался Расим, интуитивно почувствовав, что в слове «мальчик» нет ничего обидного или, тем более, уничижительного – что словом этим по каким-то своим, гламурным, правилам здесь называют всех парней; на миг устремив взгляд в глубину номера – увидев сидящих в номере старшеклассников, Расим снова посмотрел на Димку, не зная, в шутку сказано или всерьёз про то, что он,  Д и м а,  останется спать у девчонок.
- Делай, что я говорю! – улыбнулся Димка.
- Понял! – Расим, глядя Димке в глаза, энергично кивнул, и улыбка тотчас озарила его симпатичное лицо.
- Интересно, блин, получается… – проговорил Серёга, едва Димка, взглядом проводив Расима, закрыл дверь. – Значит, если Димон, то он «переспит у нас»… – последние три слова, подражая Светусику, Серёга не произнёс, а пропел. – А я?
- А я? – вскинулся Толик.
- А у вас, мальчики, ключик с собой! – улыбнулась Ленусик, грозя «мальчикам» пальчиком. – А ты, Толя… ты вообще молчал бы!
- Это почему, интересно? – Толик удивлённо вскинул брови.
- А потому! Кто назвал Димочкин сон кошмаром? Разве не ты? Мальчики, вы представляете… – Ленусик посмотрела на Серёгу, посмотрела на Вовчика, – Диме сегодня мы приснились, а Толя… он сказал, что это не сон был, а был кошмар… вы представляете?!
- Скотина ты, Толик… – хмыкнул Серёга. – Грубый ты, Толя, реалист… никакой в тебе нет романтики! – Он посмотрел на Димку. – Димон… это правда?
- Ты про что? – отозвался Димка, думая, что сейчас Расим уже вошел, наверное, в номер… вошел – и увидел бутылку с пролившейся на постель водой…
- Ну, что снятся тебе кошмары… правда, что ли?
- Ах ты, коварный! – в один голос заверещали Светусик с Ленусиком, изображая возмущение… 
Так – ни о чём – они протрепались еще минут сорок… и всё это время, участвуя в общем разговоре, Димка неотступно думал о Расиме, точнее, о том,  ч т о  и  к а к  нужно будет говорить, чтоб Расим ни в коем случае не догадался, что разлитая на постели минералка – это результат не недогляда, а результат умысла… всё должно быть естественно! Конечно, наилучшим вариантом было бы, если б Расик сам предложил ему, Димке, переспать вместе – на одной кровати… это было б самым наилучшим вариантом! Ну, а если Расик этого не скажет, тогда он, Димка, сам попросится с Расимом переспать, и… Расим не должен ему отказать – потому что он, Расим, ничего не должен заподозрить! А потом, когда они уже будут лежать рядом, он, Димка, скажет в темноте: «Расик, бывают такие случаи, когда парни, оказавшись в одной постели, играют, балуются друг с другом»… или, может, лучше будет спросить – в шутку поинтересоваться: «Расик, ты когда-нибудь пробовал секс с парнем? Говорят, что прикольно…»… или, может быть… может быть, надо будет просто сказать, что он, Расим, ему, Димке, очень – очень-очень! – нравится, чтобы он, Расим, не подумал, что Димка, пользуясь моментом, хочет его, пацана, банально развести на секс, то есть, используя ситуацию, хочет с ним примитивно потрахаться, поебаться-покайфовать… «а если просто молча прижаться к нему в темноте – нежно обнять его и, не давая ему ничего сказать, тут же жарко, страстно засосать его в губы?» – подумал Димка, с необидной, лёгкой иронией глядя на Светусика – слушая, как Светусик развивает мысль о том, что «надо будет всем нам завтра же предложить Зое Альбертовне сходить на какую-нибудь настоящую дискотеку», потому как «надо же что-то поиметь и для души приятное, а не только шаркаться по музеям всяким да по дворцам»… для него, для Димки, прижать Расима к себе, начать его страстно, с упоением целовать, ласкать и обнимать, было самым естественным вариантом, потому как он, Димка, десятки раз всё это делал в своих жарких мечтах-фантазиях, но в мечтах он был сам себе режиссёром, а теперь было всё реально, и потому нужно было думать не о себе, а нужно было думать о том, как всё это будет воспринять Расим… наконец, подавляя зевоту, Толик проговорил, глядя на Вовчика:
- Что, Вован? Будет двигать до дома? – Толик перевёл взгляд на Серёгу. – Ты, Серый, как? Идёшь домой?
- Ну, а что? – отозвался Серёга. – Девчонки нас у себя оставлять не хотят… Димону, может, что и обломится с барского стола, а нам – шиш с маслом…
- Ой, мальчики! Какие вы… какие вы откровенные! – Ленусик игриво повела глазами. – Нельзя же так напрямую выражать свои тайные желания…
- А какие у нас тайные желания? – Толик, подыгрывая Ленусику, маслянисто прищурился.
- Ой, Толик! Не заставляй нас краснеть… – заулыбалась Светусик, с игривым осуждением качая головой. – У всех у вас на уме только одно… а то мы не знаем, о чём вы думаете при виде красивых девчонок!
- Ну, и о чём же мы думаем? – Толик, подавшись к Светусику, сделал вид, что хочет Светусика обнять.
- Вот об этом и думаете! – радостно воскликнула Светусик, вскакивая с кровати – игриво уворачиваясь от предполагаемых объятий.
«Если её где-нибудь отбарабанят – насильно оттрахают, изнасилуют, сделав это вопреки её воле, не считаясь с её нежеланием, она даже не поймёт, что на секс она спровоцировала сама…» – мелькнула у Димки мысль; парни поднялись, чтоб уходить, и Димка поднялся вместе с парнями – уходить тоже.
- Мальчики, завтра вы нам расскажете, кому что снилось… запоминайте свои сны! – Ленусик-Светусик-Маришка проводили парней до двери.
- Блин, дались им эти сны! – озадаченно хмыкнул Толик, когда дверь за ними закрылась. – Димон, тебе правда, что ли, они снились.
- Кто? Кошмары? – засмеялся Димка. – Если девчонкам хочется, чтоб они кому-то приснились, то… мне что – трудно им это сказать, чтоб доставить им удовольствие? От меня не убудет, а им приятно…
- Понял! – рассмеялся Толик. – Завтра я им тоже скажу, что они мне приснились… Светка, бля, сама лезет на кукан – сама просится на шишку… засадить бы ей между ног – по самые помидоры! – Толик, парень простой, с чувством говоря это, автоматически то ли помял, то ли поправил через джинсы член.
- Засади! – иронично хмыкнул Димка, от которого не ускользнуло это непроизвольное, непреднамеренное и потому совершенно естественное движение Толиковой руки.
- А что – ты думаешь, она не даст? – Толик посмотрел на Димку вопросительно; Димка не только в классе, а во всей школе считался бабником и  з н а т о к о м  амурных дел.
- Думаю, не даст, – отозвался Димка. – Из них всё это прёт пока лишь на словах, и нужно ещё какое-то время, чтоб они мозгами созрели для секса реального… а там – кто их знает… пробуй, Толя! – Димка весело рассмеялся; Толик был парень простой, совершенно не склонный к рефлексии, и потому при  п р а в и л ь н о м  подходе он мог бы с таким же успехом захотеть попробовать с парнем… а впрочем, при  п р а в и л ь н о м  подходе кто из нормальных парней от этого откажется? – Пробуй! – повторил Димка. – Во всяком случае, под лежачий камень вода не течёт…
- Это точно! – согласился Толик, вновь, сам того не замечая, непроизвольно трогая через джинсы член.
Парни были на своём этаже – им было по коридору направо, а Димке было налево, и Димка, хлопнув ладонью по протянутым ладоням Толика-Вовчика-Серёги – говоря «до завтра!», повернул налево, – Димка упруго, уверенно зашагал в сторону лифта, чувствуя, как от предвкушения начинающихся событий у него чуть тревожно и вместе с тем сладостно защемило на сердце… «Быть, как все… а вот хуй вам, девочки!» – весело подумал Димка, входя в лифт; теперь ошибаться  б ы л о  н е  н у ж н о,  и Димка на миг задержал палец над цифрой «9», мысленно фиксируя, что он жмёт на кнопку своего этажа. – «Быть как все… как же, разогнался! Нужно быть овцой, чтобы быть – как все… будьте сами – как все! А я буду таким, каким быть хочу я… и не нужно меня, бля, встраивать ни в какие ваши ряды, ни в какие ваши шеренги!» Это была уже формирующаяся позиции, и позиция эта касалась не только секса, а позиция эта формировалась, принимала внятные очертания применительно ко всей жизни, – Димка, неглупый парень, вынужденный скрывать свою любовь, потому что какие-то ненавидящие любовь и счастье  к о з л ы  сумели перевернуть в сознании людей всё с ног на голову, не столько знал, сколько интуитивно чувствовал, что  о в ц а м,  с готовностью потребляющим то, что подсовывают им лукавые манипуляторы, конечно же, жить намного легче, но эта лёгкость, порождаемая отсутствием собственных мозгов, вызывала у Димки скрытое презрение, а потому… «хуй вам, девочки!» – весело подумал Димка, выходя из лифта.
На этаже никакого не было; Димка достал телефон, в адресной книге щелкнул пальцем по слову «Расим» и, пока шел вызов, несколько минут жадно смотрел на возникшее фото улыбающегося Расика… блин, до чего ж это было кайфово – просто смотреть… да, просто смотреть на фотку того, кого любишь!
- Да, Дима, – раздался голос Расима.
- Ещё не уснул? – проговорил Димка, поднеся телефон к лицу – прижимая лицо Расима к щеке.
- Нет, – отозвался Расим, и Димке показалось, что голос у Расима какой-то неуверенный, или, сказать точнее, растерянный… да, голос был скорее растерянный – словно Димка звонком своим застал Расима врасплох.
- Я буду через минуту… не спи! – спокойно проговорил Димка, одновременно с этим подумав, что растерянность Расима, очевидно, вызвана пролитой на постели водой… «всё, теперь нужно быть максимально естественным… главное – не переиграть!» – подумал Димка, пряча телефон в карман.
Расим открыл дверь сразу же, едва Димка коснулся двери костяшками пальцев, – чуткость Димку не обманула: вид у Расима действительно был растерянный… и растерянный, и вместе с тем словно виноватый – как будто он, Расим, что-то натворил, и теперь ему в этом надо признаваться.
- Что случилось? – быстро проговорил Димка, стирая с лица улыбку – делая взгляд, устремлённый на Расима, вопрошающе встревоженным; вид у Расима действительно был такой, что не отреагировать на выражение его лица было никак невозможно.
- Дима, вода… – проговорил Расим, отходя в сторону – пропуская Димку в номер.
- Какая вода? – не сводя с Расима ничего не понимающего взгляда, Димка вошел в номер, отводя руку назад – закрывая за собой дверь.
- Я пришел… вошел я, а свет горит… ну, и я сразу заметил: на кровати твоей бутылка лежит, и одеяло потемнело… ну, то есть мокрое пятно на одеяле – из бутылки вода на кровать пролилась… почти вся вылилась… – чуть сбивчиво проговорил Расим, виновато глядя Димке в глаза. – Почти вся вода на постель вылилась… – повторил Расим, глядя так, как будто это он, Расим, был виноват в том, что случилось.
Димка, устремив недоумевающий взгляд на свою кровать, торопливо пересёк номер… действительно, его постель была мокрая: одеяло было сдвинуто к стенке, и на простыне сыро серело достаточно приличное пятно…
- Блин! – проговорил Димка, не глядя на Расима; он произнёс это вполголоса, как если бы он вслух это подумал: он сказал это сам себе, выражая голосом и досаду, и явную растерянность, и даже едва уловимую злость на себя самого… ну, а как ещё он мог реагировать? Время – спать, а у него… у него – мокрая постель!
- Я сдвинул одеяло… – словно оправдываясь, проговорил Расим. – Ну, чтоб высыхало…
Димка, ничего не отвечая, приложил ладонь к пятну – простыня была сырая, неприятно холодная… В принципе, пояснять-объяснять Расиму ничего было не надо – всё было понятно и так: он, Димка, торопясь к девчонкам, снова поставил бутылку на кровать, снова сделал это машинально… и вот – результат! Расим уже видел, как у него, у Димки, это бывает… и, тем не менее, поясняя случившееся не столько Расиму, сколько себе самому, Димка медленно проговорил:
- Значит, я выпил воды перед уходом, и… получается, что бутылку я опять, не думая, поставил на кровать… так, что ли, было? – Димка вопросительно посмотрел на Расима, словно ища у него подтверждение своей догадке.
- Ну, я тоже так подумал… тоже так решил, – Расим, соглашаясь, кивнул головой. – Когда торопишься или делаешь что-то машинально, не всегда думаешь, что делаешь…
- Ну… а что делать теперь? – медленно проговорил Димка, и снова он проговорил это так, что было непонятно, у кого он это спрашивает – у Расима или у себя? – Как теперь спать – на мокрой кровати?
Расим не отозвался: во-первых,  Д и м а  спрашивал это не у него, а спрашивал это скорее сам у себя, то есть вслух размышлял-думал, а во вторых, Расим ничего не мог посоветовать, потому как он, Расим, не знал, что  Д и м е  теперь делать… ситуация была глупая, вид у  Д и м ы  был явно растерянный, а он, Расим, ничем не мог  Д и м е  помочь – ничего не мог посоветовать… и Димка, растерянно помолчав несколько секунд – словно думая-размышляя, как теперь ему быть, сделал взгляд, устремлённый на Расима, вопрошающе осмысленным, – Димка вопросительно посмотрел на стоящего рядом Расима:
- Расик… – назвав Расима по имени, Димка снова умолк… он замолчал, то ли споткнувшись о собственную мысль, то ли проверяя возникшую у него мысль на предмет её реальной осуществимости.
- Что? – живо отозвался Расим, вопросительно впившись глазами в глаза Димкины… ему, Расиму, так хотелось  Д и м е  помочь, что он готов был сделать для него, для  Д и м ы,  всё что угодно… но в этом «всё что угодно» был не трезвый просчет всевозможных вариантов посильной помощи, а было желание исключительно эмоциональное, абсолютно искреннее, то есть готовность Расима сделать «что угодно» была не прагматичной, не рациональной, а душевной, идущей от ощущения  Д и м ы  как друга – друга, которому надо помочь… вот что было в отклике Расима! – Дим, что ты хочешь? – повторил Расим.
- Расик, может быть… я вот что подумал: давай, я пересплю эту ночь с тобой… ну, то есть, вместе переспим – на одной кровати… можно так сделать?
Димка проговорил всё это так, как если б он сам не до конца был уверен в предлагаемом им варианте, и вместе с тем в Димкином голосе, в его вопрошающе устремлённом на Расима взгляде было ощущение того, что то, что он предлагает, есть единственно правильный, единственно возможный вариант в сложившейся ситуации… он, Димка, не заявил категорично: «переспим на одной кровати» или «я пересплю с тобой», а спросил у Расима: «можно так сделать?»… вот как всё это прозвучало – и на словах, и во взгляде, и в интонации голоса!
- Ну… можно… – глядя Димке в глаза, неуверенно отозвался Расим, и от Димки не ускользнула на мгновение возникшая растерянность Расима: он, Расим, явно не думал – никак не предполагал, что у возникшей проблемы может быть  т а к о е  решение… и в то же время предложенный  Д и м о й  вариант был вполне логичным, совершенно приемлемым, абсолютно естественным… почему он, Расим, не мог потесниться в сложившейся ситуации? – Можно, – повторил Расим, тут же справившись с секундным замешательством; теперь голос его прозвучал вполне уверенно: можно… а почему нельзя?
- Расик, потеснимся как-нибудь… да? – словно оправдываясь и вместе с тем как бы извиняясь за то, что так всё получилось, проговорил Димка, внутренне ликуя, что всё  п р е д в а р и т е л ь н о е  сложилось как нельзя лучше – и естественно, и быстро… пока всё развивалось так, как он, Димка, предполагал – как он планировал. – Разве мы не друзья? – Димка, глядя на Расима, улыбнулся, с трудом скрывая распирающую душу нежность.
- Друзья, – отозвался Расим, и в ответной улыбке Расима было столько тёплой, искренней признательности, что у Димки на миг перехватило дыхание… он, Расим, стоял рядом – единственный, любимый, ни с кем не сравнимый, ни на кого не похожий, и Димка в свои шестнадцать лет любил этого парня так, что у него, у десятиклассника Димки, перехватывало дыхание – любовь, нежность, желание, страсть огнём распирали Димкину грудь… «друзья» – проговорил Расим, внутренне ликуя, что  Д и м а  сам произнёс это слово, сам об этом сказал… конечно, они друзья!
- Тогда, Расик, делаем так… – деловито проговорил Димка, не глядя на Расима – доставая из кармана телефон. – Я сейчас сменю музон у себя в будильнике… уберу те бравые позывные, от которых ты поймал утром нестандартный кайф… – Димка улыбнулся, – а ты в душ пока сходишь… потом я схожу, и – будем размещаться… согласен?
- Согласен! – не задумываясь, отозвался Расим; теперь они были  д р у з ь я,  и Расим был согласен на всё… во всяком случае, он, Расим, так искренне полагал – так думал!
Расим скрылся в ванной, и Димка с наслаждением сжал, стиснул через джинсы напряженно твёрдый член… неужели сейчас всё сбудется – будет то, о чём он, Димка, так страстно мечтал, о чем грезил и фантазировал? Димке верилось и не верилось, что всё сейчас сбудется, всё сейчас будет, – в душе Димки пылала страсть, в теле его бушевало желание… его, Димку, в буквальном смысле распирало от нетерпения! Расик… любимый Расик сейчас будет с ним – не в мечтах, а в реале, и он, Димка, будет целовать его, ласкать, обнимать… неужели всё это будет? Будет… всё сейчас будет! Сердце у Димки нетерпеливо стучало – учащенно билось от предвкушения… «пятое время года» – подумал Димка, уже нисколько не удивляясь, что эти слова снова возникли, всплыли в его голове: пятое время года – это время любви, и нет никакой разницы, осень это или весна… за окном была осень, а в душе у Димки была весна: они будут любить друг друга, и это будет сейчас… 
- Дим, я всё… – Расим, улыбаясь, вышел из ванной комнаты. – Ты где будешь спать? У стенки или с краю?
Димка скользнул по Расиму мимолётным взглядом, – Расим был в других трусах… трусы были короткие и в то же время свободные – словно расклешенные… на стройном Расиме трусы были похожи на короткую юбочку, – у Димки снова перехватило дыхание… Расик был обворожительно красив – красив был не только улыбающимся лицом, а красив был всей своей юной мальчишеской статью… «пятое время года… – подумал Димка, на мгновение залюбовавшись вышедшим из ванной Расимом, – я сегодня от счастья сойду с ума… пятое время года – время сходящих с ума от любви…»
- Это ж кровать не моя, а твоя – ты, Расик, хозяин… как ты решишь, так и будет, – с улыбкой отозвался Димка. – Давай… ложись! Я сейчас быстро… – последние слова, сам того не замечая, Димка произнёс так, как если б они оба понимали,  ч т о  сейчас будет.
Димка скрылся в ванной, и Расим, откинув одеяло в сторону, с наслаждением рухнул на постель, предусмотрительно переложив Димкину подушку на свою кровать – подготовив для  Д и м ы  место… он, Расим, еще ни о чём не догадывался – он ничего не чувствовал, ничего не предполагал, и вместе с тем какое-то смутное, неясное, невнятное томление разлилось по его юному телу, – мысль о том, что они –  Д и м а  и он – будут спать вместе, в одной кровати, Расима приятно тревожила… приятность эта не осознавалась Расимом как предвкушение возможного  т е м а т и ч е с к о г о  контакта в постели, – приятность была в том, что они  д р у з ь я,  и они будут спать вместе… конечно, это может быть немного неудобным в том смысле, что кто-то из них, к примеру, во сне станет брыкаться, но это неудобство было ничтожно по сравнению с ощущением, что они друзья и они вместе… «я буду спать у стенки, если  Д и м е  всё равно, где спать… у стенки лучше» – по-детски эгоистично подумал Расим, прижимаясь к стене – невольно прислушиваясь к шуму воды, доносившемуся из ванной комнаты… Вода теплом струилась по телу – бежала по плечам, по груди, по животу, по бёдрам, по ягодицам, по ногам, – Димка стоял под душем с вздыбленным, сочно залупившимся членом, закрыв глаза, не делая никаких движений; лицо Димка поднял вверх – по лицу били тёплые струйки, отчего Димка невольно морщился, – предвкушение кайфа плавилось в теле, как плавится лава в печи мартена… прикосновения к члену отзывались невольной вибрацией судорожно сжимающихся мышц ануса, и, тем не менее, Димка еще раз намылил член, пальцем водя по кругу в районе сдвинутой крайней плоти, затем, раздвинув ноги, мыльной ладонью раз и другой провел по промежности, мыльными пальцами, чуть присев, потёр-потрогал туго стиснутое отверстие входа… «интересно… это всем пацанам приятно, когда они подмывают своё очко, или только у меня у одного такое ощущение?» – подумал Димка, снимая со стены гибкий шланг распылителя… что ещё нужно было сделать? Зубы были почищены, член был тщательно вымыт, попа была тоже тщательно подмыта… всё! Димка, выключив воду, начал медленно вытираться, пытаясь продумать свои дальнейшие действия, но сейчас, когда до любви оставались считанные минуты, ничего внятного в голове не возникало, слова, которые нужно будет говорить в постели, во фразы не складывались… и Димка, решив, что всё это он сообразит по ходу действия, нетерпеливо потянулся за трусами: «Расик…» – едва слышно прошептал Димка, изнемогая от нежности… Расик – любимый Расим – ждал его, Димку, в постели!
Димка вышел из ванной, держа перед собой перекинутый через руку банный полотенец – пряча таким образом оттопыренные, колом бугрящиеся трусы.
- Всё, Расик? Я выключаю свет? – проговорил Димка, глядя на Расима, лежащего у стены; в номере было тепло, и потому Расим укрылся одеялом всего лишь до пояса, точнее, он укрылся лишь половиной одеяла, вторую половину и постели, и одеяла предусмотрительно оставив для Димки.
- Да, выключай, – отозвался Расим и тут же, невольно улыбаясь, объявил-добавил: – Дима, ты будешь спать с краю… согласен?
- Без вопросов! – отозвался Димка; повернувшись к Расиму спиной; Димка сделал шаг к двери – к выключателю; свет погас. – Ну, блин… ничего не вижу! – проговорил Димка, укладывая напряженно твёрдый член вдоль живота – прижимая головку члена к животу широкой резинкой трусов.
- Иди на мой голос, – проговорил в темноте Расим, вспомнив, как вчера ему точно так же говорил Димка. – Дима, я здесь… приём!
- Слышу. Иду. Приём! – отозвался Димка.
- Курс на меня. Приём! – засмеялся Расим.
- Понял. Иду по курсу. Приём! – вслед за Расимом рассмеялся Димка, приблизившись к кроватям, Димка наугад бросил ненужное полотенце в сторону своей кровати – отбросил полотенце на кровать.
- Долго идёте… пора уже быть на базе. Приём! – дурачась, вновь рассмеялся Расим.
- К базе подошел. База к приёму готова? – Димка, скрестив на животе руки – прикрывая таким образом бугрящиеся плавки, замер у кровати Расима.
- База давно готова! – бодро отозвался Расим. – Ваша подушка уже на базе!
- Понял! Спасибо за связь. Отбой! – дурачась, рассмеялся Димка, готовый расцеловать Расима за его и своё дурачество…
Сердце у Димки предвкушающе билось, учащенно стучало в груди; он стоял перед кроватью Расима, смотрел на смутно видимый силуэт лежащего у стены парня, и снова у него, у Димки, возникла шальная мысль: отбросить в сторону все уловки, все  п р е д в а р и т е л ь н ы е  шаги, все объясняющие что-то слова, и просто… просто, ничего не говоря, ничего не объясняя, повалиться на Расима, прижаться к нему всем телом, обнять его, вдавиться в него напряженно гудящем членом… и – целовать его, целовать, целовать… что может быть на свете естественнее любви – самого прекрасного человеческого чувства?! Целовать любимого – ласкать его, обнимать, ощущать его всем своим телом, всей душой… для него, для Димки, это было так же естественно, как естественно было дышать… а для Расика? Ах, как было б всё просто – и просто, и естественно – если б когда-то какие-то драные  к о з л ы  не извратили б любовь своими сраными комплексами… или, может быть, то были вовсе не комплексы, а жажда тотальной, неограниченной власти над мыслями и чувствами людей, над их душами? Ведь это ж надо было неплохо постараться, чтоб впердолить извращенные представления о любви целым поколениям – целому миру… впрочем, сейчас Димку меньше всего волновал «целый мир», – понимая, что теперь, когда обстоятельства сложились максимально благоприятно, практически всё зависит от него одного и ни от кого больше, Димка тут же отбросил мысль о каком-либо форсировании событий: любое форсирование было непредсказуемо, и потому рисковать не стоило…
- Приземляюсь, – проговорил Димка, садясь на край постели.
- Прикровативаюсь, – весело поправил Расим, ещё больше отодвигаясь к стенке – чтобы другу  Д и м е  было больше места, чтобы было удобней.
- Припостелился, – рассмеялся Димка, вытягиваясь в полный рост.
- Классный я навигатор? – Расим, сам того не замечая, невольно подался всем телом вперёд – по направлению к Димке.
- Обалденный! – выдохнул Димка, поворачиваясь набок – к Расику лицом.
Расим лежал на расстоянии чуть вытянутой вперёд руки… где-то в это время было утро, и люди просыпались, завтракали, шли по своим делам… где-то был вечер, и люди, наоборот, торопились домой… где-то было в это время жарко – там было вечное, нескончаемое лето… а где-то, наоборот, была никогда не прекращающаяся зима… где-то кто-то в эти самые минуты летел на самолёте, или плыл на океанском пароходе, или ехал в поезде, в троллейбусе, в автобусе… где-то кто-то в это время воевал, и там раздавались звуки выстрелов… где-то парни спали в казармах, а где-то наоборот, парни маршировали, или бежали кросс, или несли караульную службу… где-то – на разных континентах – в эти самые минуты говорящие на разных языках подростки сладострастно тискали свои напряженные члены, задыхаясь от юного удовольствия… а где-то – на тех же самых материках – другие подростки в это самое время сидели за партами в школьных классах, или долбили девчонок, или трахались с пацанами… где-то мужчины любили женщин, а где-то мужчины любили мужчин – неисчислимое число людей в эти самые минуты, тяжело дыша, обливаясь потом, содрогались от наслаждения… и в это же самое время два парня лежали на одной кровати в номере гостиницы: был уже поздний вечер, и в номере был погашен свет, и один парень безумно любил другого, не зная, как в этом признаться, а другой в это самое время был вполне счастлив ощущением возникшей между ними дружбы, ещё не зная, что эта дружба есть та же самая любовь, – Расим лежал на расстоянии чуть вытянутой вперёд руки, так что Димке оставалось лишь протянуть свою руку в сторону Расима, но Димка этого не делал – он, Димка, медлил, боясь одним неверным движением совершить непоправимое…
- Расик, ты спать хочешь? – прошептал Димка, чуть придвигаясь к Расиму.
- Нет, – отозвался Расим. – А ты?
- Я тоже не хочу… тебе не холодно? – Димка протянул вперёд руку, и пальцы его прикоснулись к груди Расима… в принципе, они лежали достаточно близко друг к другу, так что, может быть, Димка руку вовсе не протягивал умышленно, а просто рукой невзначай двинул, и пальцы его совершенно случайно коснулись груди Расима… кто знает!
- Нет… нормально. А тебе? – отозвался Расим, почувствовав, как Димка тронул пальцами его сосок.
- Ну… тоже нормально, – прошептал Димка. – Хотя… можно было бы чуть согреться… ты занимаешься спортом?
- Нет, – прошептал Расик, ощущая, как  Д и м а  словно машинально, словно невзначай подушечкой указательного пальца теребит твердеющий пупырышек его соска. – Я, когда учился не здесь, год занимался плаванием… а здесь, в школе, бассейна нет…
- Ну, можно же узнать… может, есть такая секция в городе… наверняка есть! Нужно просто узнать… – Димка, говоря это, выпрямил пальцы, и пупырышек соска в тот же миг оказался под его ладонью, точнее между средним и указательным пальцами. – А ты где-то участвовал? Ну, были у вас какие-то соревнования… или сам для себе плавал?
- Нет, почему… были всякие соревнования, – отозвался Расик… то, что делал лежащий рядом  Д и м а,  было приятно, и в то же время это было немного странно – как будто  Д и м а  его, Расима, ненавязчиво ласкал. – В прошлом году у меня было третье место в городских соревнованиях – в моей возрастной группе… – проговорил Расим, пытаясь сообразить, что всё это может значить.
- Третье? – переспросил Димка, и ладонь его, оставив сосок в покое, чуть сместилась по центру вдоль живота, одновременно с этим делая медленное, словно машинальное – ничего не значащее – поглаживание.
- Третье, – отозвался Расим, чувствуя, как у него, у Расима, от Димкиных прикосновений вдруг начал медленно, приятно напрягаться в трусах член… сердце у Расима учащенно забилось: он не знал, что думать – как всё это воспринимать, как на это на всё реагировать…
- А сколько всего было человек? Ну, в твоей возрастной группе… – Димка, говоря это, снова едва заметно подался всем телом вперёд, одновременно с этим чуть сдвигая, перемещая ладонь по животу Расима книзу. 
- Не помню… человек двадцать… из разных школ… – отозвался Расим, думая не о том, что он говорит, а о том, что он чувствует… то, что делал лежащий рядом  Д и м а,  было приятно – член у него, у Расима, помимо воли напрягся, сам по себе затвердел, наполнившись сладко саднящим, щекотливым зудом, и вместе с тем то, что делал  Д и м а,  было похоже на то, как будто… «он меня трогает – как девчонку» – в смятении подумал Расим, не зная, что ему надо предпринимать; сердце от внезапно возникшей догадки застучало, забилось в груди Расима ещё сильнее… разве так можно?! Ну, то есть… так – как с девчонкой… «мы же друзья!» – растерянно подумал Расим, ощущая на животе горячую Димкину ладонь…
- Ну, если третье место… из двадцати участников – третье место… то это же, Расик, хорошо! Хорошо… – горячо прошептал Димка, одновременно с этим снова смещая – перемещая – ладонь ближе к трусам…
Теперь ладонь была совсем близко от трусов – от колом напрягшегося, невидимо оттопырившего трусы члена… Расим почувствовал, как Димка медленно утопил, углубил подушечку мизинца в ямку пупка, и… делать вид дальше, что ничего под одеялом не происходит, что он, Расим, ничего не чувствует, было уже никак нельзя, и Расим ладонь руки своей торопливо прижал к животу чуть ниже ладони Димкиной, преграждая таким образом Димке путь к трусам… или – в трусы… причем, они уже лежали так близко, что Расим, поспешно двигая рукой, совершенно непроизвольно коснулся Димки ниже пояса, на миг ощутив сквозь ткань Димкиных трусов окаменевшую твёрдость… «у него тоже… тоже стоит!» – чуть ошарашено подумал Расим, и… у Расима вдруг возникло совершенно внятное ощущение совершающегося  п р е д а т е л ь с т в а:  он, Расим, думал, что они стали друзьями… или в скором времени станут друзьями – настоящими друзьями, а теперь вдруг выясняется, что  Д и м а… что  Д и м а  хочет его… просто хочет… хочет – как девчонку… разве это не самое настоящее предательство?
- Дима… – глухо проговорил Расим, и в его голосе Димка отчетливо услышал растерянность и недоумение… именно это было в голосе любимого Расика, и ещё в его голосе Димке почудилось осуждение. – Ты сейчас делаешь нехорошо…
Сердце у Димки сжалось… сердце на миг остановилось – и от тех слов, что Расим произнёс, и от той интонации, с какой эти слова были сказаны… вот он, тот миг невозврата назад, которого он, Димка, боялся больше всего! Миг невозврата… но разве Расим был прав, так говоря?! «Ты сейчас делаешь нехорошо»… это сказал не Расим – это устами Расима сказали те грёбаные, те чмошные  к о з л ы,  которые когда-то, движимые мутными помыслами, лукаво решили, что можно любовь поделить на «хорошую» и «плохую»… ах, пидарасы – гнусные ущербные пиндосы! Как же они, суки, должны были ненавидеть тех, кто хотел быть счастливым! «Нехорошо»… разве он, Расим, сказал это слово?! Нет… тысячу раз «нет»! Это в Расиме, ничего не знающем о любви, но уже считающем, что  э т о  «нехорошо», говорили они, суки позорные, извратившие представления о самом прекрасном чувстве…
- Что я делаю нехорошо? – глухо проговорил Димка, внутренне удивляясь тому спокойствию, с каким прозвучали в темноте его слова.
- То, что ты хочешь… – отозвался Расим, и тут же, едва это проговорив, он подумал, что, может быть, он ошибается… может быть, у  Д и м ы  вовсе нет тех намерений, о которых он, Расим, так скоропалительно подумал – которые он заподозрил в  Д и м и н о м  поведении? И тут же Расим подумал, что у Димки член, до которого он только что случайно дотронулся, твёрдо напряжен – член у  Д и м ы  стоит, член возбуждён… плюс эта рука, которая, продвигаясь вдоль живота, подобралась уже почти к самым трусам – к возбужденному, сладко затвердевшему члену самого Расима… «то, что ты хочешь» – ответил-сказал он  Д и м е,  в то время как у него… у него у самого трусы вздыбились, натянулись-взбугрились под одеялом сладостным колом!
- А что я хочу? – не меняя интонации, так же глухо и так же спокойно проговорил Димка, невольно шевельнув лежащей у Расима на животе ладонью, и Расиму вдруг показалось… ему почудилось, что рука  Д и м ы  и голос его никак не связаны – что  Д и м а  сам не знает… или, может быть, сам не понимает, что и как рука его делает… но разве такое может быть? Спокойный тон, каким Димка спрашивал – задавал свои вопросы, явно сбивал Расима с толку…
А между тем, Димка на какой-то миг просто – элементарно! – растерялся… Оказавшись с Расимом в одном номере гостиницы – восприняв это как офигенный  ш а н с  превратить свою безответную «любовь на расстоянии» в любовь реальную, Димка, в принципе, допускал такой вариант, когда Расим в первый момент может не понять его, не воспримет его чувства всерьёз, испугается или даже, не задумавшись, оттолкнёт его, подчиняясь ещё не утратившим силу представлениям о любви парней как о чём-то зазорном, постыдном и неестественном, и потому он, Димка, с первой же минуты их пребывания вместе стал уповать на  е с т е с т в е н н о е  развитие событий – чтоб Расим хотя бы отчасти, хотя бы чуть-чуть был готов к его, Димкиному, признанию, – короче, Димка не мог не учитывать тот факт, что в реале все может оказаться не так просто, как об этом на разных сайтах пишут в своих откровенных историях парни, не встречающие преград… но то были сплошь взрослые парни – им было по двадцать лет и более; у них уже был, наверное, немалый любовный опыт, а Димке было только шестнадцать, и это была его первая, страстная, упоительная любовь, переживаемая им втайне от возлюбленного, а потому, не имея опыта любовных отношений, Димка вполне закономерно опасался, что что-то у него, не имеющего опыта, может не получиться… и вместе с тем – в то же самое время! – за два месяца своей не убывающей, а лишь нарастающей любви Димка настолько слился с мыслью о Расиме как о возлюбленном, а в своих страстных грёзах, в своих мечтах-фантазиях, неизменно заканчивавшихся сладостными оргазмами, он настолько проникновенно и ярко воображал сцены их ничем и никем не ограниченной взаимной страсти, что, когда они оказались проживающими вместе, в одном номере гостинице, он, влюблённый Димка, на волне своей страсти, своей неизбывной любви поневоле решил, что Расим в своих чувствах ответных будет так же отзывчив, как отзывчив он был в его, Димкиных, сладких грёзах… и когда всё начало складываться как нельзя лучше – когда вмиг возникло взаимопонимание, простота и естественность в общении, ненапряжность в отношениях, когда вспыхнула и стала расти симпатия к нему, к Димке, со стороны Расима – он, Димка, окончательно уверился в том, что никаких  о с е ч е к,  никаких препятствий на пути к реально взаимной любви возникнуть уже никак не должно, а потому – оставалось лишь ненавязчиво создать, смоделировать ситуацию, в которой можно было бы открыть Расиму свои подлинный чувства… тут-то и возникла – удачно возникла! – идея со случайно пролитой на постель минеральной водой… и ведь как обалденно, как всё классно получилось! Изнемогая от любви, Димка самым естественным образом оказался в постели Расима – они стали о чём-то говорить… он, Димка, как бы машинально тронул сосок Расима – стал нежно, ненавязчиво теребить его пальцами, чувствуя, как сосок стремительно затвердевает от этой ласки, от чувственного соприкосновения с пальцами… Расик лежал, не возражая, и рука Димкина медленно двинулась вниз, устремляясь к желанному члену Расима, как вдруг: «ты сейчас делаешь нехорошо – то, что ты хочешь»… словно в знойный день на него, на Димку, одномоментно вылили, опрокинули ушат ледяной воды! Это было уже почти неожидаемо, и – Димка внезапно почувствовал себя совершенно растерянным, не зная, как ему нужно реагировать на прозвучавшие слова… потому и спросил он – «а что я хочу?» – голосом, на миг лишившимся всяких эмоций…
- Дима… ты будто сам не знаешь, что ты делаешь – что ты хочешь… – проговорил Расим, и в его голосе Димка уловил лёгкий укор… он, Расик, сказал это так, как будто не Димка, а он, Расик, был старше: «Дима… ты будто сам не знаешь…»
- Не знаю… скажи! – тихо и, может, потому как-то странно смиренно – покорно – отозвался Димка.
- Ты знаешь сам… – произнёс Расим, на секунду запнувшись, и в голосе Расима Димка не услышал, не уловил уверенности… не было в голосе Расима уличающей – обличающей – правоты!
- Нет, я не знаю! – упрямо проговорил Димка; Расим, преградив путь Димкиной руке, почему-то не столкнул, не сбросил Димкину руку со своего живота, и он, Димка, по-прежнему ощущал всей ладонью, прижатой к животу Расима, шелковистую упругость тёплой кожи. – Скажи… скажи мне, Расик, что я делал сейчас нехорошее!
- Ты сейчас делаешь… делал так… – начал Расим и, не договорив, умолк, словно не зная, надо ли говорить дальше… сердце у Расима колотилось, лицо в темноте невидимо пылало.
- Ну… как я сейчас делал? – глухо проговорил Димка, внутренне готовый услышать от Расима любое обвинение.
- Ты делал так, как это делают парни с девчонками… – выдохнул Расим, невольно злясь на себя за то, что он вынужден  э т о  произносить… «неужели  Д и м а  не понимает сам?!» – подумал Расим, чувствуя на своём животе тёплую Димкину ладонь. – А я… я не девчонка! Зачем ты так делал? Я думал, ты друг… – в последних словах Расима совершенно отчетливо прозвучала нескрываемая мальчишеская обида.
- Какая девчонка… Расик, о чём ты?! – Димка, задохнувшись от нежности, разорвавшей сердце, в невольном порыве подался к Расиму всем телом, и… в то же мгновение Димка ощутил, как ему в пах несгибаемо упёрся твёрдый, напряженно торчащий член лежащего на боку Расика. – При чём здесь девчонка, Расик?! Мы парни, и я… ты подумал сейчас, что я… я хочу тебя обидеть?! Да?! Ты это подумал?! Это?! – Димка, ощущая через трусы возбуждённый член Расима, горячо выдыхал слово за словом, и теперь в его голосе была совершенно другая интонация – Димка говорил жарко, порывисто, спотыкаясь о паузы, почти не думая, и оттого его искренность была ещё убедительнее, ещё неопровержимее; не в силах сдержать себя, Димка придвинулся к Расиму почти вплотную, одновременно с этим скользнув ладонью по пояснице лежащего на боку парня, словно желая его таким образом притянуть, прижать к себе… любовь бушевала в словах Димки, и страсть полыхала в его движениях. – Какой ты дурак… Расик… какой ты дурак! – Димка произнёс, проговорил-выдохнул слово «дурак» с такой рвущейся изнутри нежностью, что слово это, грубое само по себе, прозвучало у Димки почти как невольное признание в любви. – Мы парни, и я любого… любого сотру в порошок, кто только захочет… кто только подумает тебя обидеть! «Девчонка»… при чём здесь девчонка, Расик?! Мы парни… мы парни, и мы друзья… мы друзья с тобой, Расик! Разве нам сейчас плохо?
«Мы друзья с тобой, Расик!» – полыхнули Димкины слова – слова  Д и м ы  – в сознании Расима, и Расим почувствовал, как старшеклассник  Д и м а,  плотно прижавшись к нему всем телом, страстно вдавил свой твёрдо выпирающий возбуждённый член в член его, такой же твёрдый и возбуждённый… члены у них у обоих стояли… стояли несгибаемо – как каменные! Друзья… «но разве друзья так делают?» – в смятении подумал Расим, не зная, как ему реагировать на столь неожиданный поворот в их отношениях… жаркий напор Димкиных слов, жар его страстью пылающего горячего тела невольно передались Расиму, и Расим почувствовал, как по телу его сладостным возбуждением прокатилась волна удовольствия… «разве нам сейчас плохо?» – догнали Расима Димкины слова… «а разве так можно – разве это не стыдно, не позорно?» – подумал Расим, вопреки возникшим в голове словам ощущая стремительно нарастающее во всём теле чувство сладостного, необъяснимого удовольствия… впрочем, удовольствие это, совершенно естественное, абсолютно нормальное и вполне объяснимое, необъяснимо было для Расика – необъяснимо в том смысле, что оба они… оба они, он и  Д и м а,  парни…  удовольствие – это когда парень с девчонкой, а они оба парни, и… удовольствие?!. Расиму вдруг вспомнилось, что в той школе, когда он учился, был  т о ж е  случай –  п о х о ж и й  случай: двое парней-старшеклассников на протяжении полугода регулярно насиловали – трахали – пацана из седьмого класса… ну, то есть, в неделю по два-три раза, а то и чаще, после уроков они уводили его к себе домой и, пока родители были на работе, делали с ним всё то, что делают парни в постели с девчонкой, – сам Расик учился тогда в пятом классе, и потому подробности той истории, наделавшей много шума в школе, он, естественно, позабыл… говорили, кажется, что никто того пацана не насиловал, не принуждал это делать – что пацан-семиклассник сам ходил к старшеклассникам домой, потому что ему это всё вроде как нравилось самому, и он сам… он сам всего этого хотел – всё делал совершенно добровольно… но вот что Расим, ощущающий нарастающую сладость во всём теле от соприкосновения с телом  Д и м ы, теперь вспомнил совершенно отчетливо, так это то, что парней за  т а к о е  потом судили: когда история эта всплыла наружу, был суд, на котором парням-старшеклассникам дали по несколько лет тюремного заключения… а пацан-семиклассник потом из их школы исчез – никто не хотел с ним общаться, все улюлюкали, смеялись ему вслед, и его через какое-то время родители перевели в другую школу… и ещё говорили, что к тому пацану из седьмого класса через какое-то время стали настойчиво приставать другие пацаны – чтобы делать с ним точно такое же…
-Дима, не надо… не надо так делать! – Расим, отстраняясь, отодвигаясь от Димки к стенке, одновременно с этим упёрся рукой Димке в грудь, энергично отталкивая его от себя. – Пусти меня… пусти!
- Почему?! Расик… – Димка попытался преодолеть сопротивление Расима – попытался удержать тело Расима прижатым к телу своему, но тут же почувствовал, как Расим молча удвоил, утроил свои усилия, чтоб его, Димку, от себя оттолкнуть, и… подчиняясь воле Расима, Димка подал своё тело к краю постели – от Расика в сторону, прочь…
Какое-то время они, оба возбуждённые, оба знающие о возбуждении друг друга, но снова лежащие на расстоянии друг от друга, молчали, – они опять лежали на расстоянии друг от друга, но теперь это было совсем иное расстояние, нежели то, которое их разделяло, когда Димка только очутился в постели Расима: каждый из них, лежащих на разных краях кровати, по-своему осознавал, осмысливал только что произошедшее… Димка думал о том, что, наверное, всё – всё-всё! – он сделал не так, как это было нужно; нужно было не торопиться, нужно было, скрывая свои чувства, потерпеть ещё какое-то время, несколько дней или даже неделю – пусть даже неделю! – чтоб Расим проникся к нему ещё большим доверием, чтоб Расим стал близким-близким другом, и только потом предпринимать какие-то шаги, ведущие к подлинному сближению… «я поторопился…» – с отчаянием думал Димка, кусая губы… «я даже не удосужился поинтересоваться у Расика, как вообще от относится к такой любви» – запоздало корил, клял себя Димка, готовый от чувства захлестнувшего его отчаяния провалиться сквозь землю… от безысходности, от ощущения непоправимости совершенного у него, у Димки, готовы были навернуться на глаза слёзы, – он был совсем не сильный, этот внешне взрослый, внешне уверенный в себе, умный и ироничный шестнадцатилетний десятиклассник – фантазёр и мечтатель в душе… и потом: если б он, возжелавший секса с парнем, не был бы в парня – в Расика, то есть – по уши влюблён! Без любви – той трепетной, нежной, томящей душу любви, что испытывал Димка к Расиму – всё было бы неизмеримо проще: он бы, не обломавшись, не придавая такого сакрального значения первому отказу, без труда, без всякой рефлексии наверняка предпринял бы ещё попытку: движимый жаждой секса, он подмял бы возбуждённого Расика под себя, стал бы его уговаривать, стал бы его убеждать, предлагая попробовать, и… нет, наверное, такого пацана, который в нормальных условиях смог бы наотрез отказаться от подобного предложения… всё это было бы и возможно, и вполне осуществимо, если б он, Димка, не был бы в Расима влюблён, – как ни странно, но именно любовь делала Димку в той ситуации, в какой он оказался, совершенно беспомощным… он не секса хотел, точнее, не только секса – он Расима любил, любил сильно и страстно, самозабвенно, и хотел он перво-наперво понимания… он, Димка, хотел любви – хотел ответной любви! Он лежал в полуметре от Расима, от любимого Расика, и – страсть, растерянность, нежность, обида разрывали влюблённое Димкино сердце… любовь, неистребимая любовь пылала в юной душе влюблённого Димки!
А Расим, в свою очередь, ощущая в темноте близость лежащего на его кровати  Д и м ы,  пытался понять, что  в с ё  э т о  могло означать… он, Расим, не с луны свалился, и, как всякий другой пацан, в свои пятнадцать лет он прекрасно знал, что есть «голубые», есть однополый секс – взять хотя бы случай, произошедший в их школе! – но, во-первых, лично он, Расим, никогда такой секс не примерял на себя, никогда о такой возможности не помышлял, не думал, а во-вторых, он совершенно не предвидел, абсолютно не предполагал, что Димка – старшеклассник  Д и м а  – этого захочет, оказавшись в ним, с Расимом, в одной постели… ведь не было никаких предпосылок к тому, что  э т о  может произойти – что всё повернётся таким образом! За два дня их общения со стороны  Д и м ы  не было ни намёков на что-то подобное, ни, тем более, каких-либо разговоров на  т а к у ю  тему, и вдруг… «что всё это может означать?» – растерянно думал Расим, лихорадочно прокручивая в голове события двух минувших дней: он, старшеклассник  Д и м а, всё это время был по отношению к нему, к Расиму, предусмотрителен, может быть, даже заботлив, как заботлив бывает старший брат в отношении младшего… но разве это плохо? Он,  Д и м а,  о нём, о Расиме, беспокоился – и потому стал искать его, когда к нему, к Расиму, пристали старшие парни, а потом, не раздумывая, готов был вступить с парнями в драку, защищая его, Расима… разве в таком отношении одного к другому можно увидеть что-то ненормальное? И разве он, Расим, не встал бы рядом с ним, с  Д и м о й,  если б те парни решили бы с  д р у г о м  поквитаться? Встал бы… встал бы, не думая – ни на миг не задумавшись! Потому что он, Расим, ещё не встречал в своей жизни пацана – парня взрослее себя – рядом с которым ему, Расиму, было бы так хорошо, так надёжно, так обалденно клёво…и разве он, Расим, не загорелся искренним, неодолимым желанием стать для  Д и м ы  самым лучшим другом? Пусть не единственным, но настоящим, искренним, преданным… «разве в таком желании может быть что-то постыдное – что-то нехорошее?» – подумал Расим; он лежал возбуждённый, растерянный… лежал, ф и з и ч е с к и  чувствуя, ощущая присутствие рядом – всего лишь в каком-то полуметре! – такого же возбуждённого Д и м у, которого он, Расим, только что оттолкнул от себя… «разве нам сейчас плохо?» – догнали Расима Димкины слова, и Расим, чувствуя жаром налитый член, не находя во всём предыдущем поведении  Д и м ы  никаких, хотя бы малейших, изъянов, чувствуя никуда не девшееся, не испарившее желание стать для  парня по имени  Д и м а  настоящим, преданным другом, в смятении подумал, мысленно повторил ещё раз: «разве нам сейчас плохо?» – и уже было непонятно, повторил ли он это слова Димки, или он об этом подумал сам…
- Расик… – чуть слышно – виновато – произнёс Димка, первым нарушая затянувшееся молчание.
Расим не отозвался, – вздрогнув от тихого и в то же время отчётливо, громко прозвучавшего в звенящей тишине Димкиного голоса, Расим невольно напрягся, не зная, что ему надо делать – как, каким образом ему надо реагировать на  Д и м и н ы  слова.
- Ты ничего не понимаешь… – выждав несколько секунд, тихо произнёс Димка, стараясь в густой темноте всмотреться в лицо Расима… и снова Расим ни слова не проронил в ответ, снова не издал ни звука – он лежал, не шевелясь, затаив дыхание, как если бы его рядом с Димкой вообще не было…выждав несколько секунд, Димка проговорил ещё тише: – Ты не хочешь со мной разговаривать? Расик…
Димка произнёс, тихо проговорил всё это с такой искренней – неподдельно искренней – интонацией вины, затаённой любви, запоздалого покаяния, что у Расима, лежащего в темноте, от  т а к о й  интонации Димкиного голоса душа, вырываясь из-под контроля сумбурных, вихрем летящих мыслей, невольно рванулась Димке навстречу… «ты не хочешь со мной разговаривать»… разве он, Расим, называемый Димкой Расиком, не хотел с ним, с  Д и м о й,  разговаривать?! Разве он, Расим, не хотел…
- Расик… – повторил-позвал Димка в темноте.
- Что? – чуть слышно произнёс – отозвался – Расим, чувствуя, как у него колотится, гулко стучит в груди сердце.
- Ты хочешь, чтоб я ушел? – Димка проговорил это внешне спокойно, так же тихо, но в голосе Димки невольно возникла какая-то обречённость. – Хочешь? Ты скажи мне… ты только скажи мне, и я уйду…
- Куда? – после секундной паузы, показавшейся Димке вечностью, прошептал, произнёс-проговорил Расим с едва уловимым недоумением в голосе.
- На свою постель, – отозвался Димка. – Куда же ещё…
- Она мокрая, – чуть помедлив, отозвался Расим, как будто он,  Д и м а,  мог об этом забыть.
- Ну, и что? Я смогу переспать на мокрой… – внешне спокойно проговорил Димка, но сквозь это спокойствие в голосе Димки невольно проступила едва уловимая горечь. – Хочешь, чтоб я ушел? Ты скажи…
«Он сейчас скажет мне «уходи», и… пусть!» – подумал Димка, сглатывая невольно подступивший к горлу комок… конечно, Димке было уже шестнадцать лет, и в школе он был старшеклассником – он учился в десятом классе, он имел в школе авторитет… но он, стройный высокий Димка, лишь казался взрослым, ироничным и прагматичным – он сам делал из себя взрослого, ироничного и прагматичного, чтоб ничем не отличаться от других, а на самом деле… на самом деле – в никому не видимой душе – он, Димка, был нежным, был по-мальчишески мечтательным… а ещё он был влюблён в Расика – он, Димка, был влюблён в парня по имени Расим, и… как вдруг выяснилось-открылось, он оказался вовсе не сильным перед лицом своей первой, страстной и трепетной любви… «пусть говорит «уходи»… пусть! Завтра я  в с ё  ему объясню… и – попрошу у него прощения… я скажу ему… скажу ему: Расик, я не хотел тебя обидеть… скажу: давай всё забудем, давай снова станем друзьями… просто друзьями!» – с отчаянием подумал Димка, чувствуя, как любовь – неистребимая, никуда не девшаяся любовь – рвёт его сердце на части… «Расик… – подумал Димка, кусая губы – мысленно видя Расима таким, каким он вышел на фото в телефоне, – я же не виноват, что я без тебя не могу… совсем не могу… совсем…»
Расим молчал – ничего не отвечал, и Димка, не переспрашивая повторно, остаться ему или надо уйти, шевельнулся, намериваясь вставать… завтра он всё, всё объяснит… ему, Димке, нечего стыдиться… и уже ничего не нужно от него, от Расика, скрывать! Конечно, можно было бы прямо сейчас всё то, что случилось, превратить  в  ш у т к у  – можно было б сейчас сказать что-то типа: «а ты, Расим, настоящий пацан – на провокацию не поддался!», и… наверняка можно было б пустить Расиму пыль в глаза, обмануть его, заставить его поверить, что он, Димка, всерьёз ни о чём  т а к о м  не думал – ничего  т а к о г о  не хотел, ни о чём  т а к о м  не помышлял… или, наоборот, можно было б сказать совсем по-другому: «чего ты, Расим, ломаешься – хуля ты жмёшься… парни делают это сплошь и рядом – кайфуют один с другим… нормальный секс!», или можно было б сказать совсем просто, совсем понятно: «расслабься, Расим, и – давай покайфуем… взбодрим писюны – пошпилим друг друга в попец или в ротик… никто ничего не узнает!», но… в том-то и было всё дело, что все эти шутки, все уловки, все эти, в принципе, правильные, вполне объяснимые, совершенно понятные, а потому в общем и целом нормальные слова были б уместны и объяснимы совсем в другой ситуации – в ситуации, когда просто хочется секса, хочется сексуального удовольствия, и они же, эти слова-уловки, были совсем невозможны, никак неприемлемы в ситуации нежной, трепетной и вместе с тем огнём бушующей Димкиной любви, потому как любовь – это не только секс, каким бы желаемым он ни был, – Расим смутно увидел в темноте, как Димка задвигался, стал подниматься, чтобы уйти…
- Дима… лежи, – проговорил Расим… он сказал это неожиданно для себя самого – и тут же, словно испугавшись, что старшеклассник  Д и м а  его может совсем  н е  т а к  понять, торопливо добавил, поясняя своё с губ сорвавшееся «лежи»: – Постель твоя мокрая… как на мокрой кровати спать?
Димка, уже приподнявшийся, чтобы вставать – чтоб уходить, замер… конечно, это слово «лежи» ещё ничего не означало, ни на что не указывало, ничего  т а  к о г о  не предполагало – оно, это слово «лежи», было вполне объяснимо и логично в точки зрения элементарного предположения, на какой постели комфортней спать, на сухой или на мокрой, и в то же время… в то же время это слово «лежи», прозвучавшее в темноте из уст Расима, теперь – после того, что случилось-произошло – означало для него, для Димки, бесконечно много, – Расик сказал «лежи», и Димка, ничего не отвечая, чувствуя, как дрогнуло, сладкой надеждой мгновенно отозвалось на это короткое слово его влюблённое сердце, снова опустился на постель… конечно же, он, Расим, прав: как можно спать на мокрой постели?.. Какое-то время они молчали – лежали друг против друга на расстоянии полуметра с возбуждённо твёрдыми, сладостно напряженными горячими членами, и Расим… затаив дыхание, чувствуя, как пылают, огнём горят его щеки, Расим в смятении думал, что если  Д и м а  сейчас опять протянет руку – если снова коснется пальцами его тела, снова… если снова проведёт по телу горячей ладонью, устремляясь  т у д а,  то он, Расим, не найдёт в себе силы этому воспротивиться… да и надо ли этому сопротивляться? Разве он, Расим, не хотел, чтобы  Д и м а  стал для него самым лучшим другом? Хотел, ещё как хотел! А разве в этом желании не было ещё смутного, ещё невнятного, ещё неосознаваемого, но уже сладко томящего душу стремления к какой-то максимально возможной –  н а с т о я щ е й  – близости? Взять хотя бы такой пустяк: разве он, Расим, не испытывал смутное и вместе с тем радостное удовольствие, когда утром, стоя на выходе из номера,  Д и м а  поправлял воротник его рубашки – разве ему не приятно было в тот момент ощущать неподдельную  Д и м и н у  заботу… разве он в тот момент не поймал себя на мысли, что ему доставляют удовольствие эти лёгкие, щекотливо приятные прикосновения  Д и м и н ы х  пальцев? И разве он, Расим, был неискренен, когда в холле утром порывисто сказал  Д и м е,  увидев тех пацанов, что в случае чего он, Расим, будет с ним, с  Д и м о й,  рядом? Рядом… они лежали рядом – лежали в одной постели, и Расим с каждой секундой всё яснее, всё отчётливее осознавал, что ему, Расиму, хочется, с каждой секундой всё больше, всё сильнее хочется, чтобы  Д и м а  снова… чтобы снова протянул к нему руку… полная – максимальная – близость… его,  Д и м и н а,  рука на животе… рука, готовая устремиться дальше – туда, где у него, у Расима, сладкой окаменелостью дыбился, упираясь головкой в трусы, юным жаром налитый член… «полная – максимальная – близость…» – подумал Расим, с трудом удерживая себя от желания сжать, сладко стиснуть свой жаром пылающий член в кулаке… разве она, такая близость, не может присутствовать в дружбе – в искренней, в  н а с т о я щ е й  дружбе – если парень, твой друг, тебе нравится… сильно-сильно нравится – как  Д и м а!  «Полная – максимальная – близость…» – снова подумал Расим, ощущая, как не только напряженный, сладостно ноющий член, но и всё тело его наполняется жаром желанием… он, Расим, никогда о  т а к о м  не думал – никогда он  т а к о г о  желания не испытывал… то есть,  т а к о г о,  чтоб с парнем… ну, и что с того, что не думал он о таком раньше? Раньше не было  Д и м ы  – раньше он, Расим, вообще не знал, что бывает такое желание дружбы, когда хочется, страстно хочется слиться с другом в нерасторжимое целое…
Расик сказал «лежи», и Димка, который за пару мгновений до этого клял, корил себя за поспешность, за неразумное нетерпение, тут же воспрянул духом, – вновь опустившись на постель, Димка почувствовал, как горячая надежда вновь наполнила его страстью пылающее сердце… разве он, Димка, хочет чего-то плохого? Да и как вообще он может хотеть плохого, если он, Димка, Расима  л ю б и т?!  По-настоящему любит – всем сердцем, всей душой… В знаменитом платоновском диалоге есть такие слова: «О любом деле можно сказать, что само по себе оно не бывает ни прекрасным, ни безобразным. Например, всё, что мы делаем сейчас, пьём ли, поём ли или беседуем, прекрасно не само по себе, а смотря по тому, как это делается, как происходит: если дело делается прекрасно и правильно, оно становится прекрасным, а если неправильно, то, наоборот, безобразным. То же самое и с любовью: не всякий Эрот прекрасен и достоин похвал, а лишь тот, который побуждает прекрасно любить» – гениальные слова на все времена! Расик – любимый Расик! – просто не понял его, влюблённого Димку, по наивности вообразив, что он, то есть Димка, хочет с ним, как с девчонкой – хочет его, Расима, вместо девчонки… какая чушь! Если б он, Димка, хотел с девчонкой, он бы мог этого без труда добиться, потому как, во-первых, он знал, что девчонкам он нравится, а во-вторых, он умел, он мог с ними, с девчонками, разговаривать… это у Толика может ничего не получиться, потому что он, Толик, сразу полезет девчонке в трусы – сразу, без всяких предисловий, начнёт домогаться конкретной близости, нисколько не утруждая себя тем, чтоб попудрить глупой девчонке мозги… для него, для Димки, попудрить мозги ничего не стоило, и – если б он захотел с девчонкой, он бы сейчас лежал с девчонкой… он ведь не в армии и не в тюрьме, где без девчонок парни лезут к парням; да и потом…  в м е с т о  девчонки, когда девчонки доступны, – это трусливый самообман! Или – сознательный обман… потому как можно сколько угодно раз говорить себе «вместо девчонки» или можно на тему «вместо девчонки» ловко вешать лапшу на уши другим, но удовольствие… и удовольствие, и наслаждение заполучаются, в конечном счете, от секса не с девчонкой, а с парнем – вот в чём вся суть! «Вместо девчонки»… при чём здесь девчонка, если он, Димка, всем сердцем, всей душой любит Расима?! При чём здесь девчонка, если ему, Димке, хочется, страстно хочется слиться в нерасторжимое целое с ним, с любимым Расимом… «как ему это сейчас объяснить?» – подумал Димка, вновь ощущая страстное, неодолимое желание протянуть руку, прижать рядом лежащего Расика к себе, снова почувствовать… снова почувствовать-ощутить, как в него, в Димку, несгибаемо твёрдо упирается возбуждённый член… разве Расик не хочет того же, если член у него возбуждённо стоит, и стоит он ничуть не слабее, чем у него, у влюблённого Димки?!
«Лежи»… как можно было лежать – просто лежать – когда он, Расим, лежал рядом?! «Я люблю тебя, Расик…» – подумал Димка… любовь распирала Димкину грудь, и член его, распираемый от возбуждения, казалось, вот-вот разорвётся от непомерного, невыносимого напряжения, – протянув руку, Димка нежно коснулся ладонью бедра лежащего на боку Расима…
- Расик… – прошептал Димка, почувствовал, как Расим от его неуверенного прикосновения вздрогнул, мгновенно напрягся. – Расик… ты не думай, что я… что я просто так – что я несерьёзно… я не просто… не просто так… – не встречая сопротивления, Димка медленно скользнул ладонью не вниз, а вверх – по спине Расима. – Ты классный, Расик… классный пацан… ты сам не знаешь, какой ты классный… самый классный пацан… самый-самый… – Димка, горячо выдыхая слова, потянул Расима на себя, одновременно с этим качнувшись сам к центу кровати. – Расик… всё будет классно… всё будет классно, Расик… ты даже не представляешь… ты просто не представляешь, Расик, как будет нам хорошо… – Димкины пальцы коснулись щеки Расима, эфемерно, легко скользнули по подбородку, по груди, по животу… их разделяли считанные сантиметры; ладонь Димки, на миг замерев у резинки трусов, снова скользнула на бедро, скользнула по пояснице… – Расик… – прошептал Димка, двинув тело вперёд… он снова почувствовал, как в пах ему твёрдо упёрся несгибаемый, напряженный член Расима, показавшийся через трусы фантастически толстым, и в то же мгновение ладонь Димкина, наполняясь упругой округлостью, остановилась, замерла-застыла на сочных Расимовых ягодицах… – Расик… – Димка, задыхаясь от страсти, от наслаждения, от осознания, что Расим не отталкивает его, порывисто вжался пахом в пах Расима, через трусы скользнув членом своим по члену Расима… и в то же мгновение ладонь его, неуловимо дёрнувшись вверх, скользнула под резинку Расимовых трусов – Димка ощутил ладонью нежную кожу Расимовой попы, непроизвольно сжавшейся то ли от прямого, непосредственного соприкосновения с обжигающе горячей Димкиной ладонью, то ли от какого-то другого невольно возникшего удовольствия…
Конечно, это было безрассудством – снова торопиться, снова форсировать события, – Димка, ещё пару минут назад клявший себя за несдержанность, за торопливость, снова, казалось, наступал на те же самые грабли… но – что он мог сделать со своими чувствами, рвущимися из груди? Расик сказал «лежи», и… теперь они лежали, вжимаясь один в другого, – через тонкую ткань трусов они упирались друг в друга напряженно твёрдыми, сладко залупившимися членами, рука Димки была в трусах Расима, Димка ласкал, легонько стискивал, нежно мял ладонью упруго сочные Расимовы ягодицы, и Расим не мог не чувствовать, что всё это ему, Расиму, доставляет удовольствие… ему, парню, это было приятно! И приятно, и сладко было Расиму, пятнадцатилетнему девятикласснику… и ещё ему, пятнадцатилетнему парню-девятикласснику, впервые оказавшемуся в такой необычной, совершенно непредвиденной для него ситуации, было отчего-то стыдно – как будто  Д и м а,  парень-старшеклассник, с которым он, Расим, хотел подружиться, делал теперь что-то желаемое, очень приятное и вместе с тем необычное, непозволительное… как будто он, старшеклассник  Д и м а,  делал то, что делать было нельзя… никак нельзя… почему нельзя?
- Дима… – глухо проговорил Расим, чувствуя, как Димкины пальцы горячо, возбуждающе втискиваются в расщелину между туго сомкнутыми полусферами его, Расимовых, ягодиц, подбираясь к  з а п р е т н о м у  месту… – Дима, зачем ты… зачем ты… не надо… – глухо прошептал Расим, с силой стискивая, сжимая ягодицы – вмиг затвердевшими, окаменевшими булочками невольно удерживая Димкины пальцы на подступах к сладко покалывающим мышцам сфинктера. – Дима, не надо… – выдохнул Расим, и хотя в этом «не надо» не было ни внятной уверенности, ни какой-либо твердой категоричности, тем не менее, движимый остатками нелепого, ненужного, неуместного в данном случае «здравого смысла», он – вопреки распирающему желанию – поспешно дёрнул рукой назад, через трусы обхватив руку Димкину. – Не надо… не надо туда…
- Расик… не убирай мою руку… – тихо, мягко прошептал Димка, и… столько в его, Димкином, голосе было нежности, столько было страсти, надежды, затаённой мольбы, что Расим, на миг растерявшись от опалившего его непонятного чувства ещё неведомой ему, Расиму, любви, покорно расслабил пальцы, тем самым давая Димке полный карт-бланш на все его действия, то есть вольно или невольно подчиняя себя его,  Д и м и н о й,  воле…
- Завтра нам будет стыдно… – медленно прошептал Расим, едва слышно выдохнув эти слова в темноту – адресуя их то ли Димке, то ли себе самому.
- Завтра? – Димка почувствовал, как счастье – бесконечное счастье – вмиг заполнило, захлестнуло его сердце: если «завтра нам будет стыдно», то это… это могло означать лишь одно – то, что сегодня… сейчас… здесь и сейчас будет  т о,  из-за чего, как ошибочно думает Расик, завтра им «будет стыдно»… любовь, ликующая любовь сладким жаром бушующего огня заплясала-запела в каждой клетке Димкиного тела! Потому как… разве эти слова, сказанные Расимом про  з а в т р а,  и разве его рука, ощутимо утратившая волю к сопротивлению, не означали, что  с е г о д н я  он, Расим, уже больше не будет сопротивляться – что  с е й ч а с  он, любимый, страстно желаемый Расим, не оттолкнёт его, влюблённого Димку, от себя? – Расик… – выдохнул Димка, и Расим почувствовал, как губы  Д и м ы  обжигающе коснулись его пламенеющей щеки, – ни завтра, ни послезавтра… никогда… никогда нам не будет стыдно! Потому что… – Димка хотел сказать «я люблю тебя, Расик!», но… движимый неодолимым желанием, юной страстью, первой любовью, он, ликующий от захлестнувшего его счастья, не договорив, порывисто опрокинул Расима на спину, подмял его, бесконечно любимого, под себя, страстно вдавился в него, податливо растерявшегося, прижавшись к нему всем своим пламенеющим, жаром наполненным телом…
Мечты сбываются… о, ещё как сбываются, если мечтать неотступно, мечтать горячо, всем сердцем – так, как мечтал о Расиме шестнадцатилетний Димка! Разве он, Димка, знал до того, как увидел Расика, что такое любовь? Ни фига он не знал! До Расима у Димки случались влюбленности в парней, но то были именно влюблённости, а не любовь… то были всего лишь влюблённости – скрываемые влюблённости, и не более того: время от времени у Димки возникало чувство тайной, внешне никак не проявляемой симпатии к тому или иному парню в школе, и тогда он, Димка, в течение какого-то времени наедине с собой сладко думал о том, что вот с  э т и м  парнём он, Димка, мог бы попробовать… ну, то есть, мог бы потрахаться-попихаться – в попу или в рот, но каждый раз это тайное хотение не выходило за пределы скрытых фантазий, потому как он, Димка, никаких конкретных шагов в смысле сближения, в плане создания предпосылок к каким-то  о с о б ы м  отношениям никогда не предпринимал, потому как в возникавших чувствах симпатии к тому или иному пацану никогда не было подлинной глубины, а было хотя и внятное, но ещё неуверенное, ещё пугливое желание элементарного секса, и – пофантазировав на тему траха с тем или иным пацаном, Димка через какое-то время остывал, чтобы снова мечтать неконкретно и отвлечённо… «неконкретно и отвлечённо» – так называлось сопровождаемое мастурбацией рассматривание откровенных фоток из интернета: научившись без труда находить на просторах всемирной паутины геевские сайты, Димка загружал на свой комр бесконечные галереи трахающихся парней и, рассматривая их, запечатлённых в момент занятия сексом, сладострастно дрочил, сидя перед монитором в своей комнате; понятно, что делал Димка всё это, когда дома никого не было… впрочем, в пятнадцать-шестнадцать лет это делает каждый второй пацан, парень или подросток – с той лишь разницей, что кто-то дрочит на «девочек», а кто-то дрочит на «мальчиков», и потому ничего необычного в этих Димкиных действиях не было в принципе. А осенью… осенью в Димкину жизнь ворвался Расим, точнее, не сам Расим, а мысли о нём, чувства, мечты, фантазии, – Расим заполнил Димкин внутренний, никому неведомый мир, и это… это была уже не влюблённость – эта была любовь! Первая, юная, страстная… немая  и потому безответная – самая настоящая! – любовь. И вот теперь он, Расим… любимый Расик лежал под ним, под Димкой, разведя врозь ноги, Димка ощущал – пусть даже через трусы! – твёрдый возбуждённый член Расима, вжимался, сладострастно вдавливался в Расима членом своим… о, разве не об этом он, Димка, мечтал перед сном, приспуская с себя трусы, – разве не этого он хотел, сладостно мастурбируя каждый раз перед тем, как погрузиться в сон? Разве не это он представлял, видя Расика на переменах в школе – исподтишка наблюдая за ним, ничего не подозревающим, ничего не ведающим о том, что творится в душе обычного с виду десятиклассника? И вот…
Мечты сбываются! Димкины губы обжигающе впились в губы Расима – жарко и страстно Димка припал открывшимся ртом ко рту любимого Расика, вобрал его губы в свои, обхватил губы парня влажно пылающим кольцом губ своих, и Расим почувствовал, как Димкин язык трепещущим мотыльком оказался у него, у Расима, во рту, – в горячих, жадно всосавшихся Димкиных губах было столько нескрываемой жаркой страсти, столько неутолённой ликующей любви, что Расим даже не подумал каким-либо образом воспротивиться  Д и м е… да и как он мог противиться, если в теле его, сладко придавленном телом  Д и м ы,  уже бушевало сладчайшее наслаждения? Димка сосал Расима в губы, одновременно с этим непроизвольно двигая бёдрами, – конвульсивно сжимая, стискивая ягодицы, Димка делал давящие движения пахом на пах, отчего члены их, пусть даже через трусы, сладостно тёрлись один о другой… не выпуская губы Расима из губ своих, Димка немного сместился с Расима в сторону, одновременно с этим скользнув рукой к мгновенно взбугрившимся, колом поднявшимся трусам лежащего на спине возбуждённого Расима, и Расим почувствовал, как горячая ладонь  Д и м ы,  поднырнув под резинку трусов, страстно сжала его напряженный, сладко гудящий член, – Димка, не отрываясь от губ Расима, в жаром пышущей тесноте трусов уверенно обхватил ладонью горячий, несгибаемо твёрдый член… сколько раз он, Димка, проделывал это в своих фантазиях, сколько раз, мастурбируя перед сном, он думал-мечтал, что когда-нибудь это сбудется – произойдёт, случится наяву! Димка запойно, неотрывно сосал Расима в губы, одновременно с этим страстно сжимая, тиская в кулаке вполне приличный – жаром пламенеющий – член любимого Расика… и оттого, что член у Расима был не пипеточный, а ощутимо большой, длинный и толстый, ладонь Димкина тут же превратилась в сплошную эрогенную зону, – Димка, смещая на члене крайнюю плоть, то и дело касался пальцем клейко-влажной головки, и Расим, от наслаждения сжимая, стискивая ягодицы, чувствовал, как  т а м,  куда  Д и м а  пытался добраться пальцами, всё полыхает от небывалого удовольствия, – мышцы сфинктера у Расима сладко зудели, полыхали огнём, как если бы их пронизывали миллионы невидимых микроскопических иголок… наконец, оторвавшись от губ Расима – выпустив губы его из губ своих, Димка чуть слышно выдохнул:
- Расик… – и тут же, не удержавшись, снова ткнулся губами Расиму в кончик носа, скользнул губами по щеке, по шее, по мочке уха, одновременно с этим сладострастно вдавливаясь пахом – напряженно гудящим членом – в бедро лежащего на спине парня. – Расик… – повторил Димка, словно в бреду; чувства переполняли Димку, и голос его прерывисто, жарко дрожал… собственно, это был даже не голос, а это была жаром выдыхаемая – в звуки превращаемая – сама любовь… и страсть, и нежность, и любовь, – «пятое время года» – мог бы сейчас подумать ликующий от любви Димка, но все его внятные мысли были вытеснены из головы ощущением бесконечного, и сердцем, и телом ощущаемого счастья. – Расик… – в третий раз прошептал-выдохнул Димка, страстно сжимая в ладони Расимов член – хаотичным касанием губ целуя Расима в щеки, в горячие губы, в глаза, в подбородок…
- Что? – чуть слышно отозвался Расим, почувствовав, как губы его сделались вдруг непослушными – словно чужими, едва шевелящимися… пылающие губы Расима от страстного Димкиного сосания стали большими и толстыми, словно они непомерно опухли – налились, наполнились жаркой страстью.
- Давай… давай трусы снимем… – прошептал Димка; выпустив из ладони член Расима, в тесноте Расимовых трусов Димка скользнул ладонью по мошонке, и ладонь его, сложенная лодочкой, тут же наполнилась крупными мальчишескими яйцами.
- Ты первый… – прошептал Расим, в ту же секунду подумав, что теперь, когда  Д и м и н а  рука была у него, у Расима, в трусах, когда  Д и м а  ласкал рукой его возбуждённый член, а он, Расим, этому нисколечко не противился, никаким образом не препятствовал, когда  Д и м а  со всей откровенностью целовал его в губы, в лицо, в шею, это – кто из них первым снимет трусы – уже не имело никакого значения… слова прозвучали по-детски наивно – как будто они, два маленьких мальчика, решали сакраментальный вопрос, кто из них первым должен открыть, обнажить, показать другому свой драгоценный пипис.
- Расик… как скажешь… как ты мне скажешь, так и будет! – с жаром выдохнул ликующий Димка, тут же вставая на колени.
Димка стянул, нетерпеливо сдёрнул с себя трусы, и член его, залупившийся влажной, липко-клейкой головкой, упруго дёрнулся, радостно подпрыгнул вверх, почувствовав желаемое освобождение, – немаленький, чуть изогнутый от частых суходрочек, возбуждённо окаменевший Димкин член, распираемый жаркой страстью, в боевой готовности застыл, сладостно замер, обнаженной головкой устремившись к потолку… член привычно запросился в руку, и Димку на секунду стиснул его, сладострастно, до боли сжал в ладони, но уже в следующую секунду Димкины руки оказались на бёдрах Расима, – зацепив пальцами за резинку, Димка нетерпеливо потянул трусы с Расима, и Расим тут же невольно подался бедрами вверх, приподнимая, отрывая от постели юный мальчишеский зад – то ли желая облегчить  Д и м е  задачу, желая ему,  Д и м е,  таким образом помочь, то ли стремясь побыстрее освободиться от пеленающих, ощутимо стесняющих, а потому мешающих, совершенно ненужных  т е п е р ь  трусов… трусы Расима вслед за трусами Димки полетели на соседнюю – Димкину – кровать, – теперь они, Расим и Димка, были совершенно голые… они были – друг перед другом – совершенно нагие, и эта их полная обнаженность рождала в душе каждого ощущение первозданной, ничем не ограниченной свободы, как если б они, два неприкрыто возбуждённых парня, находились не в номере гостиницы, а находились где-нибудь на затерянном, никому неведомом острове, куда никогда не ступала нога человека: голый Расик лежал на спине, чуть раздвинув, расставив длинные стройные ноги, голый Димка стоял перед ним на коленях, и оба они ощущали, как в их раскалённых страстью телах плавится неистребимое, уже не подвластное им желание слиться в одно нерасторжимое целое…  п я т о е  в р е м я  г о д а,  – это ли было не подлинное, не настоящее счастье?! И хотя в голове Расима, затуманенной сладким, вполне естественным удовольствием, еще не возникла, еще ни разу не вспыхнула мысль о любви, то есть слово «любовь» – само слово – ещё не пришло ему в голову, это, по сути, уже ничего не меняло… разве дело было в словах – в названиях чувств, а не в самих чувствах, распирающих грудь? Ничего не говоря – ни о чём не спрашивая, Димка без малейшего колебания наклонился над пахом любимого Расика, и Расим в ту же секунду почувствовал, как к головке его напряженного члена уверенно и оттого абсолютно естественно прикоснулись, мягко прижались горячие, влажные, обжигающе сладкие  Д и м и н ы  губы… невольно сжав, стиснув мышцы сфинктера, Расим содрогнулся от наслаждения – замер от нового ощущения, сладкой волной прокатившегося по телу.
Головка члена у Расика была влажной, чуть солоноватой, но эта естественная солоноватость влюблённого Димку нисколько не смутила, – у него у самого от возбуждения всегда выступала из члена перламутровая капелька увлажняющей смазки, и Димки, занимаясь мастурбацией, из любопытства пару раз пробовал эту естественную влажность на вкус… головка члена у Расика была липко-солоноватой, и это лишний раз свидетельствовало о том, что Расим – любимый Расим – был возбуждён по-настоящему, – Димка, округляя влажные губы, медленно вобрал голову члена в рот… блин, какой же это был кайф – ощущать во рту горячий, возбуждённо твёрдый член любимого Расика! Задержав губы на крайней плоти – влажным кольцом пламенеющих губ обжимая член в районе уздечки, Димка круговым движением языка облизал головку во рту, одновременно с этим пальцами правой руки теребя, лаская мошонку… именно так Димка делал всё это в своих неуёмных фантазиях, когда, задыхаясь от наслаждения, мастурбировал перед сном! Но то были его фантазии – то были грёзы-мечты, а теперь всё было в реале, было всё наяву, и оттого, что всё это было на самом деле, у него, у Димки, сладко кружилась голова, – вбирая член Расика в рот – ощущая губами нежную кожу, обтянувшую твёрдый ствол, Димка медленно заскользил обжимающим, влажно-упругим кольцом пылающих губ вдоль горячего, несгибаемо твёрдого члена… у Расима перехватило дыхание – от кайфа, щекотливо полыхнувшего и в члене, и в промежности, и в туго стиснутых, конвульсивно дёрнувшихся мышцах девственного ануса, – Димка, ритмично двигая головой, плавно заскользил вверх-вниз губами по горячему, вертикально торчащему члену, и у Расима, от наслаждения закрывшего глаза, тут же мелькнула мысль, что, делая так,  Д и м а  ему, Расиму, всецело доверяет, считает его, Расима, своим  н а с т о я щ и м  другом… разве не этого он, Расим, хотел в глубине своей юной души – не этой  к о н е ч н о й  искренности он жаждал, думая о  н а с т о я щ е й  дружбе с  Д и м о й?  Конечно, он совершенно не думал, что всё может быть  т а к…  но разве  т а к  – разве то, что делал  Д и м а  – не являлось свидетельством их абсолютно доверительных и потому по-настоящему дружеских отношений? Они теперь будут вместе – будут как одно целое… думать об этом – осознавать это – было не менее сладко, чем ощущать, как горячие  Д и м и н ы  губы ритмично скользят по члену вверх-вниз…
Д и м а  сосал член, и ощущение его влажно-горячих губ, жарким кольцом скользящих вдоль распираемого от напряжения ствола, было настолько приятным, что у Расима то и дело перехватывало дыхание, как если бы он, Расим, не дышал, а едва слышно, судорожно всхлипывал, – сладость разливалась по всему телу, и в этом не было ничего удивительного… ну, какому пацану в пятнадцать лет  т а к о е  могло бы не понравиться – могло бы оставить равнодушным? Нет таких пацанов – не бывает в принципе! Другое дело, что удовольствие от скользящих вдоль члена губ у него, у Расима, было бы не таким всеобъемлющим, если б губы, жарко обжимавшие член, были б не  Д и м и н ы,  а чьи-то другие, потому как удовольствия тоже могут быть разными: одно дело, когда удовольствие – сугубо сексуальное – локализуется исключительно в районе паха-промежности-ануса, не распространяясь дальше, и совсем другое дело, когда сексуальное удовольствие сливается с устремлением жаждущего сердца… чего жаждал он, Расим? Конечно же, дружбы –  н а с т о я щ е й  дружбы… искренней, отзывчивой, доверительной, преданной дружбы жаждало ничем не замутнённое сердце пятнадцатилетнего Расима, и в этом желании не было ни чего-то удивительного, ни, тем более, чего-то необычного, потому как многие, очень многие мальчишки хотя бы раз – или даже не раз – испытывают, чувствуют осознаваемую или, наоборот, смутную, на томление похожую потребность в настоящей дружбе, не всегда понимая,  ч т о  кроется в желании такой дружбы… чистой, ничем не замутнённой душой Расим искренне потянулся к Димке, готовый стать для него, для  Д и м ы,  самым лучшим, самым преданным другом, и когда это юное, горячее, порывистое желание вдруг – совершенно неожиданно, неожидаемо! – встретилось, соединилось-слилось с удовольствием сексуальным, Расим не мог не почувствовать, как наслаждение, охватившее его, не ограничилось одним лишь членом, оказавшимся во рту старшеклассника  Д и м ы,  не локализовалось в пределах промежности-ануса, а разлилось по всему телу, включая радостно забившееся сердце, – мысль о том, что  Д и м а,  так делая, тем самым ему, Расиму, доверяет, считает его своим  н а с т о я щ и м  другом, была не менее сладостной, чем  Д и м и н ы  губы, сладко, неутомимо скользящие вверх-вниз… кайф сексуальный и кайф душевный нерасторжимо слились в теле и в сердце Расима в одно – сладостно ликующее – наслаждение! Они –  Д и м а  и он, Расим – теперь будут вместе… они будут вместе – как одно целое! Вот что почувствовал – о чём подумал! – изнемогающий от кайфа Расим, ощущая, как Димка неотрывно сосёт, ритмично дрочит губами его сладостью распираемый пипис…
А Димка, заполучив член Расика в рот, никак не мог от члена оторваться, – наклонившись на пахом лежащего на спине Расима, Димка ритмично двигал головой, ощущая во рту горячий, жаром обжигающий твёрдый ствол, и ощущение это было сравнимо с чувством неизъяснимого, упоительного блаженства… Димка сосал член Расика, и теперь для него, для Димки, сплошной эрогенной зоной сделался его рот – губы, язык, внутренние стороны щёк… да и как могло быть иначе? Разве не об этом он, Димка, страстно мечтал? Разве не об этом он, тиская в кулаке свой член, фантазировал и грезил? Настоящая любовь неотделима от секса, и ощущение Расикова члена во рту доставляло ему, Димке, такое неизъяснимое наслаждение, что уже от одного этого можно было бы кончить, – Димка скользил губами вдоль члена Расима, и осознание того, что всё это происходит не в его, Димкиных, фантазиях, а всё это происходит наяву, наполняло Димкино сердце сладостным ликованием… но у Расика – у любимого Расика! – помимо его прекрасного члена ещё были губы, были плечи и шея, был по-мальчишески плоский живот, была обалденная грудь с двумя набухающими сосками, были изящно округлые узкие бёдра и были стройные длинные ноги, была небольшая, красивая, упруго-сочная попка, и всё это неодолимо манило, всё это было возбуждающе притягательно, всё это было ещё никак не обласкано, – ему, влюблённому Димке, нестерпимо хотелось ласкать, целовать, любить Расима везде, любить всего! А потому, оторвав губы от распираемого твёрдостью члена, Димка нетерпеливо приподнял голову, пытаясь в темноте рассмотреть лицо возбуждённого, жарко дышащего парня – самого любимого человека во всём необъятном мире.
- Расик… – вопросительно и вместе с тем радостно, совершенно ошалело прошептал Димка, вытирая тыльной стороной ладони мокрые губы.
- Что? – едва слышно отозвался Расим, и в этом коротком «что?» – в той интонации, с какой это «что?» было выдохнуто-произнесено – внятно прозвучала готовность Расима ко всему… ко всему, что будет дальше!
- Расик… – вместо ответа повторил – прошептал-выдохнул – Димка… и, чувствуя, какое это неизъяснимое удовольствие – произносить имя любимого, еще раз выдохнул: – Расик… – Подавшись всем телом вперёд, голый Димка мягко и в то же время уверенно, нетерпеливо опустился на лежащего на спине Расима – страстно, горячо вдавился в него, тоже голого, горячего, ощутив, как от этого жаркого, ничем не ограниченного вдавливания тела в тело у него, у Димки, по телу прокатилась волна нестерпимой сладости… содрогнувшись от кайфа, невольно сжимая, сладострастно сводя, стискивая ягодицы – с силой вдавливая свой залупившийся член в член Расима, Димка снова скользнул пламенеющими губами по шее Расика, по горячей мочке уха, по жаром пышущей щеке, и… губы Димкины снова прикоснулись, сладко прижались к губам ничего не возражающего, не противящегося Расима, – округлив рот, Димка страстно, нетерпеливо вобрал губы Расика в губы свои, одновременно с этим судорожно сжав полушария ягодиц… ах, какой это был обалденный кайф! Это был фантастический, непередаваемый кайф… лёжа на Расиме – ощущая тело Расика телом своим, Димка неотрывно, страстно сосал Расима в губы, и снова… снова Димкин язык, ещё минуту назад страстно, неутомимо ласкавший обнажённую голову члена, мотыльком затрепетал у Расима во рту, – ощущая пьянящую наготу Расима наготой своей, Димка, присосавшись к губам, целовал любимого Расика взасос, одновременно с этим судорожно, конвульсивно двигая бёдрами взад-вперёд, отчего его член, туго сдавленный животами, липко, сладостно залупался, то и дело выскальзывая из крайней плоти – доставляя тем самым Димке неимоверное наслаждение… Димка сосал Расима в губы, тёрся о Расима напряжённо гудящим членом, и снова – снова! – осознание того, что всё это происходит не в его, Димкиных, фантазиях, а всё это происходит наяву, наполняло Димкино сердце сладко полыхающим ликованием… так, двигая бёдрами, можно было бы запросто кончить, но у Расика – у любимого Расика! – ещё была попа, была поясница, была спина… но прежде всего у него, у любимого Расика, была восхитительная, красивая, сочно-упругая попа, и её Димке тоже хотелось ласкать, ощущать, любить, – не отрывая губ от губ Расима, прижимая Расима к себе, увлекая его за собой, Димка перевернулся в постели на спину, и Расим в тот же миг оказался лежащим сверху…
Теперь не Димка, а он, Расим, вдавливался в Димку своим обнаженным телом, – руки Димкины медленно скользнули по спине Расима, по пояснице, и ладони, вмиг превратившись в эрогенные зоны, округлённо замерли на упругих Расимовых булочках… сколько раз, мастурбируя перед сном, Димка мысленно гладил, ласкал Расимовы ягодицы! Сколько раз сладострастно тискал он попу Расима в своих грёзах! А теперь Расим – любимый Расик! – лежал на Димке голый, горячий, возбуждённый, и попка его, совершенно доступная, сочной мякотью ягодиц наполняла Димкины ладони… разве это было не счастье – для него, для влюблённого Димки? В прошлом году, когда Димка учился в девятом классе, им на уроке задали сочинение… тема была написана на доске в двух вариантах: «Я счастлив!» – для пацанов, и «Я счастлива!» – для девчонок, словно кто-то из них мог попутать, «счастлив» он или «счастлива», – за сорок минут каждый должен был написать, что нужно для счастья лично ему… как будто в пятнадцать-шестнадцать лет все могут сказать об этом открыто и откровенно! Так вот, Димка тогда написал какую-то галиматью из красивых и правильных, но неискренних и потому пустых, не согревающих душу слов, и хотя потом, на следующем уроке, его сочинение было отмечено как лучшее, Димку это счастливей не сделало: он написал тогда, что счастье для него – когда мир во всём мире и все друг другу вокруг улыбаются… ну, то есть, как в телевизоре, из которого, демонстрируя неиссякаемый оптимизм, одни улыбаются другим, с хорошо оплаченной жизнерадостностью неутомимо рекламируя прокладки, проекты, планы, прогнозы… счастье, а не жизнь! Как говорится, не выключайте телевизор, чтоб не столкнуться с реальностью. А с другой стороны… что он, Димон, знал о счастье полгода назад? Ничего он не знал о счастье, потому что тогда, в прошлом учебном году, в их школе еще не учился Расим и Димка в него, в Расима, ещё не был влюблён… конечно, он и сейчас – на тему «Я счастлив!» – написал бы какую-нибудь фигню, но сейчас… сейчас слово «счастье» было наполнено для Димки совершенно конкретным смыслом, и смысл этот сводился к одному-единственному слову: «Расик!» Любить Расима, думать о нём, надеясь на понимание, на взаимность… вот что такое счастье! А улыбаться все будут при этом, или все будут грустить… для него, для влюблённого Димки, это не играло никакой роли, не имело ни малейшего значения, потому что счастье – это, конечно же, не улыбки  л е н у с и к о в… и не мир во всём мире… и не реклама прокладок по телевизору вперемежку с рекламой счастливой жизни в грядущем… настоящее счастье – это лежать под Расимом, чувствовать сладкую лёгкость его обнаженного тела, впитывать жар его мягких горячих губ, гладить ладонями сочно-округлую мякоть его ягодиц… и не нужно… не нужно ни в рот, ни в зад, – просто лежать, обнимая Расима… лежать вот так, как сейчас… лежать под Расимом, осознавая и телом, и сердцем, что Расик – любимый Расик! – в его горячих объятиях… «просто… просто лежать… разве это  у ж е  не счастье?» – то ли подумал, то ли почувствовал Димка, страстно лаская ладонями попу Расима.
Расим лежал сверху, и ему, Расиму, ничто не мешало чуть приподнять вверх голову или чуть двинуть лицо в сторону, чтобы тем самым освободить свои губы от жарко сосущих губ Димки, но он, Расим, этих движений не делал, – Димка, лёжа под Расимом, сосал Расима в губы, одновременно с этим вжимая ладони в Расимовы ягодицы – вжимая горячий Расиков член в свой пах; мысль, на какой-то миг промелькнувшая у Димки – про то, что «не нужно ни в рот, ни в зад» – возникла, конечно же, от ощущения полноты чувств… но чувства были в душе – чувства переполняли Димкино сердце, в то время как тело его, распираемое бушующим в нем огнём юной любовной страсти, рвалось к ощущению полной физической близости; это звучит прозаично, даже, быть может, пошло: «в рот» или «в зад» – но звучит прозаично и пошло это тогда, когда нет настоящей любви, а всё сводится исключительно к сексу, к сексуальному удовольствию… а когда любишь, и любишь по-настоящему, то эти слова – «в рот» или «в зад» – наполняются музыкой подлинной страсти и звучат не менее поэтично, чем звучат любовью дышащие шекспировские сонеты, потому как посредством именно физического проникновения друг в друга влюблённые получают возможность почувствовать и осознать подлинное –  ф и з и ч е с к и  ощущаемое – слияние друг с другом в одно неделимое целое, – подумав от полноты чувств, что «не нужно ни в рот, ни в зад», он, Димка, в то же время всем своим существом хотел Расима любить и в рот, и в зад… он хотел сразу всё – всё-всё! – как изголодавшийся странник, увидевший стол, заставленный яствами…
Ладонью одной руки прижимая Расима к себе – указательным пальцем скользя по стыку сомкнутых ягодиц аккурат напротив скрытого ягодицами входа, ладонью другой руки Димка скользнул по спине Расима, и ладонь его мягко коснулась Расимова затылка, – выпуская из губ своих губы Расика, Димка легонько надавил Расиму на затылок, и Расим податливо ткнулся мокрыми губами в Димкину шею, прижавшись пламенеющей щекой к Димкиной скуле… непослушные губы Расима, ещё больше налившись от Димкиного сосания, пылали огнём, – чувствуя, как Димкин палец медленно проникает между сомкнутыми ягодицами к сладко зудящему входу, Расим совершенно невольно приподнял зад, отчего ягодицы его разомкнулись, чуть разошлись в стороны, и… содрогнувшись от кайфа, от нестерпимого удовольствия, Расим ощутил, как мягкой подушечкой пальца Димка коснулся туго стиснутых мышц сфинктера… «разве так можно?» – мелькнула у Расима запоздалая мысль, но уже в следующее мгновение эта глупая мысль была вытеснена ощущением небывалой сладости, –  Д и м и н  палец – горячий, волнующе твёрдый – с лёгким напором заскользил, заелозил по мышцам сомкнутого входа… офигеть, как ему, Расику, были приятны эти бесстыдные прикосновения! И вообще… вообще было всё приятно! – вжимаясь губами в  Д и м и н у  шею, Расим с наслаждением сжал, стиснул ягодицы, тем самым вдавливаясь, сладострастно вжимаясь в лежащего на спине  Д и м у  своим окаменело напряженным, горячим, сладко полыхающим от кайфа членом… это движение его было импульсивным и оттого абсолютно искренним – совершенно непреднамеренным, – он, Расим, пятнадцатилетний парень, школьник-девятиклассник, физически чувствовал неодолимое желание слиться с  Д и м о й  в одно – неделимое! – целое…
- Расик… – чуть слышно выдохнул Димка, ощущая-чувствуя, как под напором его указательного пальца сладострастно сжимаются, вибрируют, конвульсивно вздрагивают мышцы туго сжатого Расимова сфинктера. – Расик… – задыхаясь от кайфа, повторил Димка, – давай развернёмся… ты ко мне задом… ложись ко мне попой – возьмём друг у друга… одновременно, Расик… одновременно возьмём – я у тебя, а ты у меня… давай…
Димка дважды проговорил – нетерпеливо, горячо выдохнул – слово «давай», причём сделал он это с такой настойчивой, не оставляющей выбора интонацией, что у Расима, по сути, выбора никакого не оставалось кроме как подчиниться… да и не было у него, у Расика, никакого желания что-либо выбирать, между чем-то и чем-то колебаться, – сейчас он готов был всецело, безоговорочно подчиняться  Д и м е…  и не только готов был, а он и душой, и телом – всем своим существом –  х о т е л  подчиняться, потому как то, что делал в постели  Д и м а…  то есть, то, что делали они оба – и  Д и м а,  и он, Расим! – было необыкновенно сладостно… и сладостно это было, и волнующе, – офигенно всё было – классно! Приподнявшись над Димкой – оторвав от Димки своё жаром пылающее тело, Расим, не раздумывая, послушно развернулся на сто восемьдесят градусов; Димка тут же, обхватив Расима за ноги, потянул его зад на себя, и Расим, подчиняясь  Д и м е,  податливо переместился – чуть подался всем телом назад… он сделал так, как  Д и м а  ему сказал, – колени раздвинутых ног Расима оказались на уровне Димкиных плеч, в то время как лицо его очутилось аккурат над пахом лежащего на спине парня-старшеклассника; пылающее лицо Расима оказалось над  Д и м и н ы м  членом, напряженно торчащим вверх, и у Расима тут же мелькнула мысль, что он, Расим, сейчас возьмёт этот член в рот… он возьмёт  Д и м и н  член в рот, он будет его сосать – точно так же, как это только что делал сам  Д и м а,  и эта мысль, похожая на осознаваемое желание, совершенно не смутила, нисколько не испугала Расима, не внесла в его душу никакой – даже секундной, даже мимолётной – сумятицы, потому что всё… абсолютно всё, что делал  Д и м а  и что вслед за ним, за  Д и м о й,  готов был делать он, Расим, было совершенно естественно… и естественно всё было, и желаемо! – именно такое ощущение было у него, у пятнадцатилетнего Расима, на мгновение застывшего, замершего над Димкиным пахом!
Димка нисколько не сомневался, что Расик – любимый Расик! – теперь  с а м,  без всяких подсказок, возьмёт его член… возьмёт точно так же, как это сделал он, Димка, – да и как могло быть иначе –  т е п е р ь,  когда он, влюблённый Димка, ощутил-почувствовал, как его огнём пылающая страсть передалась любимому Расиму? Смутно видя в темноте распахнувшуюся попу Расима, расплывчато белеющую над ним сладко манящими ягодицами, Димка нетерпеливо потянулся вверх, устремляя свои жаждущие губы к члену Расика… и в этот момент он почувствовал, как губы Расима прикоснулись к члену его, – содрогнувшись от кайфа, непроизвольно сжав, стиснув мышцы сфинктера – невольно дёрнув бёдрами вверх, Димка, не дотянувшись губами своими до члена Расима, снова откинулся на подушку, ощущая, как одно лишь лёгкое прикосновение губ любимого Расика к обнаженной головке его сладостью распираемого члена мгновенно отозвалось во всём теле неизъяснимым блаженством… «Расик…» – мысленно прошептал, простонал Димка, и ему, шестнадцатилетнему десятикласснику, на какой-то миг показалось, что сердце его вот-вот разорвётся от счастья, – возникло нестерпимое желание обхватить голову Расика ладонями, чтоб его, бесконечно любимого Расика, подтолкнуть – чтоб тем самым ускорить процесс проникновения члена в рот, но вместо этого… вместо этого, скользнув руками по разведённым ногам Расима, Димка страстно обхватил ладонями раскрывшиеся, распахнувшиеся Расимовы ягодицы и, прикасаясь большими пальцами к туго сомкнутому пацанячему входу, тут же почувствовал-ощутил, как от лёгкого прикосновения его пальцев конвульсивно дрогнули под пальцами мышцы девственно стиснутого Расикова сфинктера, – ощущая горячие губы Расима на головке своего напряженно вздыбленного, сладостью распираемого члена, всем своим существом  о с о з н а в а я  это сладчайшее прикосновение губ любимого Расика к его напряженному члену как знак, как неоспоримое свидетельство ответного чувства, лежащий на спине Димка, ещё больше разводя, раздвигая ладонями и без того распахнутые Расимовы ягодицы, снова нетерпеливо потянулся головой вверх, устремляя свои жаждущие губы к нему, к любимому Расику… ах, какой же это был кайф – осознавать-чувствовать, что Расим не только не противится его, Димкиным, устремлениям, но что он сам… он, бесконечно любимый Расик,  с а м  устремлен навстречу ему – влюблённому Димке!