Пятое время года

- Расик, как вчера… друг у друга, да?
- Да, – коротко, однозначно отозвался Расим… всё и так было ясно – без лишних слов!
Димка, не медля ни секунды, подался вперёд – передвинулся, на коленях переместился к центру кровати, тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и, вытягиваясь на постели рядом с Расиком, повернулся набок.
- Расик, сдвинься немного… – нетерпеливо прошептал Димка, но подсказка его была совершенно излишней: Расим, поворачиваясь, как  Д и м а,  набок, одновременно с этим сместил своё тело точно так же, как  Д и м а,  к центру, и – в результате они оказались лежащими друг против друга так, что член Расима очутился аккурат против Димкиного лица, а залупившийся, пламенеющий алой сочной головкой член  Д и м ы  оказался против лица Расима… классическая конфигурация – два парня, «валетом» лежащие друг против друга!
Сотни тысяч парней на всех континентах ежеминутно делают так – сосут друг у друга одновременно, но… отнюдь не всегда этих парней, жаждущих удовольствия, связывает любовь или дружба –  н а с т о я щ а я  дружба – как это было у Димки и Расика… член у  Д и м ы  был точно так же солоноват, но эта солоноватость была такой же несильной и потому для него, для Расима, странно – приятно – возбуждающей, – двигая головой, Расим ритмично нанизывал округливший рот на толстый и длинный ствол  Д и м и н о г о  пиписа, в то время как Димка, двигая головой своей, точно так же нанизывал свой округлившийся рот на член Расима… конечно, парни, поднаторевшие в таком деле, как сосание члена, наверняка бы всё это делали более искусно, потому как возможности этого вида секса не исчерпываются одним лишь скольжением губ вдоль стволов, но Димка и Расик делали это – сосали пиписы один у другого – всего лишь второй раз в жизни, и потому каких-то изысков они по неопытности не проявляли, – ритмично двигая головами, они всего лишь губами дрочили пиписы друг другу, но… разве этого было мало? Ладонью скользя по Расимовым ягодицам, лаская упруго-мягкие булочки, влюблённый Димка млел от блаженства… и точно так же, как  Д и м а,  скользя ладонью по ягодицам Димки, Расик чувствовал-ощущал, как не только член его в жарком  Д и м и н о м  рту, не только сжатые, туго сомкнутые мышцы его сладко зудящего ануса, но и губы его горят-пылают от наслаждения… ёлы-палы, как это было классно – как это было всё кайфово, упоительно хорошо!
- Расик… – оторвав пылающее лицо от Расимова паха, Димка чуть отстранился, чтоб видеть лицо Расима. – Я тебе кончу в рот… в рот спущу, если можно… или ты, может, не хочешь?
Сладость, пылающая за туго сомкнутыми мышцами сфинктера, уже ощутимо концентрировалась, воронкой сводилась в зудящую точку, зрела, стремительно набухала, чтоб, в любой миг взорвавшись, обернуться сладчайшим оргазмом, и Димка подумал, что надо спросить у Расима, можно ли кончить – спустить – ему, Расику, в рот…
- Не знаю… – Расим, точно так же, как Димка, выпустив член изо рта – чуть отстранившись в сторону, вопрошающе посмотрел в счастливо искрящиеся, ошалевшие от кайфа Димкины глаза. – А ты, Дима, как… сам ты как думаешь?
- Как думаю я? Ты, Расик, мне кончишь в рот! – не на секунду не задумавшись – ни на миг не усомнившись в искренности своего желания, горячо, уверенно выдохнул Димка 
- Ну… ты мне, Дима, тоже… тоже мне кончи в рот, – отозвался Расим, однако в голосе его Димка почувствовал – уловил – неуверенность… как если бы он, Расим, усомнился в искренности произнесённых им слов.
- Расик! Ты если не хочешь, то я тебе в рот кончать не буду… я выдерну член изо рта, и всё – в рот я тебе не спущу… ты только скажи, как ты хочешь… ну, то есть, как ты хочешь на самом деле!
- Дима, спускай… кончай мне в рот – я хочу так, как хочешь ты! – отбросив на миг возникшее сомнение, Расим невольно, неожиданно для себя самого улыбнулся, потому что не улыбнуться ему, Расиму, было никак нельзя – глаза  Д и м ы,  устремлённые на него, буквально сияли от радости-ликования… и потом: чего он, собственно, испугался?  Д и м а  не боится – ничуть не боится, а он испугался… смешно!
- Хорошо, Расик… как скажешь! – жарко выдохнул Димка, вновь обжимая губами горячий ствол Расимова члена.
Они снова засопели – задвигали головами, нанизывая жаждущие рты на колом стоящие члены друг друга… о, какой это был кайф! Только убогие извращенцы, чьи представления о сексе, о любви или дружбе перевёрнуты с ног на голову, по причине своей персональной ущербности могут думать и полагать, что подобное наслаждение является чем-то постыдным или даже позорным, недопустимым; только лукавые кукловоды – хитрые пастыри-пастухи, жаждущие манипулировать безмозглыми и потому послушными овцами – могут с пафосом бескорыстных праведников неустанно твердить-утверждать, что подобное наслаждение является чем-то греховным или даже преступным, недопустимым; но – вопреки как убогим домыслам, так и лукавым помыслам – сотни тысяч парней на всех континентах ежеминутно берут друг у друга в рот, и Димка и Расик в этом смысле не были исключением, – парни сосали, сосут и будут сосать pro futurum, делая это в квартирах, в казармах, в студенческих общежитиях, делая это в салонах автомобилей, на чердаках и в подвалах, делая это в самых укромных местах, и вовсе не все они, ублажающие друг друга, являются геями proprie sic dictum; а если кто-то из них и является геем, то… что в этом может быть запредельного – необычного-необыкновенного? Вечная музыка флейт доступна всем: proprio motu сосут друг у друга юные школьники, сосут молодые курсанты и пухлощёкие семинаристы, сосут субтильные мальчики-мажоры и атлетически сложенные спортсмены, сосут студенты, сосут солдаты… кайф! Beatae plane aures, quae non vocem foris sonantem, sed intus auscultant veritatem docentem – истинно блаженны уши, внимающие не голосу, звучащему на площадях, но голосу, в тиши учащему истине… разве голос, в тиши учащий истине – это не голос любви?
В номере было уже светло, и если бы кто-то в этот момент вдруг заглянул бы каким-то образом в обычный двуместный номер гостиницы, то он увидел бы двух обнажённых, жарко сопящих парней, «валетом» лежащих на смятой постели, – парни, лаская ладонями попы друг другу, страстно сосали, ласкали губами друг другу мокро блестящие – то исчезающие во ртах, то вновь появляющиеся – пиписы… если бы кто-то каким-то образом в этот момент вдруг заглянул бы в двуместный номер, то он увидел бы – наверняка увидел бы! – в двух обнажённых телах музыку юной страсти, первой любви, настоящей дружбы; конечно, если б Расик Димке сказал бы, что ему, Расиму, спускать в рот не надо, то Димка никогда бы этого делать не стал; но Расик ничего не имел против, и Димка… кайфующий Димка совсем перестал себя контролировать, – наслаждение, сладко сверлящее в туго сомкнутых мышцах сфинктера, снова начало концентрироваться, ощутимо, стремительно набухать нестерпимой сладостью: счет до оргазма пошел на секунды… в какой-то миг «точка невозврата» была пройдена, тут же превратившись, преобразившись в ощущение неизбежности приближающегося оргазма, и… буквально через секунду саднящая сладость полыхнула в промежности, в члене, в яйцах, в мышцах зудящего ануса распирающим, раздирающим взрывом огня, – непроизвольно дёрнувшись, содрогнувшись всем телом, Димка почувствовал, как его сперма, огненной лавой извергаясь, вылетая из члена, наполняет горячий рот Расика – любимого Расима; и в ту же секунду – буквально в то же мгновение! – он, Димка, почувствовал… кольцом обжимающих мокрых губ Димка почувствовал, как член Расима неуправляемо дёрнулся, конвульсивно запрыгал во рту у него: горячая сперма Расима, струёй извергаясь из члена, обожгла Димкино нёбо, язык, дёсны, внутренние стороны щёк, – буквально в одно мгновение рот Димки обильно заполнился сладким оргазмом любимого Расика…
Рот был полон, и Димка, соскользнув губами с члена Расима – выпуская член изо рта, инстинктивно сжал губы, чтобы сперма Расима, перемешавшаяся во рту с его, Димкиной, слюной, не пролилась на постель, – секунду-другую Димка, ощущая во рту горячий коктейль из слюны и спермы, то ли раздумывал, что ему делать дальше, то ли внутренне сосредотачивался перед тем, как делать глоток; объём извергнутой Расиком спермы оказался вполне приличным, – Димка невольно напрягся, и – не без некоторого усилия – медленно вдавил в себя то, что у него было во рту… а что было у него, у Димки, во рту? «Смесь продуктов секреции шести мужских половых органов: яичек и их придатков, предстательной железы, семенных пузырьков, пуперовых желез уретры»… или вот ещё, чуть подробнее: «спермоплазма, сперматозоиды, лейкоциты, жир, аскорбиновая, лимонная и прочие кислоты, некоторые витамины и минералы, сахар, фруктоза, сера, медь, кальций, калий, цинк… то есть все важные для человека химические элементы»… вот что было у Димки во рту, если смотреть с позиции науки на химический состав спермы; а если смотреть с позиции любви? Сахар, фруктоза, витамины и минералы… «более тридцати различных компонентов присутствуют в сперме», но – какое ему, влюблённому Димке, было до всей этой химии дело? С позиции любви он, шестнадцатилетний Димка, школьник-десятиклассник, проглотил не сперму Расима, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, а растворил в своём теле материализовавшуюся в сперме сладость Расикова оргазма… неподдельная юная страсть Расима, его наслаждение, его любовь, его сладостный, огнём полыхнувший оргазм – вот что теперь в виде калия-кальция было у него, у Димки, внутри!
Между тем, Расим тоже попытался сделать так же, как сделал  Д и м а,  и – не смог… как и Димка, Расим ощутил-испытал оба оргазма – и  Д и м и н,  и свой – практически одновременно:  Д и м и н  член дёрнулся у него, у Расика, во рту, и в то же мгновение из члена  Д и м ы  упруго вырвалась горячая струйка, в один миг заполнившая рот вязкой, на кисель похожей субстанцией, и тут же, буквально через секунду, самого Расима пронзил, огнём опалил сладчайший оргазм – Расик почувствовал, как в рот  Д и м ы  стремительно устремилась сперма его… они, «валетом» лежащие парни, кончили-спустили – разрядились друг другу в рот – почти что одновременно! То, что убыло, тут же прибыло… калий, кальций… какая всё это была фигня! Не калий и кальций был во рту у Расима, а кайф, оргазм, наслаждение самого лучшего в мире парня –  д р у г а  Д и м ы…  почувствовав, как его член легко выскользнул изо рта  Д и м ы,  Расим точно так же соскользнул губами с члена Димкиного и тут же, особо не раздумывая, ощущая ещё не исчезнувшую, не испарившуюся сладость собственного оргазма, попытался сделать глотательное движение, но спермы во рту оказалось так много, что проглотить её у него, у Расика, не получилось; вязкая, на кисель похожая жидкость, не проскользнув в горло, горячей плазмой заполонила рот, и Расим… совершенно неопытный Расик, школьник-девятиклассник, растерянно замер, не зная, как быть ему дальше – что ему делать…
- Расик, глотай! – торопливо прошептал Димка, отстраняясь от Расима в сторону – глядя на округленные, как теннисные мячики, щёки парня.
- М-м-м-м… – Расим, беспомощно глядя на Димку, отрицательно качнул головой, и Димка по взгляду Расима понял, что проглотить сперму Расим не может… ну, не может он проглотить сперму – и что с того?
- Тогда… в ванную давай! – вставая на колени, Димка сдвинулся в сторону, освобождая место, чтоб Расим мог быстро встать. – Выплюнь в раковину… выплюнь, если не можешь глотнуть!
- М-м-м-м? – вопросительно промычал Расим, вопрошающе глядя на Димку – то ли не соглашаясь с таким  Д и м и н ы м  решением, то ли спрашивая-уточняя, правильно ли будет ему, Расику, так делать; глядя Димке в глаза, Расим снова попытался проглотить, продавить в себя  Д и м и н у  сперму, и снова сделать это он не смог – ничего у него, у Расика, не получилось.
- Расик, не мучь себя… вставай! – уверенным – командным – голосом проговорил Димка, видя бесполезность предпринимаемых Расимом усилий. – Выплюнь в раковину! – категорично проговорил Димка, и Расик, уже не раздумывая – всецело подчиняясь  Д и м е,  тут же соскочил с кровати.
Ну, а что ему, Расику, еще оставалось делать? Если б  Д и м и н о й  спермы было б чуть меньше, Расик её проглотил бы без всяких сомнений, – проблема возникла чисто техническая, а вовсе не по причине антропологической невозможности сделать это… непреднамеренно и вместе с тем дразняще соблазнительно мелькнув матово-белой попой, голый Расим с округлёнными, как мячики, щеками, скрылся в ванной комнате, – Димка, проводив Расима взглядом, невольно улыбнулся… он улыбнулся Расиму, себе, прошедшей ночи, этому утру, начинающемуся дню – он, Димка, был счастлив! В ванной комнате зашумела вода… «я люблю тебя, Расик!» – горячо, благодарно, порывисто подумал Димка, и нежность… неизбывная нежность вновь наполнила юное Димкино сердце, – энергично вставая с кровати, Димка потянулся за телефоном, чтоб посмотреть, сколько времени.
А времени было уже о-го-го – до завтрака оставалось не более двадцати минут… а ещё нужно было хотя бы на пару минут стать под душ – обмыть пиписы, нужно было почистить зубы, заправить постели, одеться-собраться, поцеловать – и не раз! – Расика, расставаясь с ним на весь день, – «успеем!» – подумал Димка, рывком сдирая с кровати Расима одеяло-покрывало, которым они укрывались ночью; Димка перебросил одну из подушек на свою кровать, быстро расправил смятую простынь, смахнув с неё несколько чёрных коротких волосков, затем аккуратно застелил покрывало… всё, одна кровать была готова! Никакого темнеющего влагой пятна на его, Димкиной, кровати не было – простыня и матрас, облитые минералкой, за ночь высохли, и Димка так же быстро и аккуратно вслед за кроватью Расима застелил кровать свою; свои трусы Димка сунул под подушку, а трусы Расика, на мгновение прижав к лицу, положил на кровать Расима, – трусы Расим надел вчера вечером после душа, через какое-то время Димка трусы с Расима стянул, и потому никакого волнующего запаха он, Димка, не уловил… «наверное, Расик сейчас удивился бы, если б увидел, как я целую его трусы… наверняка решил бы, что живёт в одном номере с сумасшедшим» – весело подумал Димка, направляясь в ванную комнату… «а я, Расик, не сумасшедший… я никакой не сумасшедший – я просто очень, очень тебя люблю!» – мысленно подумал-пропел Димка, чувствуя, как всего его распирает от счастья.
Расим стоял к Димке спиной – обнаженный, стройный, по-мальчишески тонкий и гибкий, но при этом ничуть не субтильный, с плавно округлой, скульптурно оттопыренной мальчишеской попкой, – у Димки при виде стоящего к нему задом Расима сладко ёкнуло сердце… как словно бы он не кончил – не разрядился – всего несколько минут тому назад! Расим, в зеркале увидев возникшего в дверном проёме  Д и м у,  оглянулся назад – виновато посмотрел Димке в глаза.
- Дим, я не смог… – извиняющимся тоном проговорил Расим, имея в виду не проглоченную Димкину сперму. – Я выплюнул…
Димка, глядя Расиму в глаза, с улыбкой шагнул в ванную комнату, – Димка приблизился к парню вплотную, горячо прижался к нему сзади, кольцом обхватив его плечи жарко скрестившимися на груди руками… он, Димка, плотно, страстно и нежно вдавился в Расима грудью, животом, пахом, словно стараясь тело Расима нерасторжимо соединить с телом своим, и Расим в то же мгновение почувствовал, как в ложбинку между сочно округлыми полушариями его сомкнутых ягодиц ощутимо вдавился упругим валиком полустоячий Димин пипис, – прижимаясь щекой к щеке Расима – глядя в отражаемые зеркалом глаза Расима, Димка чуть слышно выдохнул-прошептал:
- Я люблю тебя, Расик! – и тут, не деля паузы – не давая Расиму никакой возможности уточнить-поправить, чем, по мнению Расика, являются их отношения, быстро и весело проговорил: – Знаешь, сколько у нас до завтрака времени?
- Сколько? – хлопнул Расим ресницами, глядя в отражаемые зеркалом счастливые Димкины глаза.
- Пятнадцать минут!
- Дима! Мы опоздаем! – Расим шевельнул плечами, пытаясь высвободиться из Димкиного объятия.
- А вот ни фига! – рассмеялся Димка, размыкая руки. – Делаем, Расик, всё быстро-быстро…
И действительно, они успели – уложились в пятнадцать минут! Быстро почистили зубы, со смехом толкаясь у раковины; стали оба на пару минут под душ – ополоснулись без мыла, наскоро; быстро обтёрлись, вытирая одновременно и себя, и друг друга, причём, вытирая Расима, Димка всё время норовил ухватить его за пипис, а Расим, резко отводя назад попу, каждый раз проворно уворачивался, отстранялся, не давался – со смехом крутил попой, отталкивая Димкину руку от своего тяжело колыхавшегося между ног потемневшего мальчишеского пиписа… он, Расик, приятно был удивлён, увидев, что Дима заправил не только свою кровать, но также заправил кровать его, – «нашу кровать» – подумал Расим, надевая трусы; Расик, не раздумывая, надел свой желтый пуловер; Димка сунул в карман голубых джинсов телефон и деньги… уже в дверях Димка неожиданно остановил Расима:
- Растик, постой… я поправлю тебе воротник на рубашке! – но вместо этого, когда Расик, повернувшись к  Д и м е,  замер, он, Димка, страстно прижал Расима к себе… одной рукой обвив Расима за шею, Димка ладонью другой руки страстно скользнул по Расимовым ягодицам. – Расик… я люблю тебя! Я люблю тебя каждую минуту, каждую секунду… я люблю тебя, Расик! – горячо выдохнул Димка, вжимая свой пах в пах Расима.
- Дима, мы опоздаем! – Расим почувствовал, как у  Д и м ы  твердеют брюки… ну, то есть, стремительно наливается, каменеет, наполняется твердостью то, что в брюках – его,  Д и м и н,  пипис.
- Каждую минуту, каждую секунду… я люблю тебя! Просто люблю… – Димка, нежно коснувшись губами губ Расима, разжал объятия – времени действительно не было ни минуты.
- Дим, а воротник… – проговорил Расим, одновременно с этим подумав, что хорошо… что это хорошо, что нет времени, потому как у него, у Расима, от  Д и м и н о г о  объятия, от его жаром опалившего голоса, от его странно волнующих слов в трусах началось сладостью наполняемое ответное шевеление. – Ты воротник на рубашке хотел мне поправить…
- А я что сейчас делал? – рассмеялся Димка, открывая дверь.
Они, Расим и Димка, не опоздали – они вышли из кабины лифта в холл за минуту до времени «общего сбора», а если учесть, что Лерка Петросян, она же девушка эмо, снова – к всеобщему неудовольствию – задержалась на целых пять минут, то они, Димка и Расик, вообще спустились к завтраку, можно сказать, заблаговременно… во всяком случае, на то, что парни, живущие вместе в двуместном номере, появились в холле тютелька в тютельку, никто внимание не обратил; после завтрака Расик отправился в номер, чтоб для выхода на улицу взять свою и  Д и м и н у  ветровки, а Димка подошел к своим одноклассникам… начинался новый экскурсионный день, и в этом  н о в о м  дне ему, счастливому Димке, теперь было труднее всего скрывать своё счастье, – его, счастливого Димку, буквально распирало от любви, оказавшейся взаимной, ему от счастья хотелось прыгать, петь, смеяться, хотелось всех любить и обожать, а вместо этого он, усмиряя ликующую душу, должен был выглядеть таким, каким он, десятиклассник Димка, был вчера, позавчера, неделю назад… это было неправильно, было абсурдно, нелепо, но в мире, погрязшем в тотальном лицемерии, где лицемерие правило бал, где взаимная любовь, где упоительное счастье, где искренность сердца могли легко сойти за ненормальность и извращение, нужно было казаться прежним – в меру ироничным, прагматичным, чуть насмешливым… нужно было казаться таким, как  в с е,  – он, шестнадцатилетний Димка, уже умел прятать свою нежную душу, свои сокровенные чувства и мысли, свои грёзы и мечты под самыми разными масками, но на этот раз – в это утро! – он проделал это не без некоторого труда, потому что счастье его было реально, действенно, всеобъемлюще… можно всегда умело спрятать, скрыть от других своё настроение, свои мысли, свои симпатии-антипатии, но как спрятать, как утаить-скрыть от других себя самого? Любовь к Расику была не частью Димкиных устремлений, а была для него, для Димки,  в с е м  – любовь была самим Димкой, она была тождественна Димке: ведь он, Димка, вовсе не для красного словца сказал Расику, что он будет любить его, Расика, каждую минуту, каждую секунду… а ещё у него, у Димки, было внутри в виде кальция-калия и прочих «различных компонентов» утреннее наслаждение любимого Расима – внутри у него, у Димки, был оргазм бесконечно любимого, неповторимого, самого прекрасного парня на свете! Димке казалось, что он сердцем чувствует сок любимого Расика – ощущает-чувствует внутри себя извергнутую Расимом сперму… «хорошо, что хоть это не нужно скрывать – что мы все пока ещё не прозрачные» – весело подумал Димка, не без некоторого внутреннего усилия переключая себя на пустую повседневность, потому как теперь для него, для Димки, пусто было везде, где он не мог прикоснуться к Расиму, не мог обнять его, поцеловать, прижать к себе… или – хотя бы видеть его, любимого, рядом, – Расик поехал в номер за  и х  ветровками, и Димка, проводив его взглядом до кабины лифта, подошел к одноклассникам.
- Ну, и что ты, Димочка, обо всём этом думаешь? – Светусик, демонстрируя своё возмущение, капризно поджала губки, вопросительно глядя на Димку чуть округлившимися всё от того же возмущения глазами.
- О чём? – не сразу понял Димка, потому как в этот момент он, Димка, подумал о Расике… точнее, подумал о том, где можно купить вазелин.
- Не «о чём», а «о ком»! – поправила Димку Ленусик. – О Лерке… о ком же ещё! Она снова всех нас задержала! Снова все её ждали…
- А мы ведь ей всё вчера объяснили… – поддакнула Маришка.
- Срать она хотела на наше мнение! Коза, бля, драная… – перебила Маришку Ленусик, для полноты выражения своих чувств употребляя слова из общепринятого лексикона.
«Ёлы-палы! Опять двадцать пять… и как им не скучно мусолить одно и то же? – невольно подумал Димка, ощущая себя заложником не своего, чужого, то есть  в н е ш н е г о,  мира, который мешал ему, Димке, всецело сосредоточиться на сладких, радостных мыслях о Расике. – Одно и то же… и всё это надо слушать, надо поддакивать, надо им что-то в ответ говорить – изображать соучастие… какая тотальная скука в этом всём!» – Ощущение пустоты, неискренности, никчёмности мира  л е н у с и к о в  возникало у Димки и раньше, но теперь – на фоне ликующего в нём счастья – он почувствовал это всё особенно остро. – «Скука, – подумал Димка, – это не то состояние, когда нечего делать, а скука – это когда вокруг пустота: пустые слова, пустые проблемы, пустые эмоции, пустые помыслы… неужели они всё это не понимают – не чувствуют всё это, не осознают?» Эти мысли возникли у Димки всего лишь на миг – промелькнули чувством легкой, снисходительной жалости к гламурным  л е н у с и к а м,  заполняющим пустоту своих душ вперемежку с матом пустыми, из пальца высосанными проблемами-переживаниями, и тут же мысли эти исчезли, улетели-испарились, потому что его, упоённого счастьем Димку, переполняла пьянящая, радостная, никому не видимая любовь.
- А, кстати, где она, наша Лерка? – неожиданно для самого себя проговорил Димка, ещё сам не зная, сам не осознавая, зачем он об этом спрашивает; вопрос с его губ сорвался спонтанно… а может быть, и не спонтанно – надо же было ему, Димону, проявлением внешней жизнедеятельности маскировать то, что у него пылало в душе.
- Вон, бля, стоит! Изучает пожарные выходы… – язвительно проговорила Ленусик, кивнув головой в сторону одиноко стоящей Лерки.
- Лера! – позвал Димка, повернув голову в ту сторону, куда показала Ленусик. – Иди к нам… есть один неотложный вопрос!
И снова… снова слова эти проговорились, вырвались из Димки совершенно спонтанно! Он, позвав Лерку – говоря «неотложный вопрос», вместе с тем понятия не имел, о чём её, Лерку, он может спросить, – ему, влюблённому Димке, просто хотелось… хотелось двигаться, танцевать и петь, потому что прошло уже пять минут, как Расик скрылся в кабине лифта, а это значило, что время его краткосрочной разлуки с Расиком неуклонно движется к концу, что Расик вот-вот покажется вновь… разве этого было мало для ощущения радости? Димкина радость была никем не видима – она, его солнечная радость, весело плавилась у него в душе, но разве это играло какую-то роль? Важно было другое: радость рождала великодушие, и Лерка… то ли Лерка почувствовала, смогла уловила в голосе одноклассника Димки – для девчонок Димочки, для парней Димона – это совсем не обидное великодушие, то ли она решила-подумала, что глупо делать вид, будто интереснее схемы пожарных выходов на свете ничего не существует, а только, секунду поколебавшись, она, Лерка, неспешно подошла к стоящим в центре холла одноклассникам.
- Что? – вопросительно посмотрела девушка эмо на Димку. – Какой неотложный вопрос?
«Блин! Таким тоном спросила, как если б пришла оказать нам посильную помощь… типа: чем могу вам помочь? Ну, елы-палы… непробиваемая!» – весело подумал Димка, мысленно удивляясь Леркиной независимости; видимо, эту же самую интонацию в Леркином голосе уловила-почувствовала и Светусик, потому что подкрашенные губки у Светусика невольно передёрнулись, сложившись презрительно-возмущенным бантиком, что, в свою очередь, тоже не ускользнуло от веселящегося Димки.
- Ты сегодня без телефона… – с невольной улыбкой проговорил Димка, и снова ни в его голосе, ни в его улыбке не было для неё, для девушки эмо, ничего такого, что могло б показаться обидным или насмешливо-снисходительным. – Чего ты без телефона? Мне, конечно, без разницы, но… с телефоном тебя видеть как-то привычнее.
- Разрядились обе батарейки, – спокойно проговорила, произнесла Лерка, едва заметно пожав плечами. – Я думала утром поменять, а второй элемент тоже разряжен… вот! Если, Дима, тебе интересно это… я ответила на твой вопрос?
- Лерка, скажи… – в разговор неожиданно вклинился Толик, – а чего ты всё время в своём телефоне делаешь? Ну, то есть, всё время… всё время ты с телефоном! Вовчик вон тоже в свой телефон частенько лупится, так он в интернете порнуху смотрит… это нам всем понятно! – Толик, глядя на Вовчика, весело рассмеялся. – А ты? – Толик посмотрел на девушку эмо. – Тоже, что ли, порнуху смотришь?
- Блин! Чего ты врешь? – лениво проговорил Вовчик, нисколько не обижаясь на Толиковы слова. – Ты лучше, Толян, чем трепать языком, ссылки в браузере на телефоне своём покажи… сразу всем станет ясно, кто и что из нас смотрит.
- Я изучаю японский язык, – спокойно проговорила девушка эмо. – У меня там стоят две программки… ну, и ссылки на сайты с японской культурой – туда ещё захожу…
- Какой ты язык изучаешь? – у Толика от неожиданности полезли, поползли вверх брови… и не только у Толика! Удивился Димка. Ещё больше удивились Вовчик и Серёга. Развязался бантик на губах у Ленки – у Ленусика. Заморгала – часто-часто – длинными ресничками Маришка. Вмиг слетела гламурность с лица Светусика. Елы-палы… они, все вместе и поодиночке, ожидали от Лерки чего угодно, но только не этого – не изучения японского языка… потому Толик и уточнил – проговорил-переспросил – словно он ослышался или не поверил своим ушам.
- Японский, – проговорила Лерка, явно наслаждаясь произведённым эффектом и вместе с тем совершенно не рисуясь – нисколько не выпендриваясь – перед своими одноклассниками.
- А на хуя? Ну, то есть… зачем тебе нужен японский? – на лице Вовчика отобразилось и недоверие, и недоумение, и невольно вспыхнувший интерес… причём, всё это было настолько искренним, что Вовчик, который даже в компании парней матерился лишь в исключительных случаях, теперь, глядя на Лерку, не смог сразу найти никакого другого – менее экспрессивного слова-выражения – чтоб внятно и коротко выразить свой вопрос.
- Интересно, – Лерка пожала плечами. – Каждый чем-то интересуется…
- Ну, блин… дела! И что – ты можешь что-то сказать сейчас на японском? – недоверчиво проговорил Толик.
- Могу, – отозвалась Лерка.
- Ну, например! – живо вклинился в разговор Серёга.
- Ну, например… – Лерка на миг задумалась и, улыбнувшись, вдруг проговорила – мелодично пропела – длинную непонятную фразу из музыкальных, непривычных уху звуков.
- Охуеть! – коротко выразил своё неподдельное восхищение Серёга. – Ну… и что это значит?
- Я сказала, что нет времён года в нашем обыденном понимании – что за окном может быть ненастная осень, но если в душе человека в эту ненастную пору расцветает сакура, то это значит, что для него за окном наступает весна… – Лерка, словно извиняясь, снова улыбнулась. – Я эту фразу не сама составила – я её прочитала на сайте, она мне понравилась, и… я её просто выучила.
- Ни фига себе – «просто»! – хмыкнул Толик. – Ты по-японски шпаришь, как гейша, а мы ничего об этом не знали…
- А никто никогда об этом не спрашивал, – Лерка снова пожала плечами.
- Между прочим, Толя… гейша у японцев – это то же самое, что у нас элитная девушка для оказания вполне конкретных услуг, – весело проговорил Вовчик, демонстрируя всем свою продвинутость. – И потому никакого отношения это слово к нашей однокласснице Лере Петросян не имеет. У тебя, друг мой Толя, как у всякого типичного извращенца, лишь одно на уме…
- Между прочим, Владимир, гейша – это совсем не то, о чём думаешь ты, – неожиданно весело рассмеялась Лерка. – Гейша – это… ну как у нас тамада, только в более утончённом варианте. Название этой профессии состоит из двух иероглифов – «искусство» и «человек» – и, таким образом, означает это слово «человек искусства». А то, о чём ты подумал, называется дзёро…
- У них, может быть, это и тамада… – хмыкнул Серёга. – А у нас гейша – это пассивный гей… гей-ша! Всё равно что банкир-ша, президент-ша, комендант-ша, бармен-ша, генераль-ша…
- Ёлы-палы… вот чем Серёга наш озабочен! А мы и не знали… – Толик вмиг сделал блудливо-весёлое и в то же время приятно-изумлённое лицо. – Такие познания в языке… офигеть, сколько всякого нового узнаёшь про одноклассников!
Парни – включая Димку и самого Серёгу – весело, дружно рассмеялись… ну, а чего им было не смеяться? Нормальные шутки нормальных парней… Лерка тоже рассмеялась – вместе с парнями. Глупее всех себя чувствовали всё это время  л е н у с и к и,  и, как говорится, было от чего… во-первых, их неприятно поразило, что Лерка, оказывается, совсем не такая дура, какой она им,  л е н у с и к а м,  казалась, а во-вторых, они, то есть Ленчик, Светик и Маришка, не могли не почувствовать, как парни всё своё внимание, и не только внешнее, тут же переключили на эту  в ы ё б и с т у ю  Петросян… и даже Димочка – даже Димочка! – их, красивых девочек, тоже предал! Было отчего им,  л е н у с и к а м,  огорчаться… минувшим летом Светусик гостила у бабушки – была в деревне как раз в тот день, когда был у бабушки день рождения; в гости к бабушке на день рождения пришли другие бабушки – все они за столом выпили водочки, поговорили немного и стали петь всякие древние песни; так вот: слова из одной такой песни ей, Светусику, врезались в память… всю песню Светусик не запомнила, а две строчки в памяти остались, и теперь всё было – как в той песне… в той самой песне, что грустно, проникновенно тянули-пели в июльских сумерках позднего деревенского вечера чуть подвыпившие бабушки: «зачем вы, девочки, красивых любите – непостоянная у них любовь»… всё было в жизни – как в песне! А поскольку у гламурных девочек тоже временами есть душа, Светусику на какой-то миг даже стало себя немножко жалко… впрочем, немножко – чуть-чуть.
В это момент двери лифта разъехались, разошлись в стороны, и из кабинки вышли Расик, Зоя Альбертовна, несимпатичный парень с несимпатичной девушкой, два представителя солнечной Африки плюс ещё одна женщина средних лет, – Димка свой жаждущий взгляд устремил на Расима… елы-палы, до чего же он был хорош, этот любимый пацан в своём солнечно-желтом свитере, в по-мальчишески распахнутой ветровке, в голубых, идеально сидящих джинсах, в белых спортивных кроссовках… он для всех был самым обычным, самым обыкновенным пацаном, а для него, для Димки, он был упоительно, сказочно, солнечно красив, этот школьник-девятиклассник! Он был обалденно хорош своей робкой, не очень умелой, но искренней страстью ночью… он был обалденно хорош в постели утром – во время их сладкой игры на флейтах… он был обалденно хорош сейчас – в своём солнечно-желтом пуловере… «я люблю тебя, Расик!» – как заклинание, мысленно прошептал Димка, чувствуя, как в груди у него от невидимой нежности млеет сердце, а в катоновых тесных плавках – при одной лишь мысли о прошедшей ночи и сегодняшнем утре! – начинается тоже невидимое, но не менее ощутимое сладкое набухание… не доходя нескольких метров до  Д и м ы  и до стоящих с ним рядом старшеклассников, Расим деликатно остановился, – невольно улыбнувшись Димке, Расик глазами спросил у Димки, что ему делать с его, с  Д и м и н о й,  ветровкой – подойти и отдать или он, то есть  Д и м а,  сам подойдёт к нему, к Расиму, чтоб ветровку свою забрать… ветровку он, Расик, прижимал к груди, – Димка внутренне дёрнулся навстречу любимому Расику, но, неожиданно подумав, что и его, Димкины, одноклассники, и одноклассники Расима должны постепенно привыкать видеть их совершенно нормальные – повседневно дружеские – отношения, чуть протянул руку в сторону деликатно остановившегося Расима, тем самым давая понять Расиму, что он, Расим, может смело подходить… иерархия в школе была железная! «А потому, – подумал Димка, – пусть все привыкают видеть нас вместе – пусть у всех ненавязчиво формируется убеждение, что, оказавшись в одном гостиничном номере, мы не просто прожили десять дней на одной территории, а стали за эти дни друзьями… в принципе, мелочь – захватить заодно и мою ветровку, но из таких каждодневных мелочей для всех вокруг незаметно и потому совершенно естественно за десять дней нарисуется вполне убедительная картина наших нормальных дружеских отношений, и потом, когда мы вернёмся домой, никто не будет удивляться, что наши дружеские отношения естественным образом продолжатся в школе… сущая мелочь, но завтра, Расик, я принесу ветровку тебе – и это будет выглядеть такой же дружеской услугой, какую сегодня оказал мне ты! Главное – не перегнуть палку, не переборщить, то есть всё делать так, чтобы всё выглядело естественно…»
- Расик, спасибо! – внешне спокойно проговорил Димка, и… никто не заметил, а только один Расим почувствовал, как  Д и м а,  беря у него, у Расима, ветровку, на миг прикоснулся к руке Расима рукой своей…
- Так, все в сборе! – раздался голос Зои Альбертовны, успевшей сверить наличие экскурсантов со списком в своей помятой бумажке. – Всё, ребята, выходим на улицу… автобус нас уже ждёт!
- А сакура… она сколько цветёт? – спросил Димка у изучающей японский язык девушки эмо, когда они всей гурьбой подходили к автобусу.
- Ну… примерно неделю… или чуть больше – я точно не помню, – ответила Лерка. – Хочешь, я почитаю на сайте и завтра тебе скажу… или дам тебе ссылку – сам почитаешь… или можно узнать еще проще – вбей в какой-нибудь поисковик…
- Действительно! – хмыкнул Димка. – Я посмотрю, спасибо… я посмотрю вечером сам!
- Что, Димон… тоже хочешь учить японский язык? – рассмеялся Толик, оказавшийся рядом.
- Да ну! У нас с тобой, Толя, ума не хватит… – легко рассмеялся Димка, словами своими делая Лерке завуалированный комплимент.
А ведь он, Димка, в первый день – в разговоре с Зоей Альбертовной – назвал её, Лерку, лохушкой! А оказалось… вот ведь бывает как забавно: можно встречаться день изо дня  – можно учиться в одном классе, видеть друг друга шесть раз в неделю и в то же время про человека абсолютно ничего не знать! «Можно… ещё как можно!» – весело подумал Димка, в один миг представив прошедшую ночь… он, страстно влюблённый Димка, два месяца думал-мечтал о Расиме, но разве кто-то об этом знал? У них – у парней, живущих в двуместном номере гостиницы – была упоительная ночь, но разве кто-то об этом знает? Разве кто-то об этом догадывается – кто-то что-то подозревает? Можно встречаться хоть каждый день – видеть друг друга ежедневно, и при этом у каждого может быть свой, ни друзьям, ни приятелям-одноклассникам невидимый мир… И еще он, Димка, подумал, что ему надо купить вазелин, а он, Димка, понятия не имеет, где вазелин вообще продаётся – где его можно купить: в магазине или, может, в аптеке… никогда ведь он смазку для секса не покупал! Знал бы он, страстно влюблённый Димка, что всё так случится-получится удивительно сказочно, быстро и естественно, он бы купил вазелин ещё дома – заблаговременно приобрёл бы… глядя в огромнейшее окно отъезжающего от гостиницы экскурсионного автобуса, Димка подумал про Расика – про бесконечно любимого Расика, и сердце Димкино вновь наполнилось сладкой трепетной нежностью, – «пятое время года» – подумал Димка, чувствуя, как между ног у него, у влюблённого Димки, всё опять невидимо, но ощутимо набухает жаркой, желанной, неизбывно томительной сладостью…
День оказался насыщен разнообразными экскурсиями, но это ничуть не мешало Димке целый день думать о Расике, – Димка снова и снова вспоминал прошедшую ночь… как богач, любующийся своим богатством – неутомимо перебирающий драгоценные камни и всякие золотые украшения, Димка мысленно видел то одну картинку прошедшей ночи, то другую, – картинки прошедшей ночи наплывали сами собой, и Димка, вместе со всеми глядя на экспонаты в музеях, слушая экскурсоводов, то и дело чувствовал-ощущал, как твердеет в плавках его неуёмный юный пипис… он, Димка, читал, что плавки носить всё время нельзя – что это вредно, что член у мужчин должен «дышать» свободно, но, во-первых, он носил плавки не всё время, во-вторых, он купил плавки чисто катоновые, и потому это были даже не плавки, а плавки трусы – очень тесные плавки-трусы, а в-третьих… в-третьих, что ему ещё было делать, если его неугомонный пипис совершенно не понимал, где можно бодриться, а где нельзя: ему, пипису, было без разницы – было по барабану, стоял ли Димка в мемориальной квартире скромного разночинца, или он, Димка, глазел на обилие позолоты в одном из бесчисленных офисов известной своим мракобесием и непомерным богатством госкорпорации, – Город-Герой был щедро богат на самые разные достопримечательности… и еще он, Димка, с замиранием сердца думал – не мог не думать! – о ночи предстоящей: он представлял, как они снова, Расик и он, будут любить друг друга в постели – любить всецело, безгранично, до самого донышка, и… к этим Димкиным мыслям его, Димкин, пипис тоже был очень даже неравнодушен, – член в Димкиных плавках на протяжении всего дня неустанно дёргался, то вроде ослабевая, то вновь наливаясь сладкой горячей тяжестью… ну, и что б он, Димка, весь день делал бы без туго обтягивающих плавок – не вынимал бы весь день руки из карманов? Тоже было бы интересно…
Весь день они, Расик и Димка, обменивались – перекликались – мимолётными, для других совершенно неуловимыми, никем другим не замечаемыми взглядами: Димка, едва заметно щуря счастливый глаз, весело подмигивал Расику микроскопическим шевелением век, и Расик в ответ – точно так же задорно блестя глазом своим – весело подмигивал  Д и м е…  они, словно два затерявшихся во вселенной спутика, постоянно держали друг друга на связи – не упускали друг друга из поля зрения, – разве это было не счастье? Расим тоже думал – не мог не думать! – обо всём том, что случилось ночью, что потом было утром, и член у него, у Расима, то и дело подскакивал, вынуждая Расима время от времени с отстранённым видом, словно бы невзначай, засовывать руку в карман голубых джинсов… хорошо, что никто вокруг на всё это не обращал внимания! Расик время от времени смотрел на пацанов – на своих одноклассников братьев-близнецов, энергично жующих весь день жвачки, смотрел на Диминых одноклассников – на Толика, Вовчика и Серёгу, и… он, Расим, думал о том, что никто из них ничего не знает, а потому… «разве все они могут знать, какой это кайф – быть другом Димы?» – думал Расим, – «и даже не кайф… точнее, не просто кайф, а счастье – быть  н а с т о я щ и м  другом такого классного, необыкновенного, ни на кого не похожего парня, как  Д и м а!»  Расим, пятнадцатилетний школьник-девятиклассник, сам по себе не был избыточно озабочен сексом, как нередко бывают озабочены пацаны в его возрасте, у которых все мысли сводятся к сексу и только к сексу, и вместе с тем он, Расик, был в том переходном возрасте, когда всякий парень-пацан в силу совершенно естественных причин так или иначе устремляется к сексу, будь то сладостные мечты-фантазии, или с разной степенью интенсивности втайне практикуемая мастурбация, или – что тоже отнюдь не редкость! – вполне реальное траханье в самых разных форматах, – Расик, конечно же, сам по себе не был парнем, озабоченным сексуально, но теперь, после ночи, проведённой в одной постели с  Д и м о й,  не думать о сексе он просто не мог… а если учесть, что сексуальное удовольствие у него, у Расима, органично слилось, неразрывно сплавилось с ощущением  Д и м ы  как самого лучшего, самого классного парня на свете, то в совокупности это всё наполняло душу Расима, для всех совершенно обычного пятнадцатилетнего парня, чувством, сильно похожим на никому не видимое, никем не замечаемое счастье… он, Расим, просто не представлял – абсолютно не представлял! – как бы он мог вообще жить в гостиничном номере с кем-либо другим, а не с  Д и м о й,  – весело подмигивая счастье излучающим глазом самому лучшему в мире  д р у г у  Д и м е,  Расик думал о том, как они снова окажутся вместе – вдвоём в своём номере – и пипис у него, у Расима, предвкушающе набухал, наливался горячей сладостью…
Между тем, небольшая заминка у Димки случилась в аптеке, куда он зашел, чтоб узнать, можно ли в аптеке купить вазелин, – это произошло уже в самом конце экскурсионного дня; они завершили обзорную экскурсию по наиболее значимым местам Города-Героя, и, когда автобус остановился на набережной, Зоя Альбертовна объявила, что, прежде чем группа отправится на ужин в гостиницу, у всех есть сорок минут свободного времени, которое все могут тратить по собственному усмотрению… естественно, Димка тут же усмотрел аптеку! Собственно, так получилось, что аптека оказалась буквально рядом с остановившимся автобусом…  л е н у с и к и,  едва двери автобуса открылись, тут же, наперебой чирикая, устремились в зазывающий рекламой магазин «Всё Для Настоящих Леди», Расик с братьями-близнецами исчез в магазине «Сделай Сам», Толик, Серёга и Вовчик незамедлительно отправились разыскивать туалет, потому как держаться у них уже не было никаких сил – срочно требовалось отлить, кто-то куда-то ушел ещё, и Димка, ни минуты не мешкая, никому ничего не объясняя – ни для кого не придумывая историю про внезапно возникшие у него болезни, тут же скрылся за стеклянной дверью небольшой аптеки; в принципе, это была самая обычная аптека… вот только за стеклянными стеллажами, сплошь уставленными разноцветными упаковками с самыми разнообразными лекарственными препаратами, оказалась не пожилая женщина, которую Димка видел в аптеке у себя дома, когда его посылали время от времени за какими-нибудь таблетками, а оказался молодой рослый парень в идеально белом халате… Димка, остановившись перед стеллажом наискосок от парня, побежал глазами по полкам, ища вазелин.
- Вам что-то подсказать? – услышал Димка обращённый к нему голос; больше в аптеке никого, кроме Димки, не было.
- Мне вазелин… вазелин мне нужен! – выпалил Димка; он, оторвав взгляд от стеклянных полок, вскинул глаза на парня, и… ему, Димке, в ту же секунду показалось, что этот стоящий за стеллажами парень каким-то образом догадался – понял! –  з а ч е м  ему, Димке, нужен вазелин… парень смотрел сквозь узкие стёкла стильных очков на Димку внешне бесстрастно, то есть дежурно доброжелательно, и вместе с тем… вместе с тем, ему, Димке, почудилось, что парень непостижимым образом тут же прочитал в его, Димкином, взгляде о том,  ч т о  ему, Димке, увиделось, померещилось-почудилось во взгляде самого парня… ну, то есть, стоящий за стойкой парень понял, что Димка понял, что парень всё-всё про него, про Димку, понял, едва Димка проговорил слово «вазелин», – они не больше двух-трёх секунд смотрели друг другу в глаза, но в это ничтожно малое время словно невидимая искра  в з а и м н о г о  п о н и м а н и я  пробежала между их устремлёнными друг на друга взглядами… как сказали б французы, chaque villain trouve sa vilaine – рыбак рыбака видит издалека… similia similibus!
- Вам какой – детский или косметический? – спросил парень в белом халате, оставаясь таким же внешне бесстрастным – дежурно вежливым, доброжелательным.
Ему, Димке, в ответ нужно было б сказать или «детский», или «косметический», потому как для секса анального вазелин подошел бы, наверное, любой, но вместо этого чуть растерявшийся Димка зачем-то спросил-уточнил, как будто это была так важно:
- А в чём между ними разница?
- По качеству продукта разницы нет никакой, – парень, внимательно глядя Димке в глаза, едва заметно улыбнулся. – «Детский вазелин» – вазелин обычный, классический, а «Косметический вазелин» имеет те же самые качества плюс приятный запах, нейтрализующий другие побочные запахи… смотря для чего вы этот продукт приобретаете – с какой целью вы вазелин покупаете…
«Бля!» – непроизвольно матюгнулся про себя вконец опешивший Димка, которому показалось, что парень, внимательно глядя ему в глаза – говоря «для чего» и «с какой целью», чуть ли не открытым текстом даёт ему, Димке, понять, что он, этот парень, его, Димку, вычислил, что он про него, про Димку, всё знает, – Димка, стремительно отводя взгляд в сторону, почувствовал лёгкий  п и п е ц…
- Мне обычный… классический, – торопливо проговорил Димка, поспешно доставая деньги. – И ещё этот… ещё – лейкопластырь мозольный!
Нах ему, Димке, нужен был мозольный лейкопластырь, он, Димка, не знал сам! Пару раз он покупал мозольный лейкопластырь дома, и теперь мысль о мозольном лейкопластыре возникла сама собой… ну, то есть, чтоб не так всё было явно, не так однозначно – чтоб ещё хоть что-то ему, Димке, было нужно, помимо вазелина, в этой долбаной аптеке!
Парень положил перед Димкой коробочку с тюбиком вазелина, положил пакетик с мозольным лейкопластырем, назвал сумму для оплаты, неторопливо пробил чек, так же медленно, неторопливо отсчитал сдачу, – буркнув:
- Спасибо! – Димка метнулся на выход, успев услышать за спиной внешне бесстрастный, вежливо доброжелательный голос:
- Всего наилучшего! Заходите ещё…
Засовывая во внутренний карман ветровки упаковку с вазелином, Димка, как ошпаренный, выскочил на улицу, едва не сбив входящую в аптеку пожилую тётку, и… тут же – почти что нос к носу! – столкнулся с  л е н у с и к а м и,  которые, разочаровавшись в ассортименте небольшого магазинчика «Всё Для Настоящих Леди», в этот самый момент спешили мимо аптеки в магазин «Украшения Для Дам».
- Димочка! Что случилось? – округлила глаза Светусик, увидев торопливо выходящего из аптеки Димку… конечно, бабушки, выпив водочки, в летних сумерках очень душевно – очень правильно! – пели, тянули-выводили грустные слова «зачем вы, девочки…», но ведь и их, красивых мальчиков, тоже должен кто-то любить… кто-то должен о них заботиться! – Ты заболел?
- Нет… – Димка, снова на миг растерявшись, тут же сообразил, что он в руках держит пакетик мозольного лейкопластыря. – Вот… кажется, стал мозоль натираться… на левой ноге… купил лейкопластырь!
Блин, как удачно всё получилось – как быстро он, Димка, сообразил! Лёйкопластырь мозольный, в одном месте купленный от растерянности, в другом месте оказался как нельзя кстати!
- Конечно, лучше не ждать, пока образуется твёрдый нарост… лучше всё делать сразу – делать своевременно, – одобряя Димку, рассудительно проговорила Маришка. – У меня папа…
- Димочка, с нами идёшь? – перебивая Маришку – не слушая про папу, Ленусик первой подхватила Димку под руку.
- Куда? – Димка улыбнулся.
- А вон – магазинчик, где украшения! Идём!
-Да, Димочка! Идём! – Светусик вцепилась в Димкину руку с другой стороны.
- Девочки! Ну, вы сами подумайте: все украшения там для женщин… ну, то есть, для девочек – для вас… а я там чего не видел? – Димка весело рассмеялся, мягко высвобождая обе руки – радуясь, что так ловко все обошлось благодаря лейкопластырю… вот и думай теперь, что в этой жизни бывает случайно, а что происходит преднамеренно! – Вы идите, девочки, в свой магазин, а я загляну в «Сделай Сам»… может, что-нибудь сделаю сам!
- Димочка! Мы современные люди! Зачем нужно делать что-то самим, если всё-всё-всё можно купить? Были б деньги! – непонимающе запорхала, захлопала ресницами Ленусик.
«И в самом деле… зачем гламурной девочке знать географию, если её отвезёт паровозик по рельсам – ту-ту! – в любое место…были б деньги – мозгов не надо! А у кого денег нет, тем те, кто с деньгами, убедительно расскажут, что не в деньгах счастье… расскажут, что правильно, а что неправильно, что вкусно, а что невкусно, что истинно, а что ложно… нах о чём-то думать им самим, если им в телевизоре скажут, куда им идти и где им свернуть, кого им любить, а кого ненавидеть… безмозглые блаженствуют на свете!» – мысленно хмыкнул Димка, но вслух проговорил совсем другое:
- Девочки! Вам хорошо – вы женами будете. А мы, мальчики, будем мужьями, и наши жены… ну, то есть, вы, девочки, вы… наверняка вы будете хотеть, чтоб мы вам или гвоздик где-нибудь вбили, или шуруп покрутили туда-сюда… ведь будете ж вы этого хотеть – будете требовать от своих мужей?
- Ну, а как же! – Светусик заулыбалась. – Ещё как будем требовать…
- Вот! А потому я зайду в магазин «Сделай Сам», а вы, девочки, в это время сходите в магазин «Украшения для женщин»… а потом мы встретимся снова! Уговорил?
- Ой, Дима! Ты кого хочешь уговоришь… – томно закатила глаза Светусик.
- Только, Димочка, смотри… с кем попало не разговаривай! – Ленусик шутливо погрозила пальчиком. – С мальчиками разговаривай – с Вовой, с Сережей, с Толиком… а больше – ни с кем!
- Да! Ты понял, о ком мы… – многозначительно посмотрела на Димку Светусик. – Не будем сейчас называть японское имя…
- Ой, девочки… как скажите! – Димка, подыгрывая  л е н у с и к а м  – чирикая на их птичьем гламурном языке, изобразил на лице покорность… и  л е н у с и к и,  тут же послав Димке по воздушному поцелую, с радостным чириканьем устремились в сторону магазина, а Димка, постояв секунду на месте, неспешно направился к Реке.
Вазелин у него, у Димки, был в кармане! Оставалось дождаться возвращения в гостиницу, потом ужин; потом… при мысли о том, что будет потом, у него, у Димки, сладко заныло в промежности, – достав из кармана телефон, Димка открыл телефонную книгу, прокрутил имена-фамилии-прозвища и, дойдя до строчки «Расим», мягко коснулся пальцем сенсорного экрана… глядя на вмиг возникшую фотографию Расика – слушая, как пошел набор-вызов, Димка чуть слышно прошептал:
- Я люблю тебя, Расик… очень-очень люблю – сильно-сильно!
-Да, Дима! – раздался голос Расима.
Димка прижал Расима – фотографию Расика на мониторе – к щеке.
- Ты сейчас где?
- Мы в магазине… это Дима мне звонит, – «мы в магазине» прозвучало отчётливо и чисто, а «это Дима мне звонит» раздалось из телефона приглушенно, как фон, и Димка сообразил, что кто-то у Расика спросил, кто ему звонит, и Расик, убрав телефон в сторону, кому-то ответил, кто ему, Расику, звонит. – Гера хочет купить себе… – Расим произнёс какое-то слово, которое Димка не разобрал, но поскольку хотел покупать Героин, у него, у Димки, не возникло ни малейшего желания уточнять-переспрашивать, что именно хочет Героин покупать. – А ты, Дима, где сейчас?
- Я на улице – на набережной… – Димка хотел сказать Расиму, что он, Димка, его, Расика, сильно-сильно любит – хотел Расиму об этом напомнить, и даже открыл уже рот, чтоб это сказать-произнести, но в последний миг успел подумать, что, возможно, громкость на телефоне у Расима сейчас приличная, а близнецы-братья стоят рядом… и, вовремя спохватившись, Димка тут же проговорил совсем другое:
- Расик, если ты тоже что-то хочешь купить, а денег, может быть, не хватает, то я могу тебе одолжить… ну, то есть, чтоб ты это просто знал.
- Дима, спасибо! Я ничего покупать не хочу, но всё равно – спасибо! – Расик проговорил это радостно, порывисто, проговорил с чувством рвущейся из сердца благодарности… проговорил это так же солнечно, как он солнечно улыбался на мониторе телефона, и у Димки по сердцу вновь прокатилась волна горячей нежности.
- Ну, смотри! Я просто подумал, что надо тебе об этом сказать – чтобы ты знал, что деньги ты можешь взять у меня, если вдруг у тебя на что-то не хватит… для этого позвонил. Отбой?
- Отбой! – отозвался эхом Расим, и Димка нажал на своём телефоне красную скобку – кнопку отбоя… «даже если сейчас героиновые братья разговор наш случайно слышали, то в словах моих не прозвучало ничего такого, что могло бы Расима скомпрометировать» – с удовлетворением подумал Димка, держа телефон в руке; и ещё Димка подумал, что нужно будет сегодня же узнать, какой в телефоне Расима уровень громкости; «на всякий случай… чтоб точно знать, можно ли Расику говорить по телефону что-то важное и неотложное…» – подумал Димка.
Открыв в телефоне папку «Photos», Димка коснулся пальцем значка «расим», и – Расик мгновенно возник на мониторе снова, обжигая Димкино сердце своей радостной – солнечной – улыбкой… «Расик… – подумал Димка, с чувством томительной страсти-нежности глядя на фотографию, – если б ты знал… если бы, Расик, ты только знал, как я люблю тебя – люблю твой голос, твои глаза, твою улыбку, твой пипис, твою сладкую попу, наполняющую мои ладони…», – Димка вспомнил, как ночью, разведя ягодицы Расима в стороны, он ласкал языком туго стиснутый, конвульсивно сжимавшийся входик, и член у Димки в то же мгновение стал стремительно – предвкушающе – напрягаться… оставалось совсем немного времени до того счастливого момента, когда они – Расик и он, Димка – наконец-то останутся в своём номере вдвоём! Вазелин был у Димке в кармане… разве это не счастье – любить того, кого любишь? Spiritus agens – вот что такое любовь! Димка, подумав про попу Расима, тут же невольно подумал про парня в аптеке… конечно, парень в аптеке всё понял… он догадался-понял, зачем Димка покупал, как бесстрастно он выразился, «этот продукт»: для чего и с какой целью… «ну, и что с того, что он понял? – совершенно резонно подумал-спросил у себя самого ученик десятого класса – шестнадцатилетний влюблённый Димка. – Я его видел всего пять минут – и никогда не увижу больше… чего я, собственно, растерялся? Ну, догадался он… ну, и что? В дополнение к вазелину нужно было б купить ещё пару презиков, и… пусть бы потом он думал всё, что хочет! Его догадки – его проблемы… а то, блин, пипец получается: я для Расика горы готов свернуть, а сам при этом в какой-то аптеке едва вазелин смог купить… полный пипец!» У Димки невольно возникло чувство лёгкой досады на себя самого, но – вазелин был в кармане, и Димка, глядя на монитор телефона – на радостно улыбающегося Расика, с чувством неизбывной нежности улыбнулся Расиму в ответ: «я люблю тебя, Расик… мы любим с тобой друг друга, и это… это – самое главное!»
Димка предполагал – страстно хотел, думал-мечтал-планировал – уединиться с Расимом сразу после ужина, чтобы, не дожидаясь ночи… потому как ждать ночи у него, у влюблённого Димки, не было уже никаких сил, но еще перед ужином к Димке подошел Серёга – попросил Димку, неплохо знающего английский язык, настроить на его, Серёгином, ноутбуке пару приглянувшихся ему программ, – Серёга не пожалел деньги – купил диск в лицензионным софтом, и Димка после ужина сказал Расиму, что он, Димка, задержится минут на тридцать или даже на сорок… а какие у него, у знающего английский язык Димона, могли быть основания, чтоб Серёге отказать? Впрочем, в том, что нужно было идти к парням, тут же оказался свой плюс: Димка сказал Светусику, что сегодня он вряд ли сможет прийти к ним в гости, потому как «надо помочь Серёге – надо настроить ему программы, а потом надо будет попарить ногу, чтоб наложить на мозоль лейкопластырь»… так мозольный лейкопластырь, купленный в «долбаной аптеке», ему, Димке, пригодился ещё раз!
Пробыл Димка в номере парней – своих одноклассников – почти час… а едва вышел, тут же достал из кармана телефон.
- Расик, ты где?
- Дома, – отозвался Расим. – Я как пришел, сразу в душ сходил… сейчас эсэмэски отправил – маме и бабушке… а ты, Дима, где?
- Я сейчас буду… я буду через пару минут! – весело проговорил Димка и тут же, не удержавшись, добавил – спросил, придавая своему голосу загадочную таинственность: – Расик… сказать тебе что-то?
- Что? – отозвался Расим; прижимая телефон к щеке, Димка уловил в голосе Расима и любопытство, и – с любопытством одновременно – проскользнувшую тревогу… он, Расик, в два счета купился на Димкин тон!
- Я люблю тебя, Расик! – выдохнул Димка чуть слышно.
- Дима! Опять ты… – протестующим тоном проговорил Расим, но… прижимая телефон к щеке, Димка уловил-почувствовал, что протест в голосе Расика был какой-то ненастоящий, несерьёзный… так, для проформы!
- Через минуту я буду! Отбой! – Димка, подходя к лифту, нажал на своём телефоне красную скобку – кнопку отбоя… «Расик сходил уже в душ!» – подумал Димка, нажимая кнопку остановки лифта… он, Димка, всем сердцем, всей рвущейся к Расику душой уже чувствовал сладость объятий, и его, шестнадцатилетнего Димку, школьника-десятиклассника, распирало от ликования – от счастья!
Кабина лифта остановился – двери разъехались в стороны, и… уже сделав шаг – уже войдя в кабину лифта, Димка, думающий о Расике, увидел, а точнее, рассмотрел в парне, стоящем в кабине лифта – оказавшемся напротив, Игорька! Елы-палы… этот был тот самый Игорёк – один из двух гопников, которые с ним, с Димкой, обещали при встрече поквитаться! Двери лифта плавно закрылись, – Димка, нажав кнопку своего этажа, спокойно посмотрел гопнику в глаза… Наверное, можно предположить, что каждый, кто не влюблён, всегда является в той или иной степени ущербным – рядом с тем, кто любит и кто любим… ну, то есть, является ущербным не сам по себе, а именно рядом с тем, кто безраздельно, бесконечно, всецело счастлив своей любовью, – Димка смотрел на парня-гопника совершенно спокойно, чуть снисходительно и в то же время ликующе радостно, не считая нужным скрывать свою радость, потому что парень этот, стоящий напротив, был для него, для Димки, всё равно что пустое место; у Димки был взгляд счастливого человека – взгляд человека, не имеющего никакой необходимости кому-то что-то доказывать, и в этом была его, Димкина, неоспоримая сила, – парень, глядя Димке в глаза, не мог не почувствовать себя рядом с Димкой и ущербным, и слабым… да и как могло быть иначе? Если б их, гопников, оказалось сейчас рядом с Димкой двое-трое, то, возможно, они, почувствовав Димкино превосходство, попытались бы Димку спровоцировать на драку, чтобы численным перевесом вернуть себе вдруг пошатнувшееся ощущение своей внешней значимости и силы, – в толпе мозги у иных отключаются по причине их скудости, а сами ущербные стремятся к реваншу… в толпе мозги не нужны – они только мешают; а когда человек – пусть даже он гопник – один, то он поневоле всё начинает видеть-воспринимать немножко не так, как это бывает, когда он в толпе, – поодиночке гопникки трусливы, и… парень-гопник – вполне симпатичный, ничуть не задиристый в силу своей одинокости в этот момент – отвёл свой взгляд в сторону; «если б не Расик… – неожиданно для себя подумал Димка, и уголки Димкиных губ снисходительно дрогнули, – если б не было в жизни моей Расима, я б сейчас, Игорёк, предложил бы тебе отсосать… предложил бы тебе взять в рот – подрочить свои губы о мой пипис… и мне кажется почему-то, что ты, Игорёк, не отказался бы – в обмен на моё обещание, что я никому никогда и нигде об этом не расскажу… а я бы сравнил, Игорёк, так ли умело ты делаешь это в реале, как умело ты это делал в моём сне… ты классно сосал у меня во сне, но ты, Игорёк, об этом не знаешь – и потому ты стоишь сейчас, делая вид, что меня не узнал… ты смешной, Игорёк… ты сосал у меня в моём сне, и теперь ты наверняка отсосал бы у меня наяву, потому как сны мои, Игорёк, сбываются… но – не судьба, Игорёк, не судьба… не повезло тебе, Игорёк, – меня ждёт сейчас самый прекрасный парень на свете, рядом с которым ты, Игорёк, просто пустое место: и сам ты никто, и звать тебя словом «никак»… соси, Игорёк, у своих друганов… соси, Игорёк, соси – для таких, как ты, все писюны одинаково сладкие!»; лифт, замедляя движение, остановился; двери лифта плавно разъехались в стороны, и Димка, спокойно повернувшись к гопнику спиной – тут же забыв и о гопнике, и о своих чуть насмешливых, немного язвительных мыслях, обращенных к нему, нетерпеливо шагнул в коридор своего – девятого – этажа… да и какое ему, счастливому Димке, было дело до какого-то гопника? Nullus nulla sunt praedicata – то, что не существует, не имеет и признаков; или: nolite mittere margaritas ante porcos… как говорится, кому что нравится – кому что кажется предпочтительней!
Димка порывисто, страстно прижал Расима к себе, едва дверь за его спиной закрылась – захлопнулась, – ничего не говоря, ничего не спрашивая, не объясняя, Димка жарко засосал Расима в губы – горячо впился в губы Расима губами своими, чувствуя, как Расим податливо прижался к нему, к Димке, всем своим телом… Расик был в шортах, в синей – домашней – футболке, – одной рукой обнимая Расима за шею – целуя его взасос, Димка ладонью другой руки скользнул под пояс-резинку Расимовых шорт, и ладонь Димкина в то же мгновение округлённо наполнилась тёплой, сочной, упруго-мягкой мальчишеской ягодицей… всё – абсолютно всё: парень в аптеке, гопник Игорь, девушка эмо, Толик-Серёга-Вовчик, братья-близнецы, гламурно чирикающие  л е н у с и к и,  лицензионный софт, сам Город-Герой – испарилось-исчезло в одно мгновение! Всё исчезло, всё испарилось – остались только они, двое парней, стоящих в залитом светом гостиничном номере… только они: Расик и Димка –  Д и м а  и Расим! Ёлы-палы… как же это было непередаваемо, невообразимо сладко – всем сердцем, всем телом чувствовать радостное, ликующее, упоительное счастье! Всосав в свои губы горячие губы Расика – целуя Расима взасос, Димка почувствовал-ощутил, как в его мигом окаменевший, жаром налившийся пах твердо упёрся взбугрившимся колом пипис Расима, – не отнимая от губ Расима губы свои – продолжая сосать Расима в губы, Димка, скользнув ладонью по Расикову бедру, переместил ладонь в шортах с попы Расима на его распираемый сладостью член… страстно и нежно Димка сжал, обхватив ладонью, возбуждённый пипис Расима, и Расик невольно дёрнулся – дёрнулся от нестерпимого, огнём полыхнувшего удовольствия… разве он, Расик, не этого целый день хотел?
- Расик… – прошептал Димка, выпуская губы Расима из губ своих. – Сказать тебе что-то?
- Я знаю, Дима… знаю, что ты сейчас скажешь! – засмеялся Расим, прижимаясь к Димке. – Ты говорил уже это!
- Что я уже говорил? – Димка, любуясь Расимом и в то же время дурачась, изобразил на лице непонимание – недоумение.
- Ну, это… – Расим на мгновение запнулся. – Про любовь…
- Про любовь, Расик, само собой… про любовь говорить я буду тебе всё время! – Димка счастливо засмеялся; выпустив из ладони пипис Расима – оставив горячей твёрдостью напряженный пипис в покое, он, не вынимая руку из Расимовых шорт, снова переместил ладонь на округло-упругую попу любимого Расика. – Я, Расик, что-то купил… вот что хочу я сказать! Ты ходил уже в душ?
- Ходил… – отозвался Расим, глядя Димке в глаза – непроизвольно облизывая губы, чуть налившиеся горячей припухлостью.
- Я тоже сейчас… тоже сейчас схожу – по-быстрому в душе ополоснусь, и… Расик! – возбуждённо глядя в глаза Расиму, Димка легонько сдавил, сжал-стиснул сочно-упругую булочку Расима… и снова его рука, словно не зная, где ей лучше, переместилась в шортах Расима на Расимов пипис – Димка ладонью обхватил, легонько сжал-стиснул горячий ствол, чувствуя, что головка Расимова члена от возбуждения уже повлажнела, стала немного клейкой. – Расик… 
- Что? – отозвался Расим, невольно сжимая от удовольствия ягодицы – непроизвольно стискивая туго сомкнутый мальчишеский вход.
- Я люблю тебя…
- Дима! – Расим невольно улыбнулся в ответ на эти  Д и м и н ы  три слова, и вместе с тем в его голосе послышались нотки прежнего протеста. – Мы друзья с тобой…
- Расик! Друзьями мы были вчера… ну, и сегодня – сегодня утром мы тоже были друзьями! А теперь у нас, Расик, кое-что есть… и сейчас у нас будет любовь! – Димка, говоря это, хитро улыбался, как если бы он и дразнил Расима и в то же время им, Расимом, любовался – одновременно.
- Всё равно, Дима… у нас, Дима, дружба! – упрямо проговорил Расим, не желая с  Д и м о й  соглашаться, потому как любовь… слово «любовь» у Расима упорно ассоциировалось не с глубиной чувств, а с такими словами как «жених», «невеста», «муж», «жена», «дети», «семья»… конечно, всё это было тоже правильно, было тоже верно, но такое представление о любви было неполным, усечённым: ограниченное сложившимися стереотипами, такое представление о любви было, вне всякого сомнения, ущербно однобоким – верным в отдельных частных случаях и совершенно неверным в принципе, то есть вообще; взгляд на любовь как на чувство исключительно разнополое – гетеросексуальное – для людей мыслящих, а не застрявших в дремучем средневековье, давно уже был анахронизмом, свидетельством внутренней закостенелости либо тупой, безмозглой зависимости от лицемерно-лукавых пастырей, любящих свет не солнца, а золота… но – таким уж он был несовременным, этот школьник-девятиклассник – бесконечно любимый Димкой честный искренний Расик! Что он, Димка, мог с этим поделать? Только одно – любить его, Расика, невзирая на разницу в терминологии…
- Ну, хорошо! – рассмеялся Димка, одновременно и удивляясь, и млея от Расиковой наивности. – Уговорил… пусть будет по-твоему! Я дружу тебя, Расик… просто дружу! И вообще… никакой любви не бывает! Сейчас я по-быстрому схожу в душ, и… мы будем с тобой дружить друг друга… мне так тоже подходит – мне это тоже нравится!
- Дима! – Расим рассмеялся. – Ты, блин, сейчас наговоришь…
- Расик! Ну, как я должен тебе угодить? – Димка, дурачась, изобразил на лице полное отчаяние. – И так – не так… и так – не подходит! Тебе, Расик… ну, никак тебе не угодишь! А все равно… все равно ты, Расик, самый классный пацан на свете! И я всё равно тебя люблю… ну, то есть, дружу! Я тебя очень, очень дружу! – вытащив руку из шорт Расима – порывисто прижав парня обеими руками к себе, Димка едва уловимым касанием кончика языка лизнул Расима в пипку носа. – Всё, я в душ – на пару минут…
Димка исчез в ванной комнате, а Расим – радостно возбуждённый, невольно чувствующий сладостное нетерпение, огнём разлившееся в промежности – прошел к своей кровати, думая о том, как всё быстро получилось… он, пятнадцатилетний Расим, хотел ничуть не меньше самого  Д и м ы!  Член у Расима распирало от сладости, в яйцах слегка ломило, промежность набухла, в туго стиснутом пацанячем входе, скрытом-сжатом полусферами ягодиц, щекотливо свербело… «Дима…» – подумал Расим… точнее, он не произнёс это слово мысленно, не подумал это слово, потому что думают головой, а это короткое слово – помимо головы! – радостно, сладко, нетерпеливо пропело его юное сердце и юное тело, – он, Расим, не подумал это слово, а ощутил его сердцем и телом, как если бы имя парня, нетерпеливо скрывшегося в ванной комнате, выражалось-обозначалось не словом вовсе, а было б физическим ощущением и радости, и сладости, и нетерпения; «Дима…» – почувствовал-ощутил Расим Димкино имя, состоящее в этот момент для него, для Расима, не из гласных-согласных звуков-букв, а из жаром обжигающих  Д и м и н ы х  губ, из горячих  Д и м и н ы х  объятий… и ещё – слово «Дима» состояло для Расима из его, Расимова, ожидания, – большим пальцем левой руки оттянув книзу резинку шорт, Расим посмотрел на свой напряженный, тут же подпрыгнувший, вверх подскочивший пипис… член у него, у Расика, был не маленький – не пипеточный, – обнаженная головка члена, сочно налитая ярко-багровым огнём, влажно лоснилась, блестела в электрическом свете, словно отполированная или покрытая еще не высохшим лаком…
- Расик! – сквозь шум воды из ванной комнаты донёсся через полуоткрытую дверь голос Димки. – Я тебе что хочу сказать…
Димка, не договорив, умолк – и Расим, тут же убрав напряженный член в шорты, словно устыдившись своего нетерпения, отозвался, выждав две-три секунды:
- Что, Дима?
- Ты самый лучший пацан на свете! – весело крикнул Димка, сидя в серебряных нитях льющейся сверху воды: сидя в ванне на корточках – широко разведя колени ног, Димка быстро и вместе с тем тщательно мылил скользящей ладонью промежность, мылил туго стиснутый девственный вход, отчего у него, у Димки, миллионами микроскопических иголочек сладостно покалывало между растянувшимися, широко распахнувшимися полусферами ягодиц… и особенно – в мышцах сладко свербящего сфинктера…
- Дима! Ты это уже говорил! – невольно улыбнувшись  Д и м и н ы м  словам, звонко и радостно отозвался Расим.
- Разве? – тут же донёсся до Расика удивлённый Димкин голос. – Тогда вот ещё… вот ещё что: я люблю тебя, Расик! – звонко и радостно проговорил-прокричал Димка, вставая в ванной на ноги – выпрямляясь под струями льющейся сверху воды в полный рост.
- Дима! Ты это тоже… тоже уже говорил! – рассмеялся Расик, подумав, что  Д и м а…  Д и м а  – неисправим!
- Тоже? – тут же донёсся до Расима ещё более удивлённый Димкин голос. – Ну, ни фига себе… я тебе всё это говорил? Расик… а ты мне хоть что-нибудь хочешь сказать?
- Ты самый лучший пацан на свете! – не на секунду не задумавшись – ни на миг не усомнившись в своих словах, радостно отозвался Расим, и Димка… стоя в ванне в серебряных нитях воды – тщательно мыля твёрдый, жаром налитый пипис, Димка почувствовал, как от слов Расима, от его искреннего, звонкого и радостного голоса у него, у Димки, на миг перехватило дыхание… слышать это от Расика – от любимого Расика! – было неимоверно сладостно… неимоверно сладко – всё равно что его, Расима, целовать в губы!
- Так… зачёт! – отозвался Димка, сладострастно сжимая, стискивая мышцы сфинктера, потому что мылить обнаженную головку члена было так же сладостно, как слышать признание Расика – как прижимать Расима к себе. – А ещё… ещё что ты, Расик, хочешь сказать мне?
- Ты, Дима, самый… самый лучший на свете друг! – отозвался Расим, стоя у своей кровати – через ткань своих шорт сладострастно стискивая, сжимая напряженный, несгибаемо твёрдый, сладостно ноющий пипис… а что – разве это было не так? Для него, для Расима, лучше  Д и м ы  сейчас никакого на свете не было! И сейчас, и вообще…
- Так… зачёт тоже, но зачёт пока временный – предварительный! Теорию, Расик, ты сдал… – рассмеялся Димка, подумав о том, что Расик… любимый Расик неисправим! Ну, и ладно… главное, что они вместе! Увеличив напор воды, Димка стал быстро, тщательно смывать с себя мыльную пену, с весёлым нетерпением думая о том, что верность всякой теории подтверждается исключительно практикой… разве с этим можно было спорить – разве можно было хоть что-то на это возразить?
Тщательно – насухо – вытершись, подхватив с пола джинсы, рубашку, свитер, носки и плавки, Димка, держа это всё в руках, вышел из ванной комнаты, – ни обматываться полотенцем, ни тем более надевать плавки Димка не стал… зачем? Расим стоял у своей кровати, через шорты сжимая ладонью напряженный член – взгляды их, устремлённые друг на друга, встретились, и Димке показалось, что он увидел во взгляде Расика нетерпение и страсть… впрочем, почему ему, Димке, это показалось? Во взгляде Расика – любимого Расика! – было и нетерпение, и желание, и ожидание, и готовность… полная готовность делать всё, что скажет  Д и м а!
- Расик… ты чего стоишь, как неродной? Я думал, ты постель уже разобрал… – с улыбкой проговорил Димка, бросая одежду на свою кровать. – Разбирай постель!
Расим, скользнув по обнаженному  Д и м е  быстрым взглядом – увидев напряженно торчащий вверх,  б о л ь ш о й,  багрово залупившийся член, чуть слышно выдохнул:
- Ага! – тут же развернувшись к Димке спиной – наклонившись над своей кроватью, чтоб сдёрнуть с неё покрывало, с готовностью отозвался Расим… синяя домашняя футболка на Расиме чуть задралась, обнажив поясницу… шорты обтянули Расимовы ягодицы, при этом шов на шортах врезался в ложбинку между ягодицами, еще больше выделяя – подчеркивая – округлость мальчишеских полусфер… у Димки от одного вида наклонившегося – нагнувшегося перед ним – Расима перехватило дыхание!
- Расик… – прошептал-выдохнул Димка, ладонями рук – растопыренными пальцами – обхватывая бёдра склонившегося над кроватью парня. – Расик… стой… стой так!
Зацепив большими пальцами резинку шорт, Димка медленно потянул шорты вниз, обнажая Расимову попу – чуть разошедшиеся, раздвинувшиеся в стороны матово-белые, возбуждающе сладкие половинки… «Дима хочет… хочет меня… хочет прямо сейчас?» – мелькнула у чуть растерявшегося, четвёртой буквой алфавита застывшего Расима мгновенная мысль, и… не зная, что Димка хочет на самом деле, Расик послушно замер, опёршись ладонями рук о кровать – чувствуя, как Димка стягивает, спускает вниз с него, с наклонённого застывшего Расика, ненужные шорты… он, Расим был готов – он, пятнадцатилетний Расик, школьник-девятиклассник, готов был отдаться  Д и м е  хоть сейчас! Но… хотя он, Димка, и хотел – страстно хотел любить Расика в попу – однако форсировать события в таком темпе ему, Димке, вовсе не хотелось, потому как у любимого Расика ещё были и губы, и пипис, и грудь, и живот… куда им было спешить – куда было торопиться? И потом… всему своё время: время целовать и время обнимать, время вставлять и время вынимать, время ласкать и время размыкать объятия… всему своё время!
Попа Расика, наклонившегося над кроватью, была полностью обнажена – шорты съехали по ногам вниз, – Димка, чувствуя, как у него возбуждённо бьётся сердце, секунду-другую смотрел на Расима  с з а д и… стоя с залупившимся, распираемым от сладости членом, Димка смотрел на любимого Расика, наклонившегося перед ним, перед голым возбуждённым Димкой, в своей безоговорочной готовности разделить его, Димкино, сокровенное желание… но разве сам Расик не желал этого, послушно застыв перед Димкой четверной буквой алфавита? Попа Расика была совершенно доступна, и можно было бы прямо сейчас… но – опустившись сзади Расика на корточки, Димка в порыве своей шумящей любви приблизил к попе пылающее лицо, и Расим почувствовал, как к его по-мальчишески тугой, сочно-упругой булочке огнём прикоснулись  Д и м и н ы  губы, – Димка открытым ртом страстно припал к Расимовой булочке, ощущая  нежный атлас юной мальчишеской кожи… Димка поцеловал одну булочку Расика, поцеловал другую булочку… Димка скользнул языком по ягодицам Расика снизу вверх и сверху вниз и, обхватив булочки пальцами, раздвинул их – развёл, растянул в стороны, открывая для глаз туго стиснутый входик… он, Димка, сам не знал, хочет ли он точно так же поцеловать Расима в самую сердцевину его, Расикова, тела, или хочет просто увидеть его девственно сжатое отверстие, проникнуть в которое он, Димка, так страстно мечтал в своих одиноких фантазиях-грёзах… сколько раз, лёжа в постели с приспущенными трусами, Димка мысленно прокручивал в своём воображении этот упоительный миг! А теперь любимый Расик стоял, наклонившись, ягодицы его были распахнуты, и Димка в реале – не в своём воображении – смотрел на туго стиснутый вход бесконечно любимого парня… матово-коричневый кружочек размером с монету непроизвольно вздрагивал, конвульсивно сжимался, словно подмигивал Димке, маняще, зазывающе дразнил его, шестнадцатилетнего старшеклассника, – ни о чём не думая – всецело подчиняясь порыву неодолимой страсти, Димка снова приблизил лицо к попе Расима, но теперь ягодицы Расика были раздвинуты, растянуты в стороны, попа была распахнута, и… уловив всё тот же чистый, нежный, едва различимый запах, больше похожий на утонченный, странно волнующий аромат, Димка, ни на миг не усомнившись в правоте своего желания, влажно прикоснулся к туго стиснутому матово-коричневому кружочку девственно чистого входика кончиком языка, в тот же миг ощутив, как Расим всем своим юным, страстью наполненным телом передёрнулся-вздрогнул от опалившего его удовольствия…
В любви приемлемо всё, и тот, кто любит или любил, поймёт этот Димкин внезапный порыв – вдруг вспыхнувшее желание целовать Расима  т а м…  любовь безгранична, – non scripta, sed nata lex! Можно без особого труда предположить, что Димка, если б в жизни его не появился Расим, в обозримом будущем всё равно каким-нибудь образом познал бы – для себя персонально открыл бы! – сладость не воображаемого, а вполне реального секса в формате «парень-парень», потому как его, шестнадцатилетнего Димку, этот козлами оболганный, но всё равно популярный формат всё ощутимее, всё явственнее и манил, и возбуждал, – юность всегда рвётся вперёд – к еще неизведанным ощущениям, и потому, насытившись суходрочками «на парней», чьи фотографии он, Димка, скачивал на свой комп из интернета, симпатичный неглупый Димка на волне своей возрастом обусловленной гиперсексуальности в обозримом будущем наверняка нашел бы для себя сексуального партнёра среди знакомых ему пацанов, благо таких пацанов, втайне либо желающих вкусить однополый секс в силу своей пробуждающейся склонности к этому формату, либо готовых просто перепихнуться, потрахаться, попробовать «в попец» из любопытства, всегда вокруг нас предостаточно, и… есть тысячи способов, как смоделировать ситуацию, когда однополый секс самым естественным образом становится не только возможным, но и желаемым – вне всякой зависимости от сексуальной ориентации, – здесь можно сослаться на Горация: «Haec decies repetita placebit»; многим парням зачастую нужен лишь внешний импульс – нужна чья-то умная инициатива! Димка был парнем неглупым, и потому… если б в его, Димкиной, жизни не возник бы Расик, Димка наверняка бы уже в ближайшее время нашел бы себе парня-партнёра для секса, и было бы у него, у Димки, всё – и оральный секс, и анальный… юность не топчется, не стоит на месте – юность дерзает, пробует, экспериментирует, – секс у него, у Димки, был бы! Секс… а любовь? Всепоглощающая, ежесекундная, упоительно страстная, нежная, горячая, огнём наполняющая устремлённое к парню юное сердце… была б в его, Димкином, сердце  т а к а я  любовь, окажись на месте Расика кто-то другой?  П я т о е  в р е м я  г о д а…  было б оно, его пятое время года, если б вместо Расима был бы просто парень – парень-партнёр? Секс оральный и секс анальный… это да! Но секс без любви имеет свои пределы, а потому – вряд ли у него, у десятиклассника Димки, возникло б неодолимое желание ласкать губами, ртом, языком туго стиснутое отверстие зада… без любви Димка делать  т а к о е  ни за что не стал бы! Но перед ним был Расик – самый классный, самый прекрасный парень на свете – и потому… он, любящий Димка, ни на миг не усомнился в правоте своего желания, – растянув ягодицы Расима в стороны, какое-то время Димка страстно ласкал языком и губами сомкнутый, туго стиснутый Расиков вход, упиваясь не только сладостью ощущения, но в не меньшей степени изнемогал от осознания, что всё это он, влюблённый Димка, делает Расику – бесконечно любимому Расику… для кого-то всё это является лишь формой секса – одним из видов сексуального удовольствия, сексуального разнообразия, и не более того, – для Димки же это – и это тоже! – было не формой, а составляющей содержания его безграничной любви!
Оторвав жаром пышущий рот от сердцевины Расимовой попы, Димка секунду-другую затуманенным страстью взглядом смотрел на чуть потемневший, влажно блестящий вход… мышцы ануса у Расима чуть вздрагивали, конвульсивно сжимались – словно манили разгоряченного Димку! Словно дразнили… по бокам вход у Расима был окаймлён черными волосками, мокро прилипшими к нежной коже… волоски, словно два ручейка, сходились внизу – под входиком – вместе, убегая далее по промежности к мошонке, чтоб, разбежавшись тонкими ручейками вокруг мошонки, влиться в куст шелковистых волос на лобку… разве Расик, склонившийся перед ним, перед Димкой, четвёртой буквой алфавита, был не прекрасен? Упруго сочные булочки Расика были распахнуты – разведены им, Димкой, в стороны…
- Расик… – проговорил Димка чуть хрипловатым, полным страсти голосом. – Ты хочешь?
- А ты? – отозвался Расим, непроизвольно сжимая мышцы сфинктера от удовольствия предощущения.
Оба вопроса были совершенно не нужны, излишни – оба вопроса, нарушившие тишину ярко освещенного номера, были риторическими, и Димка спросил лишь для того, чтобы лишний раз услышать в ответе любимого Расика его желание слиться с ним, с Димкой, в одно нерасторжимое целое, а Расик ответил встречным вопросом в том смысле, что он, Расим, безоговорочно готов и хотеть, и делать всё то, что хочет делать  Д и м а,  – возбужденный  Д и м и н ы м  ртом, Расиков вход полыхал нестерпимым огнём желания… ничего не отвечая Расиму – слыша ответ в его встречном вопросе, Димка порывисто выпрямился, встал на ноги, – окаменело твёрдый Димкин член, распираемый сладостным нетерпением, сочно полыхал багрово залупившейся головкой, напоминающей крупную перезревшую сливу, из-под тончайшей оболочки-кожицы которой неудержимо прёт налитая спелостью мякоть-плоть… ничего не отвечая Расиму – развернув тут же выпрямившегося парня лицом к себе, Димка страстно впился губами в губы Расика, с силой, с наслаждением вдавился всем телом своим в тело любимого… разве это был не ответ? Разве отвечать на излишние вопросы можно только словами? Минуту-другую Димка страстно, запойно сосал Расима в губы, одной рукой прижимая его, Расика, к себе, в то время как другой рукой лаская Расиму упругие булочки… «всё смешалось в доме Облонских» –  Д и м а  только что целовал, губами ласкал Расика в попу, а теперь он его, Расима, целовал в губы, и у Расика, пятнадцатилетнего парня, не было ни малейшего сомнения в правоте всего происходящего, потому что всё это был обалденный кайф! Оторвавшись от губ Расима, но продолжая его, любимого Расика, обнимать, Димка жарко выдохнул – горячо, нетерпеливо прошептал-проговорил, глядя потемневшими от страсти зрачками глаз в возбуждённо блестящие глаза Расима:
- Расик, я что-то купил… сегодня купил… догадайся, что!
- Я знаю, Дима… – тихо засмеялся Расим, горячо глядя Димке в глаза – облизывая огнём налившиеся от сосания губы.
- Откуда ты знаешь? – тихо рассмеялся Димка… блин, когда любишь, все вопросы становятся риторическими!
- Ты же хочешь… ты хочешь этого… – прошептал-выдохнул Расик, не сводя с Димки блестящих глаз; он, Расим, догадавшись про купленный вазелин, не спросил об  э т о м  – он, отвечая на  Д и м и н  вопрос, произнёс это утвердительно: «ты хочешь этого».
- Я хочу… я очень хочу! А ты разве сам не хочешь? – Димка снова задал ненужный – риторический! – вопрос.
- Я… я тоже хочу! – Расик был бесконечно мил своей искренностью, своим нескрываемым желанием… разве возможно было его, Расика, не любить?!
- Расик… – у Димки от захлестнувшей сердце нежности на миг перехватило дыхание… ничего не добавляя к сказанному, Димка снова всосался в губы Расима, но теперь он всосался лишь на мгновение; оторвавшись от Расима – разжав объятия, Димка потянул, снимая с Расима, футболку, и Расим, помогая  Д и м е,  тут же послушно вскинул руки вверх…совершенно ненужная футболка полетела на Димкину кровать; чуть подавшись вперёд, Димка содрал с кровати Расима покрывало – и оно точно так же полетело вслед за футболкой на его, Димкину, кровать; переступая с ноги на ногу, Расим торопливо освободился от ненужных шорт… два обнаженных парня – шестнадцатилетний Димка, школьник-старшеклассник, и пятнадцатилетний Расим, ученик-девятиклассник – с залупившимися, кверху задратыми членами стояли друг против друга в залитом светом гостиничном номере, изнемогая от юной страсти, до краёв наполнившей их юные тела. – Расик, ложись… – прошептал-выдохнул Димка, нетерпеливым взглядом обводя номер.
Расим опустился голой попой на кровать – и тут же, повалившись на спину, вытянулся на постели во весь рост, не сводя с Димки  ж д у щ е г о  взгляда.
- Блин… куда я сунул свою ветровку? – проговорил Димка, спрашивая это то ли у Расика, то ли у себя самого.
- Она на кровати… на твоей кровати – под покрывалом, – отозвался Расим, подсказывая  Д и м е,  где его ветровка.
- Ага! Вот она… – Димка извлёк из внутреннего кармана своей ветровки приобретенную в аптеке продолговатую упаковку-коробочку с тюбиком вазелина; он вытащил из коробочки тюбик, и коробочка упала на пол – Димке под ноги. – Расик… – проговорил Димка, откручивая колпачок. – Сказать тебе что-то? – Димка, глядя на лежащего на постели обнаженного Расима, предвкушающе засмеялся… засмеялся радостно, нетерпеливо, ликующе.
- Я знаю, что ты скажешь… – улыбнулся Расим, невольно глядя на возбуждённый, пугающе большой, сочно залупившийся член стоящего перед кроватью  Д и м ы…  туго стиснутый вход Расима, наполненный сладостным зудом, полыхал в огне, и Расиму казалось – разве только казалось? – что ему, конвульсивно сжимающему мышцы сфинктера, нестерпимо хочется как можно быстрее почувствовать, ощутить  Д и м и н  член в своей попе… вчера это было больно, но вчера у них не было смазки – не было вазелина, а теперь… анус Расика полыхал огнём, член у Расика дыбился – несгибаемо стоял … всё его тело было наполнено сладостным ожиданием! Да и как могло быть иначе? Какой другой парень на месте Расима мог бы чувствовать что-то другое?
- Ни фига ты не знаешь! – снова засмеялся Димка, подзадоривая Расима; горлышко у тюбика оказалось запечатано фольгой, и Димка на миг замер, думая, чем бы проткнуть фольгу.
- Знаю! – засмеялся Расим.
- Ну, скажи… скажи тогда, Расик, что я хочу тебе сказать! – всё с той же радостной интонацией подзадоривания отозвался Димка, любуясь лежащим перед ним Расимом.
- Ты, Дима хочешь сказать… – Расим, не закончив фразу, умолк, глядя на Димку и хитро, и вместе с тем вопрошающе… глядя вопрошающе – словно он, Расим, неожиданно усомнился в правильности своей догадки.
- Ну! – нетерпеливо выдохнул Димка. – Что?
- Что мы с тобой, Дима… что мы друзья – настоящие друзья! Так? – голый Расик, лежащий в постели, смотрел снизу вверх на Димку так, как будто у его догадки могла быть какая-то альтернатива… сердце Димкино вновь полыхнуло от нежности! – Угадал? – нетерпеливо проговорил Расим, глядя на Димку вопрошающе ждущим взглядом.
- Ну… почти! – засмеялся Димка. – Какой ты, Расик, упёртый… не хочешь признать очевидного! А очевидно то, что я… – Димка проткнул фольгу в узком горлышке тюбика телефонным стило. – Я люблю тебя, Расик! И ты это, Расик, не угадал, а ты это знаешь – чувствуешь, видишь… я тебя, Расик, люблю!
«Какой он, Дима, упёртый…» – подумал Расим, но вслух ничего не сказал… да и подумал он это с радостью, а вовсе не с осуждением! Слово «любовь» Расиму хотя и казалось не очень правильным, но… слышать, как  э т о  говорит  Д и м а,  ему, Расику, было очень приятно! Между тем, Димка выдавил из тюбика на голову члена вазелин, и головка тут залоснилась в ярком электрическом свете, – держа член пальцами правой руки, Димка подушечкой указательного пальца левой руки медленно раз и другой обвёл вокруг головки, равномерно размазывая, распределяя выдавленный вазелин по всей багровеющей плоти… затаив дыхание, Расик молча смотрел за Димиными приготовлениями.
- Кажется, так… не весь же пипис намазывать? – Димка вскинул на Расика вопрошающий взгляд.
- Я не знаю… – чуть слышно отозвался Расим, глядя Димке в глаза – оторвав свой взгляд от Димкиного члена.
- И я не знаю… нормально! – последнее слово Димка проговорил весело, упруго, уверенно… решительно проговорил, как если б он, Димка, это делал в сто первый раз.. – Расик, давай… давай, я на всякий случай смажу тебе твою дырочку… тоже смажу – чтоб лучше вошло! – Димка присел на край кровати. – Давай… поднимай ноги!
- Дима, а мы… – Расим запнулся, словно не зная, как ему лучше сформулировать вдруг возникший вопрос. – Мы что – будем делать это при свете?
- Расик… – Димка, невольно улыбнувшись, наклонился над лежащим на спине Расимом – нежно поцеловал Расима в пипку носа. – Мы  э т о  будем не «делать» – мы будем с тобой дружить, а дружбу… – Димка едва уловимым касанием провёл кончиком влажного языка по губам Расима, – дружбу скрывать смешно… я, Расик, хочу при свете, но сделаем мы с тобой так, как скажешь ты!
- Ну… я тоже хочу при свете, – проговорил-отозвался Расим, подумав, что возражать  Д и м е  – не соглашаться с  Д и м о й  было б и глупо, и смешно… да и потом: разве  Д и м а  не видел его, Расиков, анус? И видел, и страстно ласкал там губами, ласкал языком… он, Дима, его, Расима,  т а м  целовал! Нах им свет теперь выключать?
- Расик, сказать тебе что-то? – Димка, глядя Расиму в глаза, хитро прищурился.
- Дима, не надо!– Расим засмеялся. – Я знаю… знаю, что ты скажешь!
- Тогда поднимай… раздвигай ноги врозь – как вчера! – нетерпеливо проговорил улыбнувшийся Димка, отрываясь от Расима – отстраняясь чуть в сторону, чтобы дать возможность Расиму вскинуть вверх полусогнутые в коленях ноги… так, как они это делали вчера.
Прошли всего сутки, даже чуть меньше, с того времени, как Димка, задыхаясь от любви, от захлестнувшей его сердце нежности, изнемогая от бушующей в теле страсти, впервые попробовал, попытался втиснуть пальцы в расщелину между крепко сомкнутыми полусферами его, Расимовых, ягодиц, подбираясь тем самым к  з а п р е т н о м у  месту, а Расим, с силой стискивая, сжимая ягодицы – сдерживая Димкины пальцы на подступах к сладко покалывающим мышцам сфинктера, в ответ глухо шептал: «Дима, зачем ты… зачем ты… не надо…»… прошло меньше суток, а как всё круто, всё кардинально изменилось! И всё потому, что любовь… a posse ad esse, – любовь творит чудеса, сметая сомнения, непонимание, страх, ложный стыд!.. Разведя ноги в стороны, запрокинув их вверх, Расим прижал колени к плечам, обхватив ноги руками; ягодицы Расима раздвинулись, широко распахнулись в стороны, – Расим, подставляя  Д и м е  свой вход, гибко сложился вдвое… собственно, он, Расим, приготовился – сделал всё от него зависящее: это была простая и вместе с тем совершенно удобная, абсолютно функциональная – классическая – поза для возлюбленного, – туго сомкнутый анус Расима, по сторонам обрамлённый черными волосками, в виде коричневого кружочка был перед Димкой как на ладони… он, пятнадцатилетний Расик, школьник-девятиклассник, был всецело готов!
Напряженный, ало залупившийся член Расима, чуть вздрагивая, мелко дёргаясь от возбуждения, нависал над животом… крупные яйца, обтянутые тончайшей – под цвет ануса – кожей мошонки, сместившись вверх, рельефно круглились по бокам у основания члена… промежность – расстояние от входа до мошонки – была выпукло напряжена… он, Расик, был готов, – Димка, устремив лицо между раздвинутых, разведённых ног Расима, коснулся языком одного яйца, затем другого… изнемогая от страсти, Димка провёл языком по набухшей промежности, по горячей мошонке, по стволу напряженно твёрдого члена, – Димкин язык медленно, любовно скользнул вдоль жаром налитого ствола Расимова пиписа… головка члена, разделённая уздечкой на два округлых, сочно налитых треугольника, была липко-влажной, чуть солоноватой, – Димка прижал приоткрывшиеся губы к пламенеющей плоти, и язык его мотыльком запрыгал, затрепетал вверх-вниз по натянутой уздечке… у Расима от удовольствия, от наслаждения конвульсивно задёргались, зашевелились мышцы сфинктера… офигеть, как всё это было приятно! Невыносимо приятно – до ломоты в промежности, в гудящих яйцах… если б можно было сейчас представить в принципе невозможное, а именно: если б Димка по какой-то совершенно невообразимой причине вдруг захотел бы, решил бы на этом остановиться, всё прервать-прекратить – то Расим, наверное, стал бы сам упрашивать, умолять  Д и м у,  чтобы он,  Д и м а,  вставил в него пипис… таково было его, Расимово, возбуждение! Но в том-то и дело, что не было ничего такого в мире, что могло бы Димку остановить – отвратить от любимого Расика! Не было – в принципе! Оторвав свои губы от сочно налитой головки, Димка ликующим взглядом посмотрел Расиму в глаза… ему, бесконечно влюблённому Димке, всем пламенеющим сердцем хотелось, чтобы Расику – любимому Расику! – было так же упоительно хорошо, как упоительно хорошо было ему самому… потемнев от страсти, зрачки Расимовых глаз, устремлённых на Димку, агатово блестели – словно два сверкающих на солнце уголька!
- Расик… – прошептал Димка, – Расик… я люблю тебя! – И тут же, быстро приподнявшись – оторвав голый зад от постели, Димка всем телом порывисто подался вперёд, чтоб прижать свои губы к губам Расима – чтоб ему, наивному Расику, не дать ничего ответить.
А вазелин, между тем, нагрелся в тюбике – в Димкиной руке… и член у него, у Димки, уже был смазан – был приготовлен… оторвавшись от губ Расима, Димка приставил горлышко тюбика к анусу парня, возбуждённо лежащего на постели с ожидающе разведёнными, врозь расставленными ногами, – сдавливая пальцы, обхватившие тюбик, Димка выдавил немного вазелина на коричневый небольшой кружочек… лёгким – нежным – касанием пальца Димка медленно заскользил по кругу, чувствуя, как под подушечкой пальца в тот же миг завибрировали, затрепетали мышцы пацанячего сфинктера…
- Расик, приятно? – Димка вопрошающе посмотрел на Расима, одновременно с этим сверлящим движением пальца нежно водя-нажимая в самом центре коричневого кружочка… и хотя ему, то есть Димке,  т а к  никто никогда ещё не делал, всё равно вопрос этот был риторическим – можно было бы и не спрашивать! А с другой стороны… разве, когда любишь, не хочется лишний раз услышать голос любимого, подтверждающего даже вполне очевидное? Хочется… ещё как хочется, потому как любовь – это вовсе не «всунул-вынул», а это… это – всё! Causa efficiens – вот что такое любовь, если она, эта любовь, настоящая! «Расик, приятно?» – спросил Димка, хотя мог бы об этом не спрашивать…
- Да! – отозвался чуть слышно Расим, глядя  Д и м е  в глаза – ни на миг не задумавшись, что ответить… всего сутки назад, отдаваясь  Д и м е  – подчиняя волю свою воле, желанию Д и м ы,  он, Расим, думал, и даже не просто думал, а был в тот момент убежден, что утром им будет стыдно… он так и сказал: «завтра нам будет стыдно»; а теперь он лежал перед Димкой в залитой светом комнате – лежал с разведёнными, вверх поднятыми ногами,  Д и м а  смазывал вазелином его огнём пылающий анус, чтоб со смазкой было легче войти, они смотрели в глаза друг другу, и ему, пятнадцатилетнему Расику, школьнику-девятикласснику, было ни капельки не стыдно… разве любовь не творит чудеса? То, что было сейчас – в этой светом залитой комнате – было так же естественно, как естественна радуга после дождя, как естественна трель соловья в зеленеющем радостном мае, как естественны звёзды на небе ночью, а лучистое солнце естественно днём… разве стыдятся того, что естественно? Всё естественно в человеческих отношениях – в дружбе и в любви, если оно, это «всё», продиктовано сердцем… если оно, это «всё», продиктовано искренностью – если всё наполнено безусловным доверием… разве искренность и доверие могут быть стыдными, а рождённая ими горячая страсть разве может быть неестественной? Просто он, юный Расик, сутки назад был ещё очень, очень наивен – наивен и глуп! А за сутки, что истекли – что пролетели-прошли, случилось так много всего-всего, что стыд, если б он вдруг возник-появился, был бы теперь и ничтожным, и глупым; и неуместным… чего Расику было стыдиться? Ему, Расику было приятно – было кайфово, и этот кайф был не только физически ощущаем в члене, в промежности, в смазанном анусе, во всём теле… кайф у него, у Расима, был в душе!
Димка, поднявшись с кровати, положил на тумбочку тюбик с вазелином, одновременно ища глазами что-нибудь, чем можно было бы вытереть пальцы и свой живот, потому как живот у него, у Димки, был тоже местами в вазелине – оттого, что Димка наклонялся, когда Расика целовал в губы, не давая ему, Расиму, ничего сказать-возразить на свои слова о любви… вспомнив, что на полке в шкафу лежат два носовых платка, Димка, весело подмигнув Расиму, тут же устремился к шкафу – зачем-то взял сразу оба платка, вернулся назад, колыхая задратым кверху членом, один платок положил на тумбочку, другим вытер свои пальцы и живот… всё, теперь они оба были готовы: у Димки была обильно, щедро смазана головка члена, у Расика был точно так же щедро намазан вазелином девственно стиснутый вход… «всего наилучшего!» – кажется, так напутствовал его, смущенного Димку, парень в аптеке, когда Димка, запихивая коробочку с купленным вазелином в карман ветровки, торопливо из аптеки выходил-выбегал… как в воду смотрел этот парень-аптекарь! Положив платок рядом с Расиком, Димка тут же оседлал кровать – стал на колени перед Расимом, запрокинувшим ноги вверх в своём затянувшимся ожидании, – ягодицы Расика были распахнуты… он, любящий Димка, стоял перед попой любимого Расика… разве это было не счастье? «Pulsate et aperietur vobis!» – «Стучите, и вам откроют!», – вход в Эдем был перед Димкой как на ладони; оставалось только войти…
«Пятое время года» – мелькнули в Димкиной голове три слова… мелькнули как шифр, как пароль, как код… мелькнули как ключ от счастья – как само счастье, – подавшись всем телом вперёд – опёршись ладонью левой руки о постель, переместив всю тяжесть тела на эту левую руку, Димка навис над Расимом, правой рукой направляя свой член… головка члена коснулась ануса – коснулась коричневого кружочка, – Димка, держа двумя пальцами член у самого основания, пошевелил им вверх-вниз, скользя по входику сочной, от вазелина блестящей головкой… и ещё раз – вверх-вниз, вверх-вниз… как будто он, Димка, дразнил Расима, изнывающего от ожидания – от томления и предвкушения… наконец, нависая над Расиком – обхватив бёдра Расима разведёнными в стороны коленями, Димка приставил головку к входу, плотно прижал её, тут же почувствовав, как мышцы сфинктера у Расима нервно дёрнулись-затрепетали, то ли сжимаясь, то ли, наоборот, предвкушающе раздвигаясь… «стучите, и вам откроют» – сказано не сегодня, – Димка, глядя Расиму в глаза – затаив дыхание, медленно надавил скользкой головкой члена на чуть потемневший от возбуждения Расиков входик… По-разному происходит  п е р в ы й  р а з  – первое проникновение члена в анус, но, как правило, в первый раз это всегда бывает больно… если, конечно, тот, кто отдаётся в реале впервые, предварительно сам с собой упорно и долго, систематически это не репетировал – не разминал мышцы сфинктера огурцами, скалками или прочими удлинёнными предметами разной толщины, воображая желаемое проникновение… конечно же, необходим в таких случаях вазелин или другое аналогичное средство, его заменяющее, но вазелин – это всего лишь смазка, облегчающая проникновение, но не снимающая боль… понятно, что юный Расик себя никогда не тренировал – ничего подобного со своим анусом он не делал; понятно, что вазелин создает условие для скольжение, и не более того… но сила боли – само восприятие боли – порой зависит ещё от того, с какой целью совершается анальное проникновение; ну, то есть: если всё это делается в порыве любви, то любовь, несомненно, может значительно уменьшить, в значительной степени нейтрализовать ощущение боли… любовь вообще творит чудеса! Любовь или дружба… какая разница!
Глядя Расиму в глаза – затаив дыхание, Димка медленно надавил скользкой головкой члена на сжатый, чуть потемневший от возбуждения девственный Расиков входик, и… в тот же миг Димка почувствовал, как головка его члена, разжимая, размыкая-растягивая туго сжатые мышцы сфинктера, словно ухнулась – провалилась – в горячую бездну, – Расик, мгновенно округлив глаза, от опалившей промежность боли невольно приоткрыл рот… у Расика, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, был девственный входик, а у шестнадцатилетнего  Д и м ы,  ученика-старшеклассника, был крупный – длинный и толстый – юный пипис, и пипис этот был напряжен, был твёрд, как камень, – боль была неизбежна, и она опалила Расика между ног, словно кто-то плеснул ему между ног раскалённым свинцом… между тем, Димка, у которого тоже не было никакого практического опыта по этой части, ощутив-почувствовав, что головка его распираемого от наслаждения члена уже  т а м,  то есть в нём, в любимом Расике, напористо двинул вперёд бёдрами, нетерпеливо нажал-надавил, и член – длинный и толстый, окаменело твёрдый Димкин член – в одно мгновение оказался в Расике весь… полностью! Наждачная боль в виде огненного столба обожгла-пронзила тело Расика изнутри, – невольно всхлипнув – то ли выдохнув, то ли вдохнув, Расим замер с полуоткрытым, болью перекошенным ртом, – Димка, вогнав свой член в тело Расика полностью, до основания – вжавшись лобком Расиму в промежность, в тот же миг ощутил-почувствовал всем своим существом неизъяснимое блаженство… и вместе с тем он, Димка, не мог не видеть, как замерло, исказилось от боли лицо Расима!
- Расик, что? – встревожено прошептал Димка, не имея никакого понятия о тех ощущениях, какие бывают, когда девственный зад заполняет раздирающе большущий пипис.
- Больно… – выдохнул Расик, глядя на Димку плачущим взглядом.
- Расик… вынуть? – малодушно проговорил Димка, ничуть не желая вынимать, но ещё больше не желая, чтобы ему, Димке, было кайфово за счёт боли Расима – любимого Расика… ему, Димке, было кайфово, было неизъяснимо хорошо, но если б Расик сейчас ответил – сказал ему –  «вынь», он бы, Димка, вынул безоговорочно… сделал бы это, не задумываясь!
Но… разве он, Расим, не был для  Д и м ы  настоящим – самым-самым настоящим – другом? Он,  Д и м а,  этого хотел… а разве сам Расик этого не хотел? Боль была сильная, но не смертельная…
- Дима, сейчас… я привыкну… не надо – не вынимай… – прошептал Расим, медленно адаптируя – умом и сердцем осознавая –  Д и м и н о  присутствие в своём теле… разве он, Расим, не хотел всем своим искренним – для него, для  Д и м ы,  открытым, настежь распахнутым – сердцем сделать другу  Д и м е  приятное? Хотел, ещё как хотел!
Есть немало парней, для которых всунул-вынул – всё равно что чихнул или шморгнул носом… но опять-таки – легкость такая приходит с опытом, достигается практикой, а два парня в залитом светом гостиничном номере всё это делали впервые, – для них – для Димки и для Расима – эти первые мгновения их подлинного соединения, слияния в одно целое стали в каком-то смысле «моментом истины»: на волне своего небывалого наслаждения Димка готов был всё тут же прервать – готов был в одно мгновение прекратить свой кайф анального проникновения ради него, любимого Расика… в то время как сам Расим готов был вытерпеть, преодолеть свою боль ради  Д и м ы  – самого лучшего в мире друга… да и как могло быть иначе? Димка любил Расима – любил его нежно и страстно, любил его всем своим юным, чистым, по-мальчишески пылким, горячим сердцем, любил его, Расика, всей душой… а Расик – наивный, чистый душой искренний Расик – хотя и считал, что они не любовники, а они,  Д и м а  и он, настоящие друзья, но… разве дружба – настоящая дружба – может быть без любви? Без секса, наверное, да… а без любви? Или хотя бы без обоюдной симпатии, без взаимного тяготения друг к другу – может быть настоящая дружба? В общем, как ни крути, а получается в итоге – в сухом остатке – одно и то же: настоящую дружбу трудно представить без искры любви, а любви – взаимной любви – не бывает без секса, и потому… потому он, искренний Расик, ещё сам того не осознавая, уже любил – любил! – Димку ничуть не меньше, чем Димка любил его, Расима, искренне думавшего, что у них, у него и у  Д и м ы,  дружба… pyladea amicitea – пиладова дружба, рассказ о которой восходит к мифу о двух неразлучных братьях, – разве  т а к а я  дружба не есть любовь? А когда любишь всем сердцем, любишь всей своей щедрой душой – разве думаешь о себе? «Вынуть?» – Димка спросил, подумав о Расике, – «не вынимай» – ответил Расим, подумав о  Д и м е…  разве это – всё это – не есть любовь?
Principium demidium totius – труднее всего начало… боль была сильная – опаляющая, тупая… наждачная боль распирающим, раздирающим столбом опалила, заполнила Расиков зад, но мысль о том, что это… это  Д и м а…  это его,  Д и м и н,  пипис в него, у Расима, внутри… мысль эта удивительным образом приглушила боль, уменьшила её, сгладила, сделала вполне терпимой, вполне выносимой… и даже… даже что-то смутно приятное почудилось Расику в боли, вызванной мощным напором Д и м и н о г о  пиписа… разве любовь не творит чудеса? Расик сказал «я привыкну», сказал, превозмогая боль, «не надо – не вынимай», и Димка послушно – терпеливо! – ждал, ощущая-чувствуя, как член его плавится в теле Расика словно в бушующей пламенем доменной печи… ощущать – осознавать-чувствовать – свой член в попе любимого Расика было неизъяснимо, невыразимо, непередаваемо сладостно, – Димка, нависая над лежащим под ним на спине Расимом, наслаждался уже самим фактом слияния с Расиком, даже не делая никаких движений – не шевелясь, не двигая членом… разве это было не счастье – и телом, и сердцем осознавать, ощущать-чувствовать себя и Расима как одно неделимое целое? Может, прошла минута… а может быть, полторы минуты… или, может, прошло даже две минуты, – боль в попе Расика уменьшилась, чуть-чуть притупилась, свернулась-скукожилась, и Расик, глядя  Д и м е  в глаза, непроизвольно шевельнул навстречу ему,  Д и м е,  бёдрами – снизу вверх; это вышло непроизвольно, но и призывно, и Димка, тут же уловив это встречное движение, сердцем и телом понял его как «можно» – как разрешение… содрогнувшись от кайфа, Димка сладострастно зашевелил, заколыхал-задвигал – снизу-вверх-сверху-вниз – бёдрами…
В гостиничном номере – в залитой электрическом светом комнате – два парня на разобранной постели, на белой простыне, впервые в своей жизни любили друг друга по-настоящему – Димка, нависая над Расиком – опираясь ладонями рук о постель – ритмично колыхал бедрами, скользя своим окаменевшим, сладостью раскалённым членом в горячей, туго обжимающей норке любимого Расика… время от времени Димка, останавливая движение бёдрами, наклонялся над Расиком – жарко, но коротко целовал Расика в губы, в пипку носа, в щеки, в глаза… затем, отрывая лицо от лица Расика, снова возобновлял колыхание бёдрами, –  Д и м и н  пипис скользил в теле Расима вверх-вниз, и Расику было и больно, и сладко – одновременно… было еще не поздно; Димка и Расик, слившись в нерасторжимое целое, в своём номере страстно любили друг друга, а в это самое время в номере своём, сидя на кровати, Ленусик изящной пилочкой обрабатывала ноготки, рассказывая девочкам, Маришке и Светусику, в каких шикарных магазинах она была этим летом, когда с мамой и папой гостила у тёти Наташи в другом, таком же большом и не менее героическом городе… было ещё не поздно, и в эти самые минуты Серёга, то и дело заглядывая в листок с переведёнными Димоном некоторыми не совсем понятными командами, осваивал лицензионную нерусифицированную программу, предназначенную для конвертирования видеофайлов в телефонный формат… было ещё не поздно, и Толик в эти самые минуты, лёжа на кровати поверх покрывала, на своём сотовом телефоне, подключенном к интернету, рассматривал трах пышногрудых блондинок с черными парнями-африканцами, предвкушая, как перед сном он пойдём в душ и там, под шум воды, снова всё это сладко представит – вообразит, энергично двигая рукой… было ещё не поздно, и братья-близнецы в эти самые минуты в своём номере дружно уминали за все шесть щек предварительно разрезанный на три равные части пышный торт, который они купили в кафе на шестом этаже… было ещё не поздно, и девушка эмо, она же девушка Петросян, на своём сотовом телефоне в эти самые минуты читала статью о культуре периода Эдо – культуре Гэнроку… ещё было не поздно, и Зоя Альбертовна в эти самые минуты инструктировала по телефону мужа, как надо правильно сжарить курицу – чтоб было вкусно… было ещё не поздно, и – нависая над Расимом, пятнадцатилетним школьником-девятиклассником, шестнадцатилетний старшеклассник Димка с наслаждением ритмично двигал задом, скользя сладко залупающимся членом в глубине Расимова тела… во всем мире была осень, и осень была в Городе-Герое, и только в одном из номеров одной из гостиниц Города-Героя было  п я т о е  в р е м я  г о д а  – время  первой, юной, упоительно сладкой любви… время любви в её самой действенной и потому самой сладостной стадии – стадии телесного воплощения…
Оргазм, как это бывало у Димки часто во время его предыдущих грёз, когда он себя не контролировал, накатил внезапно: упреждающе сладко кольнув в глубине тела, стремительно, неудержимо нарастая, сгусток нестерпимой сладости, подобно сгустку вселенной, взорвался у Димки в промежности, разлетевшись в разные стороны миллиардами невидимых звезд-осколков, – содрогнувшись от фантастической сладости, Димка в ту же секунду почувствовал, как из члена его в огнедышащий жар Расимова тела неудержимой, стремительной лавой вылетела сперма… от небывалого кайфа Димка замер – закрыл глаза, ощутив-почувствовав, как за первой струёй извергнутой спермы по стволу члена пронеслась-пролетела струя вторая, и вмиг образовавшаяся пустота в Димкиной жаром набухшей промежности тут же заполнилась – отозвалась – всплеском остро полыхнувшей боли… так было всегда, когда Димка кончал сладко-сладко, а теперь он кончил не просто сладко, а фантастически сладко! – содрогнувшись, Димка замер, упиваясь мигом оргазма, и Расик, почувствовав, как внутри его тела стало ещё горячее, понял, что  Д и м а  кончил… в него кончил, в Расика… спустил ему, Расику, в попу! Открыв глаза, Димка посмотрел на Расима шумяще счастливым, от наслаждения чуть затуманенным, словно подёрнутым дымкой, взглядом…
- Расик… – прошептал Димка… и тут же, не зная, что сказать ещё – не вынимая член из Расимовой попы, он порывисто наклонился к Расиму, страстно и горячо – благодарно – поцеловал его в губы. – Расик… я люблю тебя, Расик! – прошептал Димка, целуя Расима в губы, в глаза, в пипку носа – Я люблю тебя… люблю… люблю… люблю…
Димка целовал Расима в губы, в щёки, в глаза, в пипку носа, целовал страстно, порывисто и благодарно, и Расим, ощущая, как медленно ослабевает распирающая, несгибаемо твёрдая окаменелость  Д и м и н о г о  пиписа у него в попе, и вместе с тем продолжая чувствовать горячую заполненность своей попы отстрелявшим  Д и м и н ы м  пиписом, млел от счастья, – ему, Расику, было приятно… во всех смыслах было приятно! И слова  Д и м и н ы  «люблю… люблю… люблю…» не вызывали у него, у Расика, ни какого-либо внутреннего протеста, ни хотя бы малейшего несогласия, как это было всё предыдущее время, когда  Д и м а  ему, Расиму, говорил «люблю», – Расик, лёжа с  Д и м и н ы м  пиписом в попе, улыбался, лучисто щурился, закрывая от кайфа глаза… он, Расик, понятия не имел ни про Димкино  п я т о е  в р е м я  г о д а,  ни про цветение сакуры… но разве от этого он, пятнадцатилетний Расим, был менее счастлив?  Д и м и н  любовный сок – квинтэссенция их  н а с т о я щ е й  д р у ж б ы  – был в нём, в Расиме… разве это было не счастье? Димка, не вытаскивая член их попы Расима, оторвал своё пылающее лицо от пылающего лица Расима, чтоб снова увидеть любимого Расика с высоты своих вытянутых рук, на которые он, Димка, опирался, нависая над лежащим под ним парнем, но Расим, движимый чувством единения, не задумываясь, тут же вскинул вверх руки свои, молча обхватил  Д и м у  за плечи, снова потянул его на себя, подставляя для  Д и м и н ы х  губ губы свои, – Димка послушно, податливо наклонился над Расиком вновь, и губы их тут же слились в жарком затяжном поцелуе… разве это было не счастье? Счастье… еще какое счастье! Счастье единения, слияния с человеком, который тебе кажется самым-самым… братья-близнецы, кстати, в эти самые мгновения тоже были совершенно счастливы – были неподдельно счастливы, сожрав на троих немаленький торт… но разве это было сопоставимое счастье – счастье Расима и счастье его трёх одноклассников? Хотя… у каждого счастья свои координаты – у всех людей своё представление о счастье, о дружбе, о любви… in varietate unitas – единство в разнообразии! Не навязывать никому – ни силой, ни ложью – свое представление о счастье, о дружбе, о любви… не в этом ли главная добродетель мира? Мир прекрасен разнообразием… а между тем, сколько сейчас нашлось бы желающих втоптать Димку и Расика в грязь, выставить их на всеобщее осмеяние, сделать из них изгоев или даже заклятых преступников, если б они, Димка и Расик, не посчитали нужным скрывать свое упоительное счастье… ау, нестриженые козлы! Не вашими ли пастушескими усилиями, предпринимаемыми на протяжении не одного столетия, сам воздух пропитался тлетворным ядом вашей ненависти к счастью до такой степени, что счастье братьев-близнецов для многих будет выглядеть предпочтительнее –  н р а в с т в е н н е е  – счастья Расима и счастья Димки? Впрочем, это всё так, к слову… потому как ни Димка, ни – тем более – Расик в эти сказочные минуты упоения своим счастьем ни о козлах, ни о ленусиках-светусиках, ни о братьях-близнецах не думали вообще: их, всех скопом, ни для Расима, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, ни для Димки, шестнадцатилетнего старшеклассника, в эти минуты просто-напросто не было – не существовало! А было – что? Был номер в гостинице, залитый ярким электрическим светом, за окном которого была весна… именно весна – потому что юная, шумящая весна была в душе и Димки, и Расика… была разобранная постель… был начатый тюбик с вазелином… и были они,  Д и м а  и  Р а с и к,  в этом залитом светом гостиничном номере – друг для друга… друг для друга – больше ни для кого! Было  п я т о е  в р е м я  г о д а…
Оторвав свои губы от губ Расима, Димка секунду-другую смотрел Расиму в глаза, осознавая – для себя лично! – значимость произошедшего… затем, отстранившись от Расика – двинув всем телом назад, Димка коротким движением извлёк из Расимовой попы член, – чуть обмякший Димкин пипис, похожий на упругую толстую сардельку, выскользнул из ануса легко, и Димка, тут же опустив глаза вниз, увидел, что вазелин приобрел коричневатый оттенок… он, Димка, перед введением члена в попу смазывал вазелином одну лишь головку, а теперь этот светло-коричневый, неравномерно распределённый оттенок покрывал весь член полностью – от головки до основания… в комнате, едва Димка извлёк из попы член, вмиг запахло коричневым вазелином, смешавшимся в глубине Расимова тела с его, Димкиной, спермой, – в комнате возник специфический запах завершенного анального секса… быстро подхватив свой носовой платок, который, как оказалось, он положил предусмотрительно рядом с Расимом, Димка тут же накрыл платком член, спрятал его, одновременно вытирая его – свой толстый, упруго-мягкий член – от смеси спермы и вазелина… от Расима не ускользнула эта Димкина торопливость, – едва  пипис  Д и м ы  выскользнул из попы, Расик тут с чувством приятнейшего облегчения опустил ноги, одновременно с этим глядя, как  Д и м а  вытирает свой скрытый носовым платком пипис; у самого Расика, пока  Д и м а  его, Расика, трахал, пипис тоже слегка обмяк – не совсем обмяк, как это бывает, когда напрочь уходит возбуждение, не сжался-скукожился, а именно обмяк, потеряв несгибаемую твёрдость, и не более того… носовой платок, оказавшийся рядом как нельзя кстати, полетел на пол скомканным комком, – Димка, сияя глазами, посмотрел на Расика, всё так же лежащего перед ним на спине, на его, Расиков, пипис… «теперь Расик меня – как я его» – подумал Димка, чувствуя радостное предвкушение… елы-палы, до чего же всё это было классно!
- Расик… – тихо проговорил, прошептал Димка, лучась влюблёнными глазами… и тут же, ничего не добавляя – ничего не поясняя, ни о чём не спрашивая, порывисто наклонился над пахом лежащего на спине Расима… да и о чём было говорить? Они – два парня, ещё не определившиеся в своих сексуальных предпочтениях – вкусили лишь половину любви, и теперь им обоим оставалось вкусить половину вторую… всё было ясно без слов! И ясно, и обоюдно желаемо…
Наклонившись над пахом Расима, Димка кончиком языка тронул Расиков член в районе уздечки… обхватил обнаженную, ало пламенеющую головку Расимова члена губами… влажно скользнул округлившимся жарким ртом по члену Расима от головки до самого основания… в попе Расима – там, где только что был Димкин член – вновь засвербело от щекотливой сладости, – член Расима, стремительно наливаясь нереализованным желанием, в считанные секунды наполнил Димкин рот окаменелой твёрдостью… он, Расик, был снова во всеоружии – он был всецело готов!
- Расик, давай… меняемся местами! – нетерпеливо выдохнул Димка, соскальзывая губами с моментально напрягшегося Расимова члена. – Теперь ты меня… ты меня – точно так же… вставай!
Димка, сместившись на кровати в сторону, потянулся за тюбиком с вазелином, и Расим тут же порывисто, нетерпеливо приподнялся – встал на колени, уступая своё место  Д и м е,  – они поменялись местами: Димка опустил перед Расиком на спину, в то время как сам Расик оказался стоящим перед  Д и м о й  на коленях с напряженно вздёрнутым вверх залупившимся членом… конфигурация на постели изменилась с точностью до наоборот!
- Расик, на… мажь свой пипис! – Димка протянул Расиму тюбик с вазелином… собственно, подсказывать что-либо Расиму, возбуждённому пятнадцатилетнему парню, никакой необходимости уже не было: он, Расик, видел, как это делал  Д и м а,  и теперь точно так же он выдавил на головку своего члена вазелин, точно так же размазал вазелин по головке пальцем. – И там… – Димка так же, как до этого Расим, вскинул вверх разведённые в стороны ноги. – Смажь мне там тоже…
Ягодицы Димкины распахнулись – раздвинулись, разошлись в стороны, открывая перед взором Расима обрамлённый черными волосами  Д и м и н  вход… старшеклассник  Д и м а – Димон, вокруг которого в школе постоянно увивались симпатичные девчонки, который на равных тусовался со старшими парнями и чей авторитет в школе среди пацанов был весом и непререкаем – только что трахнул, натянул в попу Расима и теперь лежал перед ним, перед Расимом, в ожидании ответного траха… не сверстник-ровесник, не одноклассник, а  с т а р ш е к л а с с н и к  Д и м а  лежал перед ним, перед Расимом, с подставленной для траха попой, и у Расима невольно мелькнула мысль, что он, Расим, даже в самом своём фантастическом сне ещё пару дней назад ничего подобного не мог даже помыслить – не мог ни представить, ни вообразить, ни даже о чём-то подобном просто подумать… как всё – всё! – в жизни может быть непредсказуемо… офигеть!  Д и м а  лежал перед ним, перед Расимом, с распахнувшимися ягодицами, и Расик, выдавив на палец вазелин, осторожно прикоснулся пальцем к тёмному кружочку туго стиснутого Димкиного входа, почувствовав, как под скользкой подушечкой его пальца дрогнули, нетерпеливо сжались мышцы девственного ануса, – Расик, круговым движением пальца водя по кружочку, быстро смазал вазелином  Д и м и н  вход…
- Расик, возьми… на тумбочке чистый платок возьми – вытри пальцы от вазелина… – подсказал Димка.
- Ага, – отзываясь, выдохнул Расим; он так же точно, как Димка, вытер пальцы от вазелина… и хотел уже бросить платок назад – на тумбочку, но Димка, протянув руку, упреждающе прошептал:
- Дай сюда! – потому как он, Димка, уже знал, что этот платок пригодится им ещё раз.
Расик ворвался в Димку нетерпеливо, страстно, горячо – одним махом вогнал в Димкину попу свой немаленький, окаменело твердый член, и Димка, невольно дёрнувшись, чуть слышно вскрикнув, от полыхнувшей боли закусил нижнюю губу, – член Расима в одно мгновение заполнил Димкино тело тупой распирающей болью, как если бы в Димку – аккурат между ног – вогнали-ввели деревянную скалку, обернутую горящей наждачной бумагой: горячая боль тупо опалила Димкину промежность… но ведь это же был не кто-нибудь, а это был Расик – любимый Расик! И ему, любимому Расику, было сейчас – вне всяких сомнений! – в кайф… разве он, Димка, не об этом мечтал, мастурбируя дома в своей постели? Разве он, изнемогая от кайфа в одиночестве, не об этой взаимности грезил? И мечтал он, Димка, и грезил… радостная, ликующая мысль, что Расик в нём – что это Расиков член распирает его изнутри, вмиг притупила боль, потому что и осознание, и ощущение любимого Расика в себе было в сто крат сильнее любой боли… боль не исчезла – не испарилась и не пропала, но она потеряла свою остроту, она отступила, словно ушла на задний план – боль, опалившая промежность, стала-сделалась фоном для удовольствия, для наслаждения, для кайфа… разве любовь не творит чудеса?
Между тем, Расим, едва его член очутился в  Д и м и н о й  попе полностью, ощутил-почувствовал такое небывалое, почти сказочное удовольствие, что у него, у Расима, на мгновение спёрло дыхание, – член, вскользнувший в тугое, жаром обжимающее отверстие Димкиного зада, словно очутился в невесомости, но невесомость эта была ощутима – она обтягивала, стискивала, обжимала… член, оказавшийся в  Д и м и н о й  попе, вмиг превратился в пылающий сгусток небывалого, сладко знобящего наслаждения, и Расим, уже ни о чём не думая, а лишь ощущая-чувствуя и душой, и телом неодолимое желание двигать членом в горячей, жаром обжимающей  н о р к е,  ритмично задвигал, заколыхал вверх-вниз голым задом… какое-то время в комнате слышалось лишь прерывистое, сладострастное сопение содрогавшегося от кайфа Расима, – нависая над Димкой, Расик уверенно, с упоение двигал задом, и ягодицы его то сжимались, то расходились в стороны – раздвигались-приоткрывались… когда ягодицы приоткрывались, было видно, как между ними сочно блестит в электрическом свете вазелином намазанный тёмный кружочек… словно он, Расим, сладострастно двигая попой, темным блестящим глазом кому-то подмигивал – словно кого-то он этим кружочком-глазом весело, дерзко, задорно дразнил, – двигая попой – скользя своим жаром обжатым членом в попе  Д и м ы,  Расик с каждым невозвратимым мгновением приближал свой первый – в  т а к о м  формате – оргазм…
Димка, содрогаясь под Расиком от толчков, вскинул вверх руки – обвил руками шею Расика, потянул его, Расика, на себя… он, Димка, хотел поцеловать Расима в губы, но, прервав колыхание задом – порывисто приблизив своё лицо к лицу Димки, Расим совершенно неожиданно сам накрыл Димкины губы губами своими… он, Расик, сделал это спонтанно, непреднамеренно, неожиданно для себя самого! Губы Расима жарким кольцом обхватили губы  Д и м ы  – Расим, выставив вверх распахнувшийся зад, жадно, страстно всосал Димкины губы в свой жаром пышущий рот, скользнул, задыхаясь от наслаждения, упругим горячим языком по языку Димки… и в это мгновение, в это самое мгновение его, Расика, настиг оргазм! Где-то в промежности – под сочно блестящим кружочком – вмиг возникла, мгновенно набухла горячим сгустком невыносимо зудящая сладость и тут же, мгновенно созрев, незримо рванула, разорвалась миллиардом невидимых искр-иголок, огнём опаливших промежность, – Расим, конвульсивно дёрнувшись – выпустив Димкины губы из губ своих, ощутил, как внутри его члена стремительно прокатилась, пронеслась извергаемая в  Д и м у  сперма… офигеть, как сделалось хорошо! Невообразимо, сказочно хорошо! Поняв, что Расик кончает, Димка, тут же порывисто приподняв голову, накрыл рот Расима ртом своим – горячо и страстно Димка засосал кончающего Расима в губы… офигеть, как это было классно – как было всё упоительно сладко!
Член Расима уже стал медленно ослабевать в Димкиной попе, а Димка сосал и сосал Расима в губы – он, Димка, никак не мог оторваться от сладких губ… наконец, выпустив губы Расима из губ своих, Димка лёгким движением оттолкнул, отстранил Расима от себя; Расик послушно подался всем телом назад, член его выскользнул из Димкиной попы, и Димка, тут же нащупав лежащий рядом носовой платок – опуская ноги, порывисто приподнялся, – широко раздвинув полусогнутые в коленях ноги – сев перед севшим на ноги Расиком, Димка стал быстро вытирать платком липкий Расиков член… опустив голову – не возражая, Расик молча смотрел, как  Д и м а  стирает с его пиписа бледно-коричневый вазелин, – в комнате вновь возник запах спермы и изменившего цвет вазелина – запах мужского анального секса… да, сплошь и рядом бывают случаи, когда парни или мужчины вставляют свои вожделеющие пиписы в анал женщинам или девчонкам – трахают в зад не парней, а их, пышногрудых блондинок-брюнеток, но и в таком формате – в формате «парень-девчонка», «мужчина-женщина» – при всей вроде бы явной, очевидной гетеросексуальности полового акта этот зигзаг мимо женского лона прямо или косвенно свидетельствует лишь об одном – о более-менее осознаваемом или, наоборот, подсознательном – латентном – желании парня или мужчины трахать-любить себе подобного, то есть парня или мужчину… парни или мужчины, вставляя пиписы в женский анал, таким образом сублимируют глубинное – часто латентное – желание трахать-любить партнёра своего пола… потому что анальный секс – это прежде всего и в первую очередь секс мужчин; зигзаги в анал брюнеток-блондинок – лишь сублимация, – потому и поплыл по комнате запах не просто анального секса, а запах  м у ж с к о г о  анального секса… через минуту смятый в комок липкий платок полетел на пол.
- Расик, ложись… – проговорил Димка, сдвигаясь в сторону – уступая рядом с собой место Расиму. – Чуток полежим – и пойдём в душ… да?
- Да, – словно эхо, отозвался Расим.
Какое-то время они, два обнажённых парня с заметно припухшими, чуть потемневшими пиписами, молча лёжали друг против друга – смотрели друг другу в глаза; они оба чувствовали полное сексуальное удовлетворение, оба ощущали приятную – лёгкую – опустошенность в своих промежностях… нежно глядя на Расика – на бесконечно любимого Расика – Димка думал о том, что теперь он, любящий Димка, самый счастливый человек во всей необъятной вселенной, – Димка сам не знал – сам себе не мог объяснить, почему анальный секс с Расимом для него, для Димки, с самого начала его вспыхнувшей, вмиг разгоревшейся, незримо заполыхавшей любви был наполнен сакральной значимостью, но в своих сладких грёзах-фантазиях Димка довольно часто трахал любимого парня именно в попу, и теперь, когда  э т о  произошло, когда  э т о  осуществилось уже не в фантазиях, а в реале, у него, у Димки, вдруг появилось, внезапно возникло стойкое ощущение, что Расик – любимый им Расик – его любовью не просто наполнился в виде спущенной в попу спермы, а он, то есть страстно любимый Расик, его бесконечной любовью теперь освящен… это было и странное, и вместе с тем необыкновенно приятное, сладостное ощущение – думать так, глядя на самого лучшего в мире парня, – Димка смотрел на Расима, и ему, Димке, казалось, что теперь он любит Расима ещё сильнее, ещё крепче, еще нерасторжимее… кайф от этих сладостных мыслей был ничуть не меньше, чем упоение-наслаждение от самого секса, – Димка смотрел на Расима – на бесконечно любимого Расика, думая о том, что он, любящий Димка, теперь самый счастливый человек на свете… А Расим, глядя на  Д и м у,  в свою очередь думал о том, что ему, Расиму, рядом с  Д и м о й  необыкновенно, необыкновенно хорошо – душевно сладко и хорошо… ещё вчера – ещё ничего об этом не зная, в силу своей наивности он, Расик, думал-полагал, что  э т о г о  делать никак нельзя, что им, двум обычным – нормальным – парням, потом за  т а к о е  будет стыдно, но сейчас он лежал на постели с  Д и м о й  в залитой ярким светом комнате – он смотрел  Д и м е  в глаза, и… он,  э т о  познавший и  э т о  вкусивший Расик, глядя  Д и м е  в глаза, не испытывал ни малейшей капельки хоть какого-то внутреннего стыда или внутреннего смущения… стыдятся чего-то плохого, а Расику было сейчас хорошо… ну, а разве можно стыдиться того, что  д е й с т в и т е л ь н о  хорошо?
- Расик, а ты ведь вчера меня обманул… – Димка, прерывая молчание, улыбнулся – хитро прищурился радостным взглядом счастливых глаз.
- В чём я тебя обманул? – во взгляде Расима вмиг отразилось недоумение… даже глаза у него, у Расика, чуть округлились – от неподдельного недоумения.
- Ты мне, Расик, сказал, что ты не умеешь целоваться, а сам меня так сейчас засосал, что я чуть не умер от кайфа… на фига ты меня обманул? – Димка, глядя на Расима – любуясь Расимовым недоумением, тихо засмеялся.
- Дима, я правда… я правда не умею! Так получилось… ну, то есть, само получилось! – Расик, невольно оправдываясь – словно сам удивляясь, что «так получилось», чуть растерянно улыбнулся.
- Нет, Расик, нет! Ты меня обманул! – горячо, напористо выдохнул Димка, подавшись всем телом к Расиму. – Честно признайся…
Поняв, что  Д и м а  дурачится – что  Д и м а  шутит, Расим весело рассмеялся:
- Честно! Я не умею…
- Да? Не умеешь? А ну… поцелуй меня! – Димка, скользнув ладонью по спине лежащего на боку Расима, страстно прижал парня к себе – вдавился своим пиписом в папис Расима, ощущая ладонью упругую мякоть любимой Расимовой попы. – Поцелуй меня…
- Я не умею! – повторил Расик, вновь рассмеявшись; рука Расима непроизвольно – сама собой – оказалась на Димкином бедре.
- Вот! Поцелуй меня… поцелуй неумело – чтоб я убедился, что ты не умеешь! – жарко выдохнул – горячо, настойчиво прошептал – Димка, приближая свои губы к губам Расима.
- Дима… ну, правда! У меня не получится…
- Расик, целуй… всё получится!
Губы  Д и м ы  – самого лучшего в мире друга! – почти вплотную приблизились к губам Расима… он, Расим, сам не понимал, как так у него получилось, что за мгновение до оргазма он, не задумываясь – не отдавая себе отчета, порывисто и страстно, горячо засосал-поцеловал  Д и м у  в губы, – он ведь действительно не умел целоваться – он никогда никого не целовал взасос… целовать в губы парня ему, Расиму, было немножко странно и необычно, и вместе с тем губы  Д и м ы  словно притягивали – неодолимо влекли с каждой секундой всё сильнее… если бы  Д и м а  сейчас не сказал «поцелуй меня», то, наверное, Расик не осознал бы этого притяжения на фоне общего удовольствия, а теперь он чувствовал, как губы  Д и м ы  его манят, притягивают, влекут… «поцелуй меня», – никогда он, Расим, ни с каким другим парнем или пацаном не стал бы целоваться в губы, но  Д и м а…  Д и м а  ведь был не просто парнем – он,  Д и м а,  был для него, для Расима,  н а с т о я щ и м  д р у г о м…  и ему, Расику, сейчас было так хорошо – так сказочно хорошо сейчас было ему, пятнадцатилетнему Расику, рядом с парнем по имени  Д и м а…
- Расик, целуй… – повторил Димка, ладонью лаская сочно-упругую мякоть Расимовых ягодиц.
- Ладно… закрой глаза! – неожиданно для себя прошептал-выдохнул Расим, ощущая-чувствуя, как в промежности у него вновь зарождается, возникает томительно сладкая истома… «закрой глаза» – прошептал Расим, невольно почувствовав-ощутив вдруг возникшее смущение по причине своей предполагаемой неумелости.
Димка, улыбнувшись, послушно закрыл глаза – сомкнул длинные пушистые ресницы, и Расик, секунду помедлив, словно примеряясь-прицеливаясь, открывшимся ртом – округлившимися, чуть вытянутыми вперёд губами – накрыл податливо дрогнувшие Димкины губы, – Расик жарко всосал горячие  Д и м и н ы  губы в губы свои, уверенно вскользнул упруго дрожащим языком в  Д и м и н  рот… всё у него получилось – всё он, Расик, умел! Он только думал, что он не умеет… ну, то есть, он не умел, но научился в считанные секунды, – губы парней слились в страстном засосе… quod erat demonstrandum! Может, минуту, а может, две Расик сосал Димку в губы, и языки их – то у Димки во рту, то во рту у Расима – страстно соприкасаясь, исполняли вечный танец любви… ну, или танец дружбы –  н а с т о я щ е й  дружбы, если использовать другую терминологию, – прижимаясь всем телом к телу  Д и м ы,  Расим ладонь гладил, ласкал  Д и м и н у  попу, в то время как  Д и м а  ладонью точно так же гладил-ласкал попу ему… члены у них у обоих набухли – не затвердели, но ощутимо уплотнились, увеличились, – в попах у них у обоих сладостно засвербело, и промежности вновь налились-наполнились сладкой истомой… может, минуту, а может, две Расик сосал Димку в губы – горячо, жадно, страстно сосал  Д и м и н ы  губы… наконец, оторвавшись от губ  Д и м ы,  Расим пылающим взглядом посмотрел  Д и м е  в глаза, словно спрашивая взглядом, так ли он всё делал…
- Расик, ещё… – тихо выдохнул Димка, ощутив-почувствовав, как губы его в один миг сделались толстыми, непослушными – словно резиновыми.
Ничего не отвечая – ничего не говоря в ответ – Расик улыбнулся  Д и м е  ликующим взглядом, и… уже не требуя, чтобы Димка закрыл глаза, не прицеливаясь и не примериваясь, он, Расик, снова припал округлившимися губами к губам  Д и м ы  – жадно и страстно, горячо всосал Димкины губы в свой полыхающий жаром желания рот… он, Расик, сосал Димку в губы, а Димка, лаская Расиму попу, в это самое время страстно массировал, мял-разминал пальцем скользкий от вазелина Расиков вход… разве всё это было не  п я т о е  в р е м я  г о д а?  Потом Димка сосал в губы Расима – взасос целовал бесконечно любимого Расика… и снова он, Расик, взасос целовал друга  Д и м у…  разве всё это было не счастье? Когда они встали с постели, чтобы идти в ванную комнату, члены у обоих снова стояли… почти стояли – не каменно твёрдо дыбились вверх залупившимися головками, не к потолку задирались пламенеющими багрянцем залупами, а торчали внушительно и массивно указующими перстами в направлении друг друга… члены снова были достаточно тверды, и можно было бы снова попробовать осуществить – повторить – анальные акты, но Димке вдруг захотелось взять член Расика в рот… ну и, конечно, почувствовать-ощутить сладкие губы Расима на члене своём, а для того, чтобы взять друг у друга в рот, нужно было сходить после кайфа анального в душ… наклонившись – раскрыв-распахнув ягодицы, Димка подхватил с пола носовые платки, чтобы выбросить их по пути в унитаз, и Расим, стоя в этот момент позади Димки, успел увидеть, как в электрическом свете на миг блеснул вазелин на тёмном кружочке стиснутого, сомкнутого  Д и м и н о г о  входа…
Вода была снова горячая – такая, какую любил Расим, – серебристыми нитями вода мягко струилась по обнажённым телам двух страстно обнявшихся – страстно друг к другу прижавшихся – парней… стоя пол струями воды, они снова сосали друг друга в губы… потом Димка стал мылить себе и Расиму пиписы, а Расик стал мылить себе и Димке плечи, руки, грудь, и как-то естественно и быстро произошло у них «разделение труда»: Димка мыл-мылил себя и Расика ниже пояса, а Расик себя и  Д и м у  мылил-мыл выше пояса… смеясь – перебрасываясь словами – они мыли себя и друг друга, и это было и весело, и прикольно, и возбуждающе приятно: Димка мыл-подмывал Расику попу, скользя мыльной рукой по расщелине между полусферами ягодиц, мыл точно так же попу себе, мыл-промывал отвердевший пипис Расика, мыльными пальцами скользя по уздечке, по рубчику крайней плоти, мыл точно так же пипис себе… а Расик мыл Димке шею и плечи, мыл грудь и живот, мыл-мылил Димке подмышками, то же самое делая-повторяя на самом себе… разве всё это было не прикольно – не в кайф? Они смывали друг с друга мыльную пену… снова друг друга обильно мылили… снова смывали один с одного белоснежную мыльную пену… наконец, когда всё было самым тщательным образом вымыто – промыто-подмыто, Димка снова прижал Расима к себе, целуя его, неизбывно любимого Расика, в губы, в лучисто сжимающиеся глаза, в пипку носа… губы Димкины скользнули не нежной коже Расимовой шее, по ключицам, по груди – Димка поочередно пощипал, пососал-потеребил вмиг отвердевшие Расиковы соски, и губы тут же скользнули дальше, вниз… губы Димкины жаром скользнули по животу Расима – Димка поцеловал мокрые, прилившие к телу волосы на лобку Расима… член у Расима полустоял, и Димка, скользнув губами по толстому, мягко упругому валику члена, округлившимися губами вобрал обнажённую головку в рот, – Расик, всё это время млевший от удовольствия, невольно дёрнулся, а Димка, держа Расима за бёдра, сначала сел-опустился на корточки, но сидеть на корточках показалось Димке не очень удобно, и он тут же стал перед Расиком в ванне на колени, одновременно с этим чувствуя, как член Расима стремительно затвердевает, наливается у него, у Димки, во рту жаром нового возбуждения, нового желания…
Член Расима в считанные секунды превратился в горячий каменный столб – и Димка, скользя округлившимися губами вдоль ствола, ритмично задвигал головой… одна рука Димки оказалась у Расика между ног, – средним пальцем втиснувшись Расику между сжатыми ягодицами, Димка нащупал подушечкой пальца туго сомкнутые мышцы Расимова сфинктера… ладонью другой руки Димка вверх-вниз заскользил по попе Расима, вверх-вниз заскользил по его ногам – по упругим мальчишеским ляжкам… может, минуту, а может, две, стоя на коленях на дне ванны – колыхая головой, Димка страстно сосал у Расима пипис, чувствуя, как от этого сладостного сосания, от ощущения Расикова пиписа во рту у него, у Димки, сладостным зудом полнится, свербит-набухает промежность, мышцы сжатого ягодицами сфинктера, кверху задравшийся сочным багрянцем твёрдый член, – Димка сосал у Расика член, и это был обалденный кайф!
На секунду выпустив член изо рта – соскользнув губами с багровой головки, Димка поднял лицо вверх… он, Расик, всё это время, опустив голову, сверху вниз неотрывно смотрел, как его толстый пипис то исчезает у  Д и м ы  во рту, то изо рта появляется вновь, – Димка задрал голову вверх – взгляды их встретились… взгляды, полные юной страсти, юного желания, юной упоительной любви… ну, или дружбы – настоящей дружбы!
- Расик, кончи мне в рот… – прошептал Димка и тут же, не дожидаясь ответа, опять опустил голову – поймал открывшимися губами кверху задравшийся Расиков пипис, вобрал сочную сверкающую головку Расикова члена в рот…
Димка то насаживал рот на член почти до самого основания, то, задерживая рот исключительно на головке, ласкал языком уздечку, крайнюю плоть, то ритмично – с небольшой амплитудой – двигал кольцом обжимающих губ посередине члена… может быть, не совсем умело – не виртуозно, не изощрённо, но искренне и страстно Димка играл на флейте Расимова члена вечную музыку первой любви, – открывались новые материки, совершались походы-завоевания, зарождались и приходили в упадок империи, налетали смерчем кровопролитные войны, истреблялись народы и государства, что-то навеки стиралось с лица земли, что-то снова рождалось, снова возникало – на ветру тысячелетней истории под вечным небом шелестели-мелькали годы, столетия, даты, события, имена, и только любовь – неистребимая любовь – оставалась неизменной в своей изначальной сути… любовь воспевали, возносили, слагали ей гимны одни – и её преследовали, уничтожали, жгли на кострах инквизиции другие… любовь приручали, вытравливали, уничтожали, с любовью боролись, её загоняли в гетто – в прописанные ей рамки-оковы, а она всё равно жила по своим законам, неподвластным ни лукавым пастырям, ни далеким от чистоплотности политиканам, ни лобным импотентам, ни ущербным угрюмым моралистам, – шестнадцатилетний Димка, школьник-старшеклассник, играл на флейте Расимова члена вечную музыку неистребимой любви, и Расик, пятнадцатилетний ученик-девятиклассник, ощущая на своём огнём пылающем члене жар  Д и м и н ы х  губ, чувствуя палец  Д и м ы  на мышцах сладко зудящего сфинктера, млел от бушующего в теле наслаждения… струйка спермы, вырываясь из члена, ударила в Димкино нёбо, наполнив рот солоноватым соком накатившего на Расика оргазма, – Расик замер, и только мышцы его сфинктера под подушечкой Димкиного пальца конвульсивно задёргались, завибрировали от нестерпимой сладости… Димка выждал пару секунд, но вторая струйка не последовала – Расик уложился в одну струю, и Димка, соскользнув сомкнувшимися губами с Расикова пиписа, сделал большой глоток – растворил в себе, в своём теле и в своей душе, любовь Расима…
Расик кончил – Димка благодарно поцеловал головку Расимова члена, поцеловав сам член… разве это было не счастье – осознавать, что любовь Расима, материализовавшись в страстно извергнутой из члена сперме, теперь у него, у Димки, внутри? Губы Димкины скользнули по животу Расима… поднимаясь с колен, Димка целующими губами заскользил по телу Расика снизу вверх – Димка осыпал поцелуями грудь Расима, пощипал губами Расиковы соски, скользнул губами по Расимову подбородку… и – губы их слились, соединились в жарком засосе, – прижимая бесконечно любимого Расика к своему наполненному страстью телу, сладко вдавливаясь в Расима напряженно твёрдым членом, ощущая пахом теряющий твёрдость мягко упругий член Расима, Димка страстно, благодарно сосал любимого парня в отзывчиво жаркие губы, и этому парню – бесконечно любимому Димкой пятнадцатилетнему Расиму – казалось, что он своим пляшущим, жарко трепещущим языком ощущает-чувствует во рту  Д и м ы  вкус собственного оргазма… оторвавшись от губ Расима, Димка – глядя Расиму в глаза – тихо выдохнул:
- Расик… – вкладывая в имя парня всю свою нежность, всю страсть, всю свою бушующую, огнём полыхающую любовь… «Расик» – жарко выдохнул Димка, ничего не желая добавлять к этому единственному слову, потому как добавлять что-либо сейчас, в этой ванной комнате, было совсем необязательно, даже излишне: само слово «Расик» было для него, для Димки, синонимом и нежности, и страсти, и любви… всё было в этом единственном слове!
- Дим, я тоже хочу… – прошептал Расим, машинально облизывая губы – глядя Димке в глаза. – Давай… теперь я… я у тебя – как ты у меня… да?
- Да! – жарко выдохнул Димка, осыпая лицо Расима горячими поцелуями – страстно, порывисто целуя любимого парня в глаза, в щёки, в подбородок, в пипку носа. – Да, Расик, да…
Точно так же, как  Д и м а,  Расим устремил свои губы вниз: скользнул губами по  Д и м и н о й  шее, поочерёдно тронул губами  Д и м и н ы  соски, провёл губами по животу замершего от кайфа влюблённого Димки… член у Димки стоял, несгибаемо дыбился, распираемый сладостью предвкушения, – Расик – так же, как  Д и м а,  опустившись перед Димкой на колени – нетерпеливо вобрал в рот красивую, сочную, багрово-лиловую головку возбуждённого  Д и м и н о г о  пиписа, на секунду замер, ощущая, как рот его жарко наполнился плотью  л ю б и м о г о  д р у г а,  и, насаживаясь горячим ртом на горячий ствол, ритмично заколыхал, задвигал головой, кольцом обжимающих губ смещая на Димкином члене туда-сюда вдоль ствола крайнюю плоть… так же, как Расик, опустив голову, Димка смотрел как Расик сосёт, ласкает губами его напряжённый член, и ему, Димке, казалось, что от счастья, от кайфа и наслаждения, от любви сердце его вот-вот разорвётся… вот-вот… вот-вот… в попе у Димки сладко свербело – словно там, в его попе, скакали-резвились никому невидимые маленькие чёртики… ему, Димке, казалось, что от сладости разорвётся сердце, но разорвалось у него не сердце – от накатившей нестерпимой сладости взорвалось-рвануло у Димки в промежности, в мышцах сфинктера, в самом анусе, и Расик в тот же миг ощутил, как из дёрнувшегося у него во рту окаменевшего  Д и м и н о г о  члена вырвалась, извергаясь ему в рот, струйка солоноватой спермы… теперь спермы было не так много, как утром, и Расик, соскользнув губами с члена, тут же губы сомкнув, на секунду замер с наполовину наполненным ртом, – утром он, Расик, не смог проглотить горячий, клейко-вязкий  Д и м и н  сок, а теперь… спермы во рту было немного, – Расик сделал глотательное движение, и… всё у него получилось!
Подняв лицо вверх, Расим с вопрошающей улыбкой посмотрел Димке в глаза, словно взглядом своим его,  Д и м у,  спрашивая, так ли он всё сделал.
- Расик… – задыхаясь от счастья, Димка стремительно опустился перед Расимом на колени – порывисто притянул Расима к себе. – Расик… – повторил Димка, не зная, какими еще словами он может выразить свою любовь… конечно, он мог бы сказать сейчас «я люблю тебя, Расик!», но это было настолько очевидно, что… вместе слов Димка страстно вобрал губы Расима в губы свои, жарко всосался своим неуёмным пылающим ртом в податливо жаркий рот парня по имени Расим… ёлы-палы… как же он, Димка, его, Расима, любил! Просто любил… бесконечно любил!
Он, Димка, был счастлив – бесконечно счастлив… ab imis unguibus ad verticem summum! Он был счастлив «a capillo usque ad ungues» – «от волос на голове до ногтей на пальцах ног»! Говорят, что бесконечна одна лишь Вселенная, а всё остальное имеет своё начало и свой конец, – Димке казалось, что любовь его простирается дальше Вселенной… да и как могло быть иначе? Свершилось всё то, о чем он, Димка, в глубине своей юной души целых два месяца неустанно мечтал, фантазировал, грезил… он смотрел на Расима в школе на переменах – смотрел скользящим, ничего не выражающим взглядом, изнемогая в душе от страсти и нежности; он мысленно видел Расима вне школы – когда шел из школы домой, когда дома обедал или ужинал, когда вне дома общался с приятелями; он страстно воображал Расима все два месяца перед сном – когда, лёжа в постели, в темноте приспускал с себя трусы и рука его неутомимо сновала вверх-вниз до боли в плече и в локте… и вот всё сбылось – всё случилось-произошло: он любил Расима сзади и спереди, а Расик сзади и спереди любил его… ну, и как он, Димка, мог не испытывать чувство бесконечного счастья? Сама Вселенная рядом с его бесконечным счастьем казалась ничтожно малой величиной…
Смеясь и дурачась, хватая один одного за потемневшие, заметно опухшие пиписы, они уже вытирались – вытирали не столько себя, сколько, шутливо толкаясь, вытирали друг друга, как вдруг, нарушая эту весёлую возню, призывной трелью залился, зазвонил Димкин телефон… это было так неожиданно, что на секунду они оба – и Димка, и Расик – в недоумении замерли, как могли бы застыть-замереть безмятежно веселящиеся аборигены на затерянном в океане острове, впервые услышав рёв пролетающего над их головами реактивного самолёта; это было не просто неожиданно или внезапно – это было абсолютно неожидаемо, – упиваясь своей любовью – или, как полагал Расик, настоящей дружбой – они напрочь забыли, упустили из виду, что за пределами их двуместного номера есть ещё какая-то жизнь… ну, то есть, они совсем упустили из виду, что в этой гостинице, в этом городе, в этом огромном мире они не одни!
- Кто это? – Расик, глядя на Димку, невольно прикрыл пипис полотенцем, как если бы кто-то не звонил, а ломился в дверь.
- Фиг его знает… – пробормотал Димка, не скрывая недоумения; в принципе, было ещё не поздно, и позвонить ему, Димке, мог кто угодно. – Может, Серёга… может, надо ему что-то перевести… – проговорил Димка, вставляя ноги в шлёпанцы. – Сейчас, блин, узнаем, кто нас тревожит…
Димка, обмотав полотенце вокруг бёдер – поцеловав Расика в пипку носа, быстро подошел к тумбочке, на которой лежал его несмолкающий телефон, – с монитора телефона, демонстрируя гламурную – искусственно радостную – улыбку, на Димку глянцевым взглядом смотрела Светусик… «ну, бля… нашла время, когда звонить!» – с досадой подумал Димка, беря в руки телефон; секунду помедлив – словно раздумывая, отвечать ему или нет, Димка, прерывая неутихающую трель, нажал на кнопку с зелёной скобкой… в конце концов, Светусик была нисколько не виновата в том, что он, Димка, был бесконечно счастлив – что он, Димка, любил не её, а всем сердцем, всей душой любил он парня по имени Расим!.. Хорошо ещё, что позвонила Светусик сейчас, а не сорок минут назад, когда он, Димка, лежал под Расимом – с разведёнными в стороны ногами, с членом Расика в попе… или ещё чуть раньше – когда его, Димкин, пипис был в попе у Расима… вот был бы прикол: разговаривать со Светкой по телефону, а самому в это время двигать членом в попе любимого парня-девятиклассника… вот была б хохма!
- Да, Светик… привет! – Димка, говоря «привет», весело подмигнул подошедшему к нему Расиму. – Что сейчас делаю? Ничего не делаю…ну, то есть, Серёга купил сегодня диск с прогами – я помогал ему их настроить. А потом пришел к себе – вспомнил, что у меня самого два неустановленных дистрибутива на буке – перед поездкой скачал, а устанавливать было некогда… да, установил… – Димка, слушая, что говорит ему Светусик, снова подмигнул стоящему рядом Расиму. – Нет, Светик… нет… сейчас буду ногу парить – на пакете написано, что прежде, чем лейкопластырь накладывать, нужно мозоль хорошо отпарить… конечно, лучше сразу всё делать… ну, я тоже так думаю… дискотека? Помню… да, помню, мы говорили… а ты думаешь, что Зебра согласится?.. Ну, понятно, что нужно ей предложить… да, конечно… я? Пойду… ага… сон? Ой, Светик, не знаю! В прошлую ночь ничего не снилось… – говоря «в прошлую ночь», Димка поправил на лбу Расима чёлку. – Ага… ну, постараюсь… да… говорю: постараюсь! Да… да… ой, Светик, с огнём ты играешь! Говорю: с огнём… а ты как думала? – засмеялся Димка, едва заметным нежным касанием указательного пальца сверху вниз скользя по лбу Расима, по его носу, по губам, по подбородку. – Ну, это надо обдумать… – Димка снова засмеялся, подушечкой пальца теребя Расиков сосок – слушая, что говорит ему Светусик. – Да, Светик… да… ну, не знаю… может быть… да… ладно, посмотрим! Хорошо… девочкам мой привет! Ага… вам тоже спокойной ночи! Да-да, и сладких сновидений… ну, конечно! Хорошо… всё, Светик, я тебя тоже… тоже целую! Ага, ответно… всё, отбой!
Димка, нажав на кнопку с красной скобкой, завершил разговор и, словно оправдываясь, совсем другим голосом – голосом, обращённым к Расиму – произнёс-пояснил:
- Делать им нечего… в гости, блин, звали. А я сказал, что натёр на ноге мозоль – что я собираюсь парить ногу… вот! Светка поверила!
- Дим, а они тебя спать оставляли… ну, вчера, когда я заходил за ключом от нашего номера… да? – проговорил Расим, вопрошающе – и вместе с тем словно бы испытующе – глядя Димке в глаза.
- Да ну! – улыбнулся Димка. – Кто там меня оставлял… это, Расик, они прикалывались – от нехера делать фантазировали.
- А если б серьёзно… ну, если б серьёзно они тебя спать оставили – ты бы остался? – проговорил Расим, не меняя выражения устремлённого на Димку взгляда.
- Нет! – не задумываясь, отозвался Димка. – Как бы я мог там остаться, если я… – Димка прижал Расима к себе, – если я, Расик, люблю тебе – тебя одного! – Димка коснулся губами губ Расима – поцеловал Расима в губы, в пипку носа. – Чего ты так смотришь? Когда есть рядом такой обалденный парень, как ты… нах мне девчонки, Расик!
- Значит, ты голубой? – чуть помедлив, проговорил-спросил Расим, чувствуя, как рука  л у ч ш е г о  д р у г а  Д и м ы,  скользнув по его спине, раскрытой ладонью вдавилась через махровое полотенце в ягодицу.
- Расик… ты же меня уже спрашивал об этом… ты что – не помнишь? – Димка, снова целуя Расима в пипку носа, тихо рассмеялся.
- Нет, почему… я помню, – Расим неожиданно смутился… как будто его, Расима, этот вопрос волновал – не давало ему, Расиму, покоя! Он, Расик, смутился, а между тем… нисколько это его не тревожило – нисколько не волновало! И он вовсе не думал  Д и м у  об этом спрашивать – тема ориентации, возникшая прошлой ночью, тогда же сама собой испарилась, исчерпалась, исчезла как малосущественная либо совсем не значимая в проявлениях их  н а с т о я щ е й  д р у ж б ы,  и теперь Расим спросил Димку об этом лишь потому, что стал невольным свидетелем разговора  Д и м ы  с одной из тех девчонок –  Д и м и н ы х  одноклассниц, которые говорили, что  Д и м а  может остаться у них на ночь, и про которых он,  Д и м а,  только что выразился «нах мне девчонки»… вот почему он, Расик, спросил! А вовсе не потому, что он парился этим вопросом…
- Расик, а ты… скажи мне, Расик… – Димка спрятал, убрал с лица улыбку, и только глаза его, хитро сияя, могли навести на мысль, что он, Димка, готовит Расиму какую-то скрытую каверзу… или, как Димка сам говорил в таких случаях,  с т а в и т  к а п к а н.  – Ты, Расик, что – хотел бы, чтобы я завтра спал не дома? Хочешь, чтоб завтра я на ночь остался у девчонок?
- Нет, не хотел бы… не хочу! – отозвался Расим, чувствуя, как  Д и м и н а  ладонь нежно сжимает, стискивает, мнёт его попу через махровое полотенце; Расим свое «нет, не хотел бы… не хочу!» проговорил так порывисто и искренне, ни на миг не задумываясь, что… он, Расик, тут же попал в тот самый капкан, который ему коварно поставил влюблённый Димка.
- Значит… – весело рассмеялся Димка, лучисто сияя счастливыми глазами. – Значит, ты голубой?
- Почему? – глаза Расика в один миг недоумевающе округлились.
- Ну, как же… смотри! – живо проговорил Димка, одной рукой – поперёк спины – прижимая Расима к себе, ладонью другой руки неутолимо лаская Расимову попу. – Если я завтра уйду к девчонкам, то это значит, что мы с тобой… мы, Расик, не будем любить друг друга. А если я никуда не уйду – если я буду дома, тогда… – Димка, не договорив, многозначительно умолк – сделал секундную паузу, – тогда, Расик, всё будет у нас, как было сегодня… ты только что мне сказал, что ты не хочешь, чтоб я уходил! А это значит, что ты, Расик, хочешь, чтоб завтра всё было так же, как было сегодня… вот я и спрашиваю: ты голубой?
- Блин! – Расим на секунду растерялся… в словах  Д и м ы  – в его рассуждении – однозначно присутствовала логика, но вывод… вывод, который из этого рассуждения следовал, назвать правильным он, Расик, никак не мог! – При чём здесь это? Голубой, неголубой… мы же, Дима, друзья – настоящие друзья! И я хочу… я просто хочу, чтобы друг был рядом… просто рядом! Этого, наверное, все хотят, когда друг настоящий… ну, то есть, хотят, чтобы друг был рядом! При чём здесь ориентация?
- Вот и я о том же! – Димка, весело рассмеявшись, порывисто прижал Расима к себе – прижался щекой к щеке парня… какой это был офигенный кайф – просто прижаться щекой к щеке Расима! Просто прижаться… в мире так много простых вещей, а люди – глупые люди – всё усложняют, всё искажают, всё извращают… зачем?! В юном Димкином сердце плавилась неизбывная нежность… «пятое время года» – подумал Димка, уже нисколько не удивляясь, что эти три слова – как символ его любви, как формула его счастья – вдруг снова возникли в его душе… и тут же он, Димка, вдруг вспомнил ещё… вспомнил другие слова – слова девушки эмо о том, что нет времён года в нашем обыденном понимании… разве она, эта девушка эмо, была не права? – Расик… – прошептал Димка, не отрывая своей щеки от щеки Расима. – Расик, скажи мне… когда наступает весна?
- Ну… понятно когда: после зимы, – чуть помедлив, отозвался Расим, не понимая, зачем  Д и м а  его об этом спрашивает.
- Нет, Расик, нет… ты не прав! – чуть слышно прошептал Димка, целуя Расима в мочку уха – обдавая и шею, и ухо Расима своим  щекотливо горячим дыханием. – Вовсе не обязательно после зимы… потому что, Расик, нет времён года в нашем обыденном понимании: за окном может быть ненастная осень… или знойное лето… или морозная, всё сковавшая лютая зима… ну, то есть, за окном может быть какое угодно время года, но если в душе человека вдруг наступает весна, то это значит, что за окном для него, для этого человека, тоже наступает весна… это же так понятно! Если в душе бушует весна, то никакие морозы не в силах эту весну обмануть… весна – это не время года, а состояние души, и наступает она совсем необязательно после зимы… это так же, Расик, как и в любви!
- В дружбе, – поправил Расим, уловив  Д и м и н у  мысль.
- Да… – согласился с Расимом Димка, – и в любви, и в дружбе! – Оторвав своё лицо от лица Расима, Димка серьёзно, без всякого смеха в глазах посмотрел в глаза любимого парня. – Если вдруг возникает дружба – настоящая дружба… – медленно проговорил Димка, думая о Расиме, – или если приходит любовь – настоящая любовь… – так же медленно проговорил Димка, думая о самом себе, – то никакой нет разницы, какая при этом ориентация… разве важны они, эти определения? Когда настоящие чувства, то суть, Расик, в них, в этих чувствах, а не в словах… и потому лично мне без разницы, «голубой» я или «неголубой»… я хочу быть с тобой, и это главное… я хочу, чтобы рядом со мной был ты! А ты хочешь, чтоб рядом с тобой был я… когда чувства взаимной симпатии искренние и настоящие, когда для другого хочется сделать всё-всё, когда хочется с другом быть постоянно рядом, то желание такой близости самым естественным образом может переходить в максимально возможную близость – в слияние сексуальное… ну, как у нас с тобой! – Димка, не удержавшись, поцеловал Расима в пипку носа. – Секс – это, Расик, вершина близости… и в любви настоящей, и в настоящей дружбе секс – вершина близости человеческой! Прежде всего – человеческой… и потому ориентация здесь вторична – не это главное… мне, Расик, кажется так! Ну, то есть, смотри: если в душе у меня весна, то, блин, какое мне дело до того, как время года, текущее за моим окном, называют другие… пусть для всех за окном осень, а для меня за окном в это время – весна! Главное в дружбе или в любви – это близость… максимальная близость! А максимальная близость – это… это – кайф! Вот как у нас… ну, и какая мне разница, какая это ориентация! «Голубой» я, «неголубой»… мне от слов этих, Расик, не холодно и не жарко! – Димка умолк, невольно думая о том, что он Расиму только что наговорил… хотя, чего он такого наговорил? Он сказал, может быть, немного сумбурно, но сказал он всё это так, как он, Димка, всё это чувствовал-понимал… на миг прикоснувшись губами к губам Расима, Димка вопрошающе посмотрел Расиму в глаза: – Вот, Расик… я думаю так! Ты, может быть, думаешь по-другому?
- Ну… я согласен с тобой, – отозвался Расим, подумав о том, что ведь он, Расим, поначалу ни о каком сексе не думал, а просто хотел – сильно-сильно хотел – стать для парня по имени Д и м а  другом… да, именно так: он хотел стать для  Д и м ы  самым близким – близким-близким – другом! Самым-самым – близким-близким… потому и возникла у них  м а к с и м а л ь н а я  б л и з о с т ь  – кайф, удовольствие, наслаждение… «разве в этом есть что-то плохое – разве в этом есть что-то такое, чего надо стыдиться?» – подумал Расим, глядя Димке в глаза… и ещё он, Расик, подумал о том, что  Д и м а,  конечно же, прав, когда говорит, что его не волнует ориентация… разве главное – ориентация? Главное – это доверие, понимание… вот что на первом месте! – Я согласен с тобой! – повторил Расим, и… тема ориентации снова ушла, растворилась-исчезла по причине своей абсолютной незначимости ни для Димки, шестнадцатилетнего влюблённого старшеклассника, ни для Расика, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, так счастливо нашедшего в  Д и м е  настоящего друга – самого-самого, лучшего-лучшего… друга единственного, неповторимого!
- Расик, на… – Димка сдёрнул с себя полотенце. – Отнеси полотенца в ванную… а я пока нашу кровать приготовлю – простынь расправлю… нах, блин, в двуместном номере, где живут два пацана, ставить вторую кровать? – Димка, глядя на Расика, рассмеялся.
- Ну… не всегда ж пацаны бывают друзьями, как мы с тобой, – резонно заметил Расим, вспомнив, как в самый первый день Дима ему объяснял про бидэ, не нужное им, пацанам.
- Да, это точно! Не всегда… – Димка, глядя на Расика, весело хмыкнул. – Просто, Расик, пацаны все разные… есть пацаны нормальные – как мы, к примеру… пацаны, для которых взаимные чувства превыше всего! Есть ещё пацаны нормальные – те, которые искренне точат шишки свои на девчонок, но при случае могут и с пацанами… а почему, блин, нет, если возникнет-случится  в з а и м н о е  желание? Знаешь, как говорят в таких случаях? Звёзды не принуждают, но сильно благоприятствуют… а если звёзды благоприятствуют, то умные люди к звёздам прислушиваются! – Димка, глядя на Расима, рассмеялся. – А есть пацаны ущербные – те, кто впитал в себя дух козлятины, и таких пацанов тоже немало… вот только нах нам думать про них, про ущербных! У меня есть ты, у тебя есть я, и мы с тобой, Расик… – Димка хотел сказать «любим друг друга», но, Расим, Димку перебивая, поспешил закончить, весело блеснув смеющимися глазами:
- Мы с тобой, Дима, друзья!
- Ну… тоже правильно! – Димка рассмеялся. – Мы с тобой дружим друг друга… да?
- Мы не дружим друг друга, а мы дружим друг с другом! Какой ты, Дима… – Расик запнулся, не зная, какое слово ему подобрать, чтобы Димку охарактеризовать. – Всё время слова переделываешь… фантазёр ты, Дима!
- Зачёт! – согласился Димка, любуясь Расимом… какой это был обалденный кайф – просто видеть Расика рядом! Просто… просто быть с ним, с любимым, в одной комнате – в номере для двоих… просто слушать его… смотреть на него – видеть взгляд его искренних, живо блестящих глаз… сердце у Димки полыхнуло от неизбывной нежности.
- Дим… – Расик, по направлению к ванной дойдя до середины номера – в одной руке держа полотенце Димки, другой рукой придерживая на бёдрах полотенце своё, остановился напротив шкафа с одеждой. – Мы будем трусы надевать?
- А зачем? – отозвался Димка, млея от счастья. – Я тебе что – без трусов уже не нравлюсь?
Гладя на Расика, Димка сделал свой взгляд непотребно блудливым – максимально похабным, но… вот ведь что удивительно: даже намеренно подчёркнутая блудливость в Димкином взгляде, полном любви, выглядела не пошло и не скабрезно, не похабно, не потребительски унижающе, – в устремлённом на Расика Димкином взгляде пылала страсть… жаркая страсть юного и потому неизбывного, ненасытимого в принципе желания – во что Расик увидел в глазах  Д и м ы! Расик невольно скользнул своим взглядом по  Д и м е  – по его стройной юной фигуре, по длинному, толсто висящему вниз пипису с полуоткрытой головкой, по кусту черных густых волос на лобке… он,  Д и м а,  Расику нравился – очень нравился!
- Блин… я нормально тебя спросил, а ты мне сразу… ну, ни о чём тебя нельзя спросить! – Расик, невольно смутившись, со смехом скрылся в ванной комнате, придерживая на бёдрах сползавшее полотенце.
- Расик… ну, прости меня! – жалобным голосом проговорил Димка, улыбаясь от счастья – изображая голосом дурашливое раскаяние. – Прости меня, Расик… ты добрый, я знаю… Расик… прости меня! Расик…
- Прощаю! – послышался из ванной комнаты смеющийся голос счастливого юного Расика.
Потом они, голые, просто лежали на кровати, не выключая в номере свет… ну, конечно, они не просто лежали, а боролись, возились, толкались-смеялись, обнимались, целовались, разговаривали… пиписы у них у обоих стояли, но твёрдость эта была не каменная, стояки их не были переполнены тем нестерпимо жгучим желанием, когда нестерпимо – сильно-пресильно – хочется как можно скорее запустить свой несгибаемо твёрдый стояк в дело, – пиписы их были напряжены, и желание… желание лёгкой ноющей сладостью тлело в промежностях, тлело в юных мальчишеских попах – тлело, готовое вспыхнуть в любой момент; на тумбочке – на расстоянии вытянутой руки – лежал чуть примятый тюбик с вазелином и несколько приготовленных Димкой салфеток… он, шестнадцатилетний влюблённый Димка, живо воображая два месяца трах с Расимом, кайфуя с Расимом в своих упоительно сладких грёзах-мечтах, почему-то ни разу не подумал о том, что для реальной любви нужны не только взаимные чувства, но ещё нужны – и даже необходимы! – такие элементарные, совершенно прозаические вещи, как смазка, как салфетки… тюбика вазелина им должно было хватить до конца их совместного проживания в Городе-Герое, а упаковку салфеток Димка завтра же собирался купить, – те салфетки, что лежали на тумбочке, оказались в дорожной Димкиной сумке совершенно случайно… ну, а что? Если подумать – если разобраться… откуда он, школьник Димка, до этого вечера никогда и ни с кем не трахавшийся в зад, мог обо всех сопутствующих реальной любви деталях знать заранее?
- «Детский»… ну, что это, блин, за название! – шутливо хмыкнул Димка, глядя на тюбик с вазелином. – Как будто дети на это способны… а ещё там, Расик, был вазелин «Косметический»! – Димка рассмеялся, вспомнив, как парень в аптеке ему объяснял, что выбор «продукта» зависит от того, с какой целью «этот продукт» приобретается… а с какой он целью приобретается? С  э т о й  целью он, вазелин, и приобретается… неудивительно, что парень в аптеке вмиг догадался – сразу всё понял! – Расик, прикинь…
Ничего не скрывая – вставляя одни лишь шутливые комментарии, Димка во всех подробностях рассказал Расиму, как он, Димка, приобретал вазелин… как он едва не снёс с ног какую-то тётку, улепётывая, словно заяц, из помещения аптеки… смех, да и только!
- Выходит, он голубой? – подытожил Расим, когда Димка закончил свой рассказ.
- Фиг его знает, какой он… может, и голубой… а может, ему это просто нравится – тоже нравится… ну, то есть, как нам с тобой! – Димка, лаская ладонью Расимов пипис, весело рассмеялся. – А может, он вообще мимо такого секса… не знаю! Но то, что он понял – что он догадался, зачем покупаю я вазелин, это, блин, точно!
- Дим… а если бы он предложил тебе? – проговорил Расик, с любопытством глядя в Димкины глаза.
- Что предложил? – не понял Димка.
- Ну, это самое… в попу потрахаться – как трахались мы с тобой… ты б согласился?
- Расик! – Димка, лежащий на боку, порывисто прижал к себе лежащего на боку Расима. – Нах он мне нужен! Это во-первых… а во-вторых: мы, Расик, не трахаемся с тобой, а мы… мы  д р у ж и м  друг друга – сильно-сильно… разве не так? Ну-ка… попробуй сказать, что не так!
Димка, одной рукой прижимая Расима к себе, пальцами другой руки нежно, вкрадчиво провёл у Расима подмышкой, и Расим тут же со смехом забился, задёргался в Димкиных объятиях:
- Так, Дима, так… я согласен… согласен… не щекочи!
- То-то! – Димка коснулся губами губ Расима. – Попробуй только не согласиться… защекочу! А вообще… я бы назвал вазелин «Дружеским»… или «Любовным», или – что было бы ещё лучше! – назвал бы так: «Вазелин для дружбы и любви»! Есть же всякие средства, называемые «Для улучшения сна», «Для укрепления десен», «Для снятия порчи»… внятно и понятно! А вазелин – «Вазелин для дружбы и любви»… как ты думаешь, Расик, мыслю я правильно?
- Лично я бы такой вазелин… ну, то есть, с таким названием никогда б не купил! – отозвался Расим, смеясь.
- Почему? – улыбнулся Димка.
- Ну, блин… сразу ведь было бы всем понятно, зачем  т а к о й  вазелин покупают, – пояснил Расим, выделив голосом слова «такой».