Пятое время года

- Интересная логика… – хмыкнул Димка. – А когда покупают презики, продающиеся во всех киосках, то это что – не сразу понятно? Тоже сразу понятно… что, Расик, естественно, то – естественно! Даже если кому-то – каким-то ущербным козлам – это кажется неестественным, то… кому кажется, тот пусть крестится! Зато, Расик, как это было бы романтично: «Вазелин для дружбы и любви»… – Димка, глядя на Расима – любуясь Расимом – весело рассмеялся…
Ах, какой упоительной, какой радостно сладостной бывает дружба-любовь в юности! На постели – в залитом светом гостиничном номере, предназначенном для двоих – они снова возились-боролись, снова смеялись, барахтались, обнимались и целовались, снова о чём-то разговаривали, целуясь и обнимаясь, – они упивались чувством никем и ничем не стеснённой свободы в проявлении своих искренних, жаром страсти наполненных чувств… ну, и понятно, во что это вылилось – чем это всё закончилось: перед сном они снова любили друг друга – снова дружили друг друга в попы… снова было и больно и сладостно, снова было кайфово и радостно – всё это попеременно и всё одновременно! Из шести салфеток, случайно оказавшихся в Димкиной сумке, три было использовано, а три осталось на утро… они снова сходили под душ – снова обмылись, полагая, что на этот раз уже точно обмылись перед сном; но сон не шел, и, полежав какое-то время – подурачившись на постели – они снова… сначала, шутя, они стали играть на флейтах друг друга, поспорив, чей пипис продержится дольше в «состоянии нестояния», но у пиписов была своя – совершенно другая! – логика, а потому пиписы тут же начали соревноваться между собой, кто из них, из пиписов, быстрее окажется во всеоружии… победила, естественно, дружба, и они, два возбуждённых парня, снова неутомимо любили друг друга – любили жарко пылающими, неутомимо жаждущими, страстно обжимающими губами, выдаивая один из другого мгновения упоительной сладости, или, говоря суконным языком науки, витамины-минералы, калий-кальций, а также другие «жизненно важные для человека компоненты»…
Уснули Димка и Расик далеко за полночь, – они, два бесконечно счастливых парня, затерявшихся во Вселенной, уснули, прижимаясь один к другому... разве это было не счастье – не их общее, обоюдное счастье? Счастье – одно на двоих... разве их спаянная чувственной страстью взаимная дружба-любовь была не тем самым счастьем, о котором втайне думают-мечтают многие парни, мальчишки, пацаны в пору пытливой своей возмужалости? Впрочем... multi sunt vocati, pauci vero electi, – suae quisque fortunae faber est! Они уснули, обнявшись – прижавшись один к другому в неизбывном желании не расставаться даже во сне...
А утром всё повторилось снова – всё было опять… перед сном Димка поставил в своём телефоне время побудки на полчаса раньше, и это оказалось как нельзя кстати: проснулись они от громыхнувшего камнепада вечно актуальных слов «вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир…», – подскочив, как ужаленный, Димка стремительно протянул руку к телефону – нажал на сенсорную кнопку «стоп»… офигенный музон – мертвого разбудит! Из окна в номер лился жидкий свет осеннего утра… начинался новый – счастливый! – день, и никакой музон, никакая погода за окном не могли ни стереть, ни смазать ощущение бесконечного счастья, – Димка, повернув голову, посмотрел на проснувшегося Расима, и сердце Димкино вмиг наполнилось неизбывной нежностью.
- Расик… доброе утро! – улыбнулся Димка, глядя в любимые глаза… и тут же, не сдерживая заполыхавшей в душе нежности, порывисто прижался к Расиму всем телом, вдавившись возбуждённо твёрдым членом парню в бедро.
- Доброе… ну, Дима… я ещё не проснулся! – засмеялся Расим, вмиг оказавшись в Димкиных объятиях. – Дима… что ты делаешь… Дима…
- А что я делаю? Я тебя бужу… – Димка, коснувшись губами тёплых, чуть припухших от сна губ Расима, легонько сжал в кулаке напряженно горячий Расимов член.
У них у обоих – и у Димки, и у Расика – возбуждённо залупившиеся пиписы, налитые жаром утреннего желания, несгибаемо стояли, словно скалки… а что – разве можно найти хоть одного пацана или парня, у которого в пятнадцать-шестнадцать лет не стоял бы пипис сразу после пробуждения? По утрам у всех пиписы стоят колом… а у них, у Димки и Расика, пиписы стояли тем более! «Самое доброе утро – это утро, когда просыпаешься с тем, кого любишь» – подумал Димка, прижимаясь горячим телом своим к горячему телу любимого Расика… какое-то время они, два проснувшихся пацана, страстно, упоительно сосались в губы, неутолимо лаская друг друга жаждущими ладонями – ладони скользили по попам, по спинам, по бёдрам и поясницам, ладони обхватывали пиписы, тискали их, сжимали, и снова… снова ладони устремлялись неутомимо блуждать по телам – по попам, по спинам, по поясницам, – от всего этого – от слитых в засосе губ, от страстно, горячо ласкающих тела друг друга рук – в попах у обоих конвульсивно пульсировала сладость нестерпимого желания … да и времени у них было не так уж много, – приподнявшись – от Расима оторвавшись, Димка потянулся за лежащим на тумбочке тюбиком с вазелином, и Расик, видя, как Дима, встав перед ним на колени, откручивает на тюбике колпачок, тут же поднял, с готовностью вскинул вверх разведённые в стороны ноги – приготовил для Димы свою сладко зудящую в области ануса попу… ах, какое это было удовольствие! Сначала, сладострастно двигая бёдрами, в попу Расика любил Димка, потом – точно так же сладострастно содрогаясь – в попу Диму дружил Расим… это был обалденный кайф! Procul, o procul este profani!
Любовь окрыляет людей… любовь, воспылавшая взаимно, делает любого человек не только счастливым; но ещё свободным и независимым, – не потому ли смрадные козлы, жаждущие тотального контроля над душами людей, так страстно и яростно на протяжении столетий ненавидели любовь? И ненавидят любовь сегодня, лукаво маскирую свою ненависть под заботу о нравственности, о традиционных ценностях… они, лукавые пастыри, ненавидят любую любовь, потому как всякий человек, любящий другого человека, вряд ли будет любить их виртуальных идолов, – нах любому счастливому человеку – человеку, упоённому счастьем – спешить-торопиться в козлиные офисы со своим безропотно распахнутым кошельком… разве им, смрадным козлам, любовь не в убыток? Они, лукавые пастыри, неустанно направляющие людей в отведённые для послушания загоны, ненавидят любую любовь кроме любви к своим идолам, но если с любовью в формате «мужчина-женщина» они ничего поделать не могут, кроме как опустить её до примитивного воспроизводства, то над любовью в формате «мужчина-мужчина» они, эти самые козлы, ненавидящие любовь, изгаляются как только могут: нах им люди счастливые, независимые и свободные, если весь их козлиный бизнес строится исключительно на несчастных, убогих, ущербных, послушных… разве мало таких растленных ими ходит по земле? Неспособные мыслить самостоятельно – не сознающие, как ловко ими манипулируют, люди с задатками потенциальных овец с радостной готовностью сбиваются в послушные стада, и… когда миллионы блеют одно и то же «ме-е-е-е…», разве не возникает у этих блеющих в одном загоне овечек ощущение собственной неколебимой правоты? «Ме-е-е-е… мы ненавидим гомосеков… ме-е-е-е…» – хором блеют овечки, не понимая и не задумываясь по причине промытых козлами мозгов, что любовь выражается не полом влюблённых – «мужчина-женщина» или «мужчина-мужчина», а выражается неподдельной щедростью, искренностью и глубиной их неповторимых чувств… «ме-е-е-е…» – возмущенно блеет какая-нибудь тётя Маня, которая  в  п р и н ц и п е  не может знать, в чём прелесть и сладость неистребимой любви двух никому не мешающих – страстно влюблённых друг в друга – парней… впрочем, мешающих, ёщё как мешающих: счастливые люди мешают козлиному бизнесу, подрывая счастьем своим саму идею спрятавшегося под благостью лицемерного бизнеса, построенного на эксплуатации горя, страданий, одиночества, ощущения беззащитности, – тёти Мани в офисах и вне офисов искренне блеют с чужого голоса: «ме-е-е-е…это разврат… извращение… ме-е-е-е…» – думая-полагая, что они таким образом защищают некую нравственность; «мэ-э-э-э…» – не выбиваясь из общего хора, в стаде овец угрожающе блеет какой-нибудь праведный дядя Вася или какой-нибудь гопник Коля в кодле своих таких же ущербных друганов – одноразовых «правильных» пацанов, которых то ли судьба, то ли просто счастливый случай не сподобил вкусить ни сладость взаимной любви, ни упоение дружбой, ни пряность взаимного секса в формате «мужчина-мужчина», «парень-парень», – «мэ-э-э-э… ненавижу педиков… мэ-э-э-э… мэ-э-э-э»… что в таких скорбных случаях можно сказать? Только одно: procul profani! Хотя… кто посвящён, а кто нет – это ведь тоже вопрос интересный: сгоняя овец на загон один, сами козлы при этом нередко резвятся втихую совсем на других – содомских – лужайках… впрочем, это случается сплошь и рядом не только сегодня – метастазам козлиного лицемерия уже без малого две тысячи лет; взять хотя бы впервые введённое в крепостной стране уголовное наказание за однополый секс – тоже отчасти ведь показательно: наказание это – за однополый секс – для всех своих подданных ввел тот самый царь-реформатор, который сам был не прочь в молодые годы порезвиться-потрахаться и с другом своим, и с не отказывавшими ему подневольными симпатичными парнями – денщиками-солдатиками, – в мире, насквозь прогнившим от лицемерия, непонимания и нелюбви, два пацана – Димка и Расик – любили друг друга и были в любви своей счастливы… по-человечески счастливы, – разве не это – главное в жизни?
После душа, натягивая на себя укрощающие стояк плавки – глядя, как Расик надевает неплотно обтекающие тело трусы, Димка хитро прищурился:
- Расик, скажи мне… ты чего руки вчера весь день в карманы засовывал? Проверял, на месте ли пипис?
- Да… просто так! – Расим невольно смутился и тут же, глядя на Диму, сам рассмеялся собственной смущенности… чего он, Расик, смутился? После всего того, что между ними было, скрывать от Димы что-либо было и глупо, и бессмысленно!
- А я, блин, думал, что у тебя стояк возникал… – поправляя свой мягкий, точнее, упруго мягкий припухший член в плавках – укладывая пипис в плавках головкой вниз, подчеркнуто простодушно хмыкнул Димка.
- Ну, и стояк… прикинь, ходим по музею, а у меня вдруг подскакивает – ни с того ни с чего! – чуть обескуражено признался-проговорил Расик, надевая джинсы. – Начинают штаны вздыматься – бугром выпирать… сразу видно, что там стояк!
- Ага, и ты сразу вгоняешь в оба кармана двух омоновцев – усмирять природную стихию… да? – рассмеялся Димка, стоя перед Расиком в своих туго обтягивающих плавках-трусах.
- Да, – рассмеялся Расим. – А что, блин, делать? Не могу же я ходить со стояком…
- Расик, давай тебе купим плавки – такие, как у меня… смотри! – Димка легонько похлопал себя по паху – по округло обтянутой хлопком продолговатой выпуклости. – Стояк, не стояк – мне по барабану… и при этом я ничуть не парюсь – чистый хлопок! Ну, то есть, я вообще не парюсь – ни в прямом смысле, ни в переносном… купим тебе плавки такие тоже?
- Купим! – отозвался Расим, чувствуя, как от этой  Д и м и н о й  заботы на сердце у него, у пятнадцатилетнего Расика, стало тепло… и на сердце стало тепло, и в пиписе стало приятно – тёплая сладость колыхнулась в упруго висящем, словно сарделька, матово-коричневом стволе… нет, пипис у него, у Расима, не стал напрягаться, но – напрячься он, его юный пипис, мог в любой момент: познавший блаженство реальной любви, пипис у него, у Расима, совсем обнаглел – за последние пару дней он вышел из всякого повиновения, и потому… потому – плавки такие, как у  Д и м ы,  Расиму были нужны… даже – необходимы!
Спеша – торопясь на завтрак – они уже выходили из номера, когда, останавливая Расима в дверях, Димка неожиданно проговорил:
- Расик! Мы что-то забыли…
- Что? – Расим, выходивший из номера первым, остановился – оглянулся, вопросительно глядя Димке в глаза.
- Мы забыли поправить воротник твоей рубашки… – проговорил Димка, закрывая дверь – прижимая Расима к себе. Губы Димкины лёгким касанием скользнули по нежной коже Расимовой шеи, и Димка почувствовал, как в тот же миг член в его плавках стал стремительно затвердевать, наливаясь сладчайшим зудом, отдающимся в мышцах ануса.
- Дима… – Расим засмеялся, щуря глаза от сладкой щекотки, вызванной прикосновением  Д и м и н ы х  жаром скользящих губ. – Воротник у рубашки… сегодня тоже… тоже надо поправлять?
- И сегодня… и завтра… всегда! – Димка, страстно обхватив ладонями Расика за попу – вжав ладони в упругую мякоть скрытых под джинсами ягодиц, страстно прижал парня к себе… губы их слились – сплавились – в горячем поцелуе.
- Дима, хватит… мы с тобой опоздаем! – проговорил Расик, вырывая свои губы из губ друга  Д и м ы  – отталкивая друга  Д и м у  от себя; джинсы у него, у Расика, заметно оттопырились – взбугрились-приподнялись. – Смотри, что ты сделал… – Расим показал глазами на низ своего живота.
- Блин… ну, а что я такого делал? Я воротник поправлял на твоей рубашке… а ты, блин, такой несдержанный – такой возбудимый! Сразу начал меня совращать… – Димка, глядя на брюки Расима, весело – счастливо – рассмеялся. – Расик… сегодня же купим тебе плавки! Я сам куплю – я знаю, какие надо!
У него, у Димки, джинсы были в полном порядке – ничуть не топорщились, не бугрились.
- Видишь? А теперь пощупай – рукой потрогай… – Димка, взяв руку Расима за запястье, притянул руку к своим джинсам, и Расим, невольно прижив ладонь к паху  Д и м ы,  тут же ощутил скрытый под джинсами окаменело твердый ком… словно в штанах у него, у друга  Д и м ы,  был спрятан-скрыт немаленького размера булыжник! – Всё, Расик, идём… пока в лифте будем спускаться, пипис у тебя упадёт! – Димка, быстро поцеловав Расима в пипку носа, со словами: – Расик, я люблю тебя! – широко распахнул дверь в коридор…
И полетели – закружились в хороводе страсти – счастливые дни их первой любви… amantes sunt amentes! А что – разве не так? Разве любовь – не безумие? «Amabilis insania! Dulce periculum!» – вот что такое любовь! Со всем необузданным пылом юной страсти парни любили друг друга по вечерам, упиваясь любовью до сладостного изнеможения… и, конечно, любили они друг друга утром, когда просыпались в одной постели – любили друг друга перед подъёмом; причем, утром времени было в обрез, и потому их утренняя любовь сводилась по большей части лишь к сексуальному выражению: они, укорачивая время взаимных ласк, поочерёдно кончали друг другу в попы или спускали друг другу в рот, выбирая – за неимением времени – что-то одно, но эта вынужденная скоротечность жарких соитий-соединений не делала их любовь менее сладостной или менее упоительной, как это было у них по вечерам, – если любовь уподобить музыке, то утром они любили друг друга allegro fiero, allegro con spirito, allegro furioso…. а вечерами у них времени было вполне достаточно, и они, никуда не спеша, любили друг друга andante affettuoso… это, опять-таки, если сравнить их скрытую, тайную, никому не видимую любовь с незримо звучавшей в их юных душах прекрасной музыкой вечной неисчерпаемой страсти, – они, два парня, любили друг друга con tutta forza – с всею возможною силою… разве это было не счастье?
Плавки Расику Димка купил в тот же день, и вечером, едва они поднялись в номер после ужина, Расик плавки тут же примерил… ему, Расику, плавки были просто необходимы, потому как весь день он, пятнадцатилетний Расим, школьник-девятиклассник, вынужден был то и дело засовывать руки в карманы по причине своей вдруг проснувшейся юной пылкости, – Расик, сбросив с себя всю одежду, надел обтянувшие сзади и спереди тесные плавки-трусы… всё было классно – ткань прижимала пипис к мошонке, образуя округло выпуклый бугорок, но Димка сказал, что эффективность новых Расимовых плавок необходимо подвергнуть проверке – нужно проверить их эффективность опытным путём, – Расик, не возражая, снова надел  джинсы, заправил в джинсы футболку, и Димка, не медля ни секунды, тут же прижал парня к себе – приступил к проверке; губы их слились в сладостном поцелуе… член у Расима напрягся в считанные секунды, – Димка, ладонью лаская, сжимая-тиская, нежно поглаживая через ткань брюк каменеющий бугорок, страстно сосал Расика в губы… может, минуту сосал… или две… наконец, оторвавшись от губ Расима, Димка, отходя от Расима, сделал шаг назад.
- Расик, ну что… смотри: ничего не видно, – проговорил Димка, глядя на джинсы Расима в районе паха. – Ну-ка, пройди по комнате…
Чувствуя сладостно распирающую твёрдость между ног – ощущая сладостное покалывание в мышцах приятно зудящего ануса, Расим дошел до двери… глядя на собственный пах, вернулся назад – к  Д и м е,  – действительно, видно не было ничего: стояк не дыбился – не выпирал из джинсов бугрящейся шишкой… теперь можно было, думая о  Д и м е,  о дружбе и сексе с  Д и м о й,  спокойно ходить по залам музеев и залам прочих мемориальных мест, не держа при этом руки в карманах… глядя на Димку, Расик весело – лучисто! – улыбнулся. Ну, разве он,  Д и м а,  был ему, Расику, не настоящим другом?
- Дим… – глядя на Димку, Расим запнулся, не зная, как лучше спросить… и Димка, мгновенно поняв, что именно Расик хочет сказать, шутливо нахмурил брови – проговорил, упреждая вопрос невольно смутившегося парня:
- Расик… ты, кажется, снова  хо  по  ха?
- Нет, Дима, нет! Я не хо по ха! – Расим, глядя на Димку, весело засмеялся, мысленно удивляясь, как  Д и м а  смог догадаться, о чём он, Расик, хочет спросить… «ладно… я тоже сделаю Диме подарок… только узнаю, что он хочет!» – подумал Расим, сияя-светясь от неподдельного счастья… ведь классно же – очень классно! – когда рядом есть всё понимающий настоящий друг! – Дим, спасибо! – проговорил Расим, расстегивая ремень на джинсах, чтоб плавки снять… плавки нужны ему будут завтра!
- Блин, «спасибо»… и это всё, что я заслужил? – Димка сделал обиженное лицо. – Расик… хотя бы поцеловал меня… просто поцеловал!
- Дима, потом… – засмеялся Расим, невольно смутившись – вдруг застеснявшись огнём полыхнувшей на сердце своей мальчишеской нежности.
- Расик, сейчас… – Димка, сощурив-прикрыв глаза, чуть повернул набок голову, подставляя Расиму для поцелуя щеку… но, едва Расик к Димке приблизился, как в тот же момент Димка порывисто обнял Расима – обхватил его поперёк спины, страстно прижал к себе. – Расик… это ты поцелуешь меня потом… а я целовать тебя буду сейчас… потому что, любимый мой Расик… никогда… не нужно откладывать на потом… то, что можно… и нужно… делать… сейчас… я люблю тебя, Расик!
Впившись губами в губы Расима, Димка, не разжимая своих объятий, опрокинул Расика на кровать – повалил его на застеленную постель, всем телом вдавившись в парня сверху… член у Димки стоял – был напряжён… и у Расика член стоял тоже – был напряжён ничуть не меньше… разве оба они не хотели любви? Утром, торопливо одеваясь после душа, Димка сунул тюбик с вазелином в свою сумку – на тот случай, если в их отсутствие их номер будет кто-то убирать… две пачки столовых салфеток, которые Димка купил, лежали на его, Димкиной, кровати – в непрозрачном целлофановом пакете… перед ужином Димка обещал Светусику прийти «на полчасика в гости», но… вечер только-только начинался, и Димка подумал, что он к Светусику-плюс-Маришке-Ленусику в гости сходить ещё успеет, – оторвавшись от сладких губ бесконечно любимого Расика – возбуждённо глядя Расиму в глаза, Димка приподнялся, нетерпеливо снимая, стягивая с лежащего на спине Расима голубые джинсы…
Дни летели, – за окном была осень: облетали с деревьев последние листья, каждый день был прохладнее предыдущего, но ещё было солнечно и сухо… за окном была осень, а в одном из двуместных номеров гостиницы, где проживали двое парней, было  п я т о е  в р е м я  г о д а,  – парни, на период осенних каникул приехавшие в составе группы школьников в Город-Герой, неутомимо любили друг друга, упиваясь любовью своей, наслаждаясь любовью взаимной… они любили друг друга утром – любили allegro feroce… или даже prestissimo possibile, – они любили друг друга, едва просыпались… они любили друг друга вечером – любили andante assai, когда времени было достаточно, – каждый вечер они, Димка и Расик, кончали по два-три раза… они любили б друг друга и днём, но днём нужно было ездить на всякие-разные экскурсии, и потому они днём любили друг друга на расстоянии – думали друг о друге, перекликаясь мимолетно скользящими взглядами, едва уловимыми улыбками, – они любили друг друга на расстоянии в музейных залах, в мемориальных квартирах и дворцах, в экскурсионных автобусах и в метро, просто на улице во время пеших прогулок, и от этой дневной любви пиписы у них то и дело невидимо напрягались, каменея под джинсами жарким желанием-предвкушением…они, Расик и Димка, любили друг друга ежеминутно, любили нежно и трепетно, страстно, напористо и горячо, и об этой любви никто в их группе не ведал – никто о любви их не знал, никто не догадывался… да и как могло быть иначе?  П я т о е  в р е м я  г о д а  – скрытое время года…  п я т о е  в р е м я  г о д а  – время лишь для двоих!
Дни летели, – как мало их было, этих счастливых дней! Димка хотел быть с Расиком всё время – хотел постоянно видеть Расика, хотел с ним шутить, разговаривать, хотел обаятельного, искреннего и наивного, бесконечно милого Расика обнимать, целовать, ласкать, любить… член у Димки, шестнадцатилетнего школьника-десятиклассника, готов был к любви – ad delectandum! – все двадцать четыре часа в сутки, и днём, и ночью, – член был готов всегда… и – точно так же, как у  Д и м ы  – всегда был готов для любви пипис у пятнадцатилетнего Расика, школьника-девятиклассника! Они любили друг друга утром, любили друг друга вечером – вода в унитазе смывала салфетки, вазелин из тюбика с каждым днём понемногу убывал… А между тем… между тем, ещё были Ленусик-Светусик-Маришка, были Серёга, Толик и Вовчик, были братья-близнецы, с которыми тоже нужно было общаться, чтоб создавать видимость, что ничего в жизни ни у Димки, ни у Расика ровным счётом не изменилось! После ужина трахнув друг друга в попы, Димка с Расиком расставались – уходили в гости каждый к своим одноклассникам, чтоб, вернувшись в свой номер через час или полтора, уже основательно посвятить всё оставшееся до сна время друг другу… а как можно было делать иначе?
На пятый день – перед завтраком – Светусик, отозвав в сторону Димку, Толика, Вовчика и Серёгу, сообщила, что «у Маришки сегодня день рождения», что «Маришку надо поздравить – надо ей что-нибудь подарить… и вообще – собраться всем вместе по этому поводу».
- Дык, в чём проблема? Давайте подарим ей… ну, подарим ей что-нибудь! – проговорил Серёга, выражая общее мнение парней.
- Мы с Ленусиком ей подарок уже присмотрели… в магазинчике рядом с гостиницей. Такое колечко… недорогое, но очень красивое! Я предлагаю его подарить… ну, от всех нас – на долгую память! Вы, мальчика, как… согласны? Сделаем нашей Марише общий подарок? – Светусик вопрошающим взглядом деловито пробежала по лицам парней-одноклассников.
- Ну, и по сколько бросаем мы в общий котёл? – Толик, парень простой, задал самый главный вопрос.
Светусик сказала, сколько стоит «красивое колечко» и по сколько, таким образом, нужно с носа на это «очень красивое» колечко; сумма для каждого оказалась вполне приемлема, и парни, не парясь мыслями о подарке, тут же отстегнули Светусику деньги.
- Ой, мальчики! Как Маришечка будет рада… вы даже не представляете! – Светусик быстренько сунула деньги в карман брюк. – Теперь, мальчики, так… через час после ужина вы все вместе приходите к нам – мы все вместе вручаем Маришке подарок и потом пойдём посидим в кафешке – именинница нас угостит чем-нибудь вкусненьким…
«Блин! Полвечера быть без Расика – полвечера слушать этот слащавый бред!» – подумал Димка, чувствуя невольно возникшее в душе раздражение… конечно, он, Димка, мог бы… в принципе, мог бы и уклониться от посещения кафешки – мог бы наверняка придумать какую-нибудь вполне убедительную причину, чтоб избежать посиделок в кафешке, потому так… охуеть, как это было и весело, и интересно – тратить отпущенное им с Расиком время на гламурный пустопорожний трёп, но… было б это разумным – игнорировать одноклассников? Раздражение Димкино было вызвано не  с в е т у с и к а м и,  а скорее самим собой – ощущением, что он, Димка, является заложником ситуации… видимо, какая-то тень то ли досады, то ли неудовольствия промелькнула на Димкином лице, потому что Светусик, глянув на Димку, тут же проговорила тоном необсуждаемой категоричности:
- Никаких возражений не принимается! Димочка, слышишь?
В этот момент двери лифта разъехались в стороны, и из кабинки лифта вышла, держа телефон в руке, девушка эмо – Лерка Петросян.
- Светик, а Лера будет с нами – с нами со всеми? – проговорил Димка, переводя взгляд с девушки эмо на Светусика.
- Димочка! Но она ведь не с нами… – Светусик, тут же решившая, что он, Димочка, недоволен отсутствием в их компании «кошки драной», вмиг нахмурила брови, не скрывая своей досады.
- Светик! – Димка, с трудом скрывая растущее раздражение, улыбнулся Светусику с самым невинным – самым простодушным – видом. – Ты ведь сама говорила, что мы должны быть все вместе… разве не так? Тем более мы должны быть все вместе в такой знаменательный день, как день рождения нашей Маришки… в чём я не прав? – в голосе Димки проскользнула едва уловимая ирония, но то ли ирония эта была чересчур утончённой, то ли гламур и ирония в принципе не совместимы, но только Светусик никакого подкола в словах Димкиных не ощутила – «знаменательный день» Светусик восприняла совершенно буквально.
- Лерка учит японский, чтоб потом туда соскочить – чтобы в Японии жить не тужить, – не совсем в тему проговорил Серёга, высказывая своё предположение насчёт того, зачем Лерка учит японский. – Все нормальные челы бегут на Запад, а она – на Восток… оригиналка, однако!
- Димочка, я объясню тебе, в чём ты не прав! – Светусик, не обращая внимания на слова Серёги, сузила глазки, глядя на Димку. – Нас большинство, а она одна… ну, так скажи мне: кто кому должен из нас подчиняться?
«Ёбнуться можно от такой логики! – невольно подумал Димка, глядя, как у Светусика сузились глазки. – Вас  в с е г д а  большинство… и что теперь – смотреть вам в рот? Большинство, бля… сегодня вам скажут в телевизоре, что белое – это чёрное, и вы, глядя на белое, будете верить, что это черное… завтра вам скажут-покажут в телевизоре, что нет, всё совершенно наоборот: чёрное – это белое, и вы, глядя на черное, будете верить, что видите белое… вас  в с е г д а  большинство!» – подумал Димка, внезапно почувствовав-ощутив чувство, смутно напоминающее отчаяние; как если бы он, Димка, упёрся в стенку – чувство было именно такое… улыбаясь Светусику, Димка пожал плечами:
- Я думаю, что подчиняться никто никому не должен… разве мир не прекрасен разнообразием? Светик, все люди разные… ты, я, Вовчик, Лерка, Толик, Серёга – все мы разные! Почему ты считаешь, что Лерка должна быть такой, как ты? Мы же не клоны – мы люди… мне кажется, будет не очень красиво, если вы Лерку не позовёте. Всё-таки… это не частные посиделки, а знаменательный день в жизни нашего класса – день рождения нашей Маришки, и Лера, как ни крути, наша одноклассница… я думаю, будет не очень правильно, если мы Леру проигнорируем.
- Ну, я тоже так думаю… я с Димоном согласен! Не понимаю, чего вы на Лерку взъелись… – хмыкнул Вовчик. – Нормальная девчонка…
- Ну, не знаю, мальчики… не знаю! «Нормальная девчонка»… – Светусик, никак не ожидавшая такого поворота в разговоре, скривила губки. – Она, бля, нормальная, а мы, значит… что – мы, получается, ненормальные? Да? Так, по-вашему, получается?
- Да при чём здесь… получается, не получается – при чём здесь это?! Что – обязательно нужно кому-то кого-то противопоставлять? – Вовчик – парень, в общем-то, немногословный – досадливо поморщился. – Ты сама сейчас гонишь пургу…
- Короче, мальчики… – Светусик, на миг растерявшись – искренне не понимая позицию парней, натянуто улыбнулась, изо всех сил стараясь выглядеть так, как выглядят обворожительные девушки-модели на глянцевых страницах модных журналов, рекламирующих «современный стиль жизни». – Это, мальчики, не мой день рождения, и не я решаю, кого надо приглашать, а кого не надо… я скажу о вашем желании Маришке, и… пусть решает она!
«Да уж… она решит!» – саркастически подумал Димка, но вслух говорить ничего не стал; Светусик, сказав, чтобы парни на вечер ничего не планировали, направилась в сторону стаявших невдалеке подружек, и Вовчик, с улыбкой посмотрев на Димку, негромко проговорил:
- Это, Димон, ты виноват… ты Светку расстроил!
- Чем я её расстроил? Тем, что сказал, что никто никого не должен гнобить? А что – я не прав? Нормальные люди терпимы друг к другу, даже если они друг на друга в чём-то не походят – чем-то не похожи… мир прекрасен разнообразием! А у Светика мир весь делится на «своих» и «чужих», и под это деление она гнёт-прогибает других… скучно всё это! И скучно, и тупо, и примитивно… пещерный подход! – Димка, говоря всё это, с трудом скрывал раздражение. – Чем Лерка хуже Светусика? Тем, что не ходит с ними по их магазинам – по «магазинчикам»?
- Да при чём здесь, бля, их магазины! Светка глаз на тебя положила… это же видно! – Вовчик, глядя на Димку, засмеялся. – Трахни её, и она успокоится…
- Трахнуть её подрывался Толян… если мне память не изменяет, – Димка, смеясь, посмотрел на Толика. – Толик, блин… в чём проблема? Будем сегодня в кафешке сидеть, и… используй ты, Толик, этот момент – прогуляйся со Светиком до своей комнаты.
- Ну… можно попробовать, – хмыкнул Толик, улыбаясь так, как если бы всё уже было предрешено и оставалось лишь «прогуляться» – дойти до номера.
- Сон, как Димон, расскажи для затравки… ну, чтобы было наверняка! – смеясь, подсказал Серёга. – Сон какой-нибудь… эротический… ну, типа вещий! 
Разговор принял шутливо-скабрезный характер, и Димка, повернув голову набок, мимолётно глянул на стоящего к нему спиной любимого Расима… голубые джинсы не обтягивали, а плотно – элегантно – обтекали округлую, по-мальчишески оттопыренную попу пятнадцатилетнего девятиклассника Расима, в которую он, Димка, всего сорок минут назад с наслаждением выстрелил – разрядил-выплеснул – свой утренний оргазм… накануне вечером, играя-шаля в постели, Димка пытался поставить на попе лежащего на животе Расика засос, и теперь у Расика, парня-девятиклассника, на правой ягодице – ближе к расщелине, образованной соединёнными полусферами сочно-упругих мальчишеских булочек – был побуревший кровоподтёк, о чём, естественно, ни один человек, кроме них двоих, не знал, – стоя к Димке спиной, Расик вместе с парнями и девчонками – своими одноклассниками – чему-то смеялся, слушая Героина… мимолётного взгляда, скользнувшего по стройной фигуре стоящего задом Расима, Димке хватило, чтобы он, Димка, почувствовал в груди мгновенно вспыхнувшую неутолимую нежность… слушая, как Вовчик с Серёгой, прикалываясь и ёрничая, со смехом помогают Толику сочинить-придумать «вещий сон», Димка почувствовал, как в плавках у него, наполняясь сладостным зудом, невидимо затвердевает – каменеет – член… утром, проснувшись в одной постели, они кончили друг другу в попы; теперь экскурсионный день только-только начинался, и до вечера – до возможности снова любить друг друга – было ещё о-го-го сколько времени, а он, Димка, уже хотел… он снова хотел! Он хотел обнимать Расима, целовать и ласкать его, ощущать его членом и попой, и это томительное желание тоже было никому не видимым счастьем – целый день неотступно думать о Расике, сладко томиться душой и телом, зная наверняка, что долгое ожидание будет, в конце концов, с лихвой вознаграждено упоительным кайфом!
Конечно, Маришка решила, что девушку эмо звать на свой день рождения она не будет… как будто Маришка, преданно смотревшая в рот своим более продвинутым подружкам, могла решить этот вопрос по-другому! Она, Маришка, была из тех, для кого органичным является sacrificium intellectus – отказ от возможности мыслить самостоятельно… ну, то есть, была из тех типичных овечек, которых так обожают доить вездесущие пастыри вкупе с алчными рекламодателями! Типичная жертва телеящика, ликующая или скорбящая «вместе со всеми» – вместе с такими же, как она – под ловкие взмахи дирижерских палочек невидимых кукловодов… разве мало таких среди нас – рядом с нами, вокруг нас? Короче, Маришка  р е ш и л а,  и… пока все сидели в кафешке на восьмом этаже гостиницы, Толик и Светусик ненадолго отлучались; вернулись они довольно скоро, вновь присоединившись к остальным, – как узнал Димка на следующий день, ничего у Толика со Светиком не вышло – Светик Толику не дала… в смысле: ноги под ним не раздвинула, – как рассказал пацанам сам Толик, поначалу всё вроде было нормально: сидя на кровати Толика, они несколько минут классно сосались в губы, и у него, у Толика, «хуй встал – как пушка»… но когда Толик вознамерился завалить Светика на кровать, та вдруг самым решительным образом пресекла эту попытку, сказав, что «не всё, Толик, сразу» – что «этого делать пока не надо», – ну, что ж… бывает и так! Сидя в кафешке, Димка помимо воли то и дело думал о Расике – о том, как он, Димка, вернётся в номер и как они, два парня, будут любить друг друга, – Димка думал о любимом Расике, и член в плавках у Димке стоял – предвкушающе сладко ныл… вернулся он, Димка, с дня рождения Маришки в одиннадцатом часу, и перед сном они, шестнадцатилетний десятиклассник Димка и пятнадцатилетний девятиклассник Расик, снова страстно и безоглядно любили друг друга – сначала дружили друг друга губами, делая это одновременно, потом, отдохнув, поочерёдно дружили друг друга в попы… так тоже бывает, – мир прекрасен разнообразием! Мир прекрасен разнообразием, и, хотя пастыри-пастухи всё время стремятся всё унифицировать, всех подогнать под общий знаменатель – всех согнать в одно стадо дружно блеющих осанну своим кукловодам-пастухам, тем не менее… «а вот хуй вам, девочки!», как сказал Димка, – мир прекрасен разнообразием! В тот момент, когда Димка и Расик, лёжа «валетом», сосали друг у друга пиписы, в своём номере, закрывшись в ванной, семнадцатилетний десятиклассник Толик принимал душ, и… ванная комната – это ведь, когда парень в помещении не один, очень удобное место для одиноких мечтаний, – стоя под струями тёплой воды, Толик мысленно видел – воображал-фантазировал – что было бы, если б Светка его не отфутболила, и рука Толика, полусогнутая в локте, сладострастно ходила ходуном… что – разве так не бывает? Бывает, всё бывает, – только глупые люди, растлённые лживыми лукавыми пастырями, могут – в угоду извращенным представлениям о сексе и любви – лишать себя всем доступного земного удовольствия!
Утром они, Димка и Расик, едва не опоздали на завтрак… и всё потому, что  Д и м е  всё время было мало, – шестнадцатилетний Димка, влюблённый школьник-десятиклассник, никак не мог утолиться своей неизбывной любовью! Ну, то есть, утром они, разбуженные камнепадом бравурного вальса, вновь разрядились друг другу в попы – погасили свои стояки в тесно обжимающих, сладко обжигающих пацанячих  н о р к а х;  затем они вместе сходили в душ, быстро оделись, но при выходе из номера Димка, как это он делал каждое утро, стал «поправлять» на Расике воротник рубашки… не мог же он, Димка, допустить, чтобы Расик – любимый Расик! – вышел из номера с «непоправленным» воротом рубашки… никак он не мог такого допустить!
- Дима… – прошептал Расим, вырвав губы свои из страстно всосавшегося в них жаркого Димкиного рта, – ты мне губы сейчас … насосешь мои губы, и – как я пойду на завтрак…
- Хорошо, – засмеялся Димка, прижимая Расима к себе. – Тогда я, Расик, тебе насосу твой пипис… и – ты смело пойдешь на завтрак, потому как пипис твой никто видеть не будет… хочешь?
- Мы опоздаем… – отозвался Расим, обнимая Димку – страстно вжимаясь в друга  Д и м у  быстро твердеющим пахом. – Пойдём…
- Ты не ответил… – Димка, глядя Расиму в глаза, скользнул ладонью по спине Расима, и ладонь его наполнилась Расимовой булочкой. – Хочешь, чтоб я насосал пипис? – одной рукой прижимая Расима за плечи к себе, ладонью руки другой, соскользнувшей с ягодицы, Димка легонько провёл по Расимову паху, ощущая каменеющую твердость под Расиковами джинсами. – Хочешь? Я быстро… – Димка, чувствуя, как в нём стремительно нарастает желание, страстно вдавил ладонь в твердый Расиков пах.
- Мы опоздаем, Дима! – прошептал Расим, глядя на Димку  ж е л а ю щ и м и  глазами.
- Нет, ты скажи… ты скажи мне, Расик: хочешь ты или нет? – жарко выдохнул Димка, расстёгивая Расиму джинсы.
- Дима… не надо – не сейчас… вечером – после экскурсий… мы опоздаем… Дима… – Расим содрогнулся от сладости, ощущая, как Димка сжимает, горячо стискивает его извлечённый из плавок напрягшийся член.
- Сейчас… – возбуждённо засмеялся Димка, разжимая объятие – отстраняя Расика от себя… он, Димка, читал во взгляде Расима  л ю б о в ь,  и его, Димкино сердце, захлёбывалось от неизбывной нежности.– Расик… целый день… целый день смотреть на тебя – и при этом… при этом к тебе даже не прикасаться… я люблю тебя, Расик… люблю!
Вмиг опустившись вниз – сев перед Расиком на корточки, Димка скользнул округлившимися губами по пламенеющей головке напряженно торчащего Расимова члена… наверное, Расик был прав, говоря «не сейчас» и «вечером – после экскурсий», но разве страсть – юная страсть первой любви – подотчётна здравому смыслу?  П я т о е  в р е м я  г о д а  диктует свои законы, и законы эти для всякого, кто влюблён – кто безоглядно дышит воздухом  э т о г о  времени года, неизмеримо важнее всех прочих законов и предписаний…  з д е с ь  и  с е й ч а с  – вот что такое любовь и страсть! Времени было в обрез, и Димка, шестнадцатилетний десятиклассник, сидя на корточках перед Расиком, парнем-девятиклассником, стал напряженно-горячий Расиков член, колом торчащий из расстегнутой ширинки, не сосать – не губами дрочить, а дрочить быстро-быстро тремя пальцами: держа пальцами член Расика ближе к головке, Димка шесть-семь секунд двигал на члене крайнюю плоть, затем обхватывал головку члена губами, упруго трепещущим горячим языком пять-шесть секунд ласкал уздечку, и снова, убирая с головки влажный рот, начинал работать пальцами, – Расик, зачарованно глядя сверху вниз, как друг  Д и м а  дрочит его пипис вперемежку с сосанием багрово пламенеющей головки, млел от наслаждения, невольно сжимая ягодицы – сладострастно стискивая мышцы сфинктера… уложился Димка менее чем в две минуты, – дёрнувшись от кайфа, Расик выпустил  Д и м е  в рот струйку вязкой горячей спермы… спермы было не очень много, – сделав глоток, Димка, не медля ни секунды, ладонью вытер мокро блестящую головку Расикова члена, удаляя с поверхности головки свою слюну, и, быстро поднимаясь на ноги – тыльной стороной той же самой ладони вытирая свои мокрые губы, весело посмотрел кончившему Расиму в глаза:
- Вот… а ты боялся! В руках золотых дел мастера любое дело спорится… – Димка засмеялся. – Убирай пипис в штаны – прячь его до вечера…
- Дима, я тоже… давай, я у тебя! – Расик, уложив пипис в плавках, застегнул свои джинсы и, не теряя ни секунды времени, так же быстро, как Димка, опустил вниз – сел на корточки перед Димкой, расстёгивая джинсы на нём, на Димке… времени было в обрез, и; наверное, уже все были внизу, в холле, готовясь идти на завтрак, но разве он, Расик, не хотел сделать приятное другу  Д и м е?
Точно так же, как Димка, Расик, держа возбуждённый Димкин член тремя пальцами, стал попеременно то дрочить его, то ласкать губами и языком, вбирая в рот багровеющую головку… тот, кого Димка любил всей душой, всем своим сердцем, страстно ласкал его, Димкин, пипис, и у Димки от удовольствия, от осознания своего бесконечного счастья в груди пылала огнём неизбывная нежность, а в мышцах ануса тем же самым огнём свербел вечно юный зуд наслаждения-сладострастия… «в руках мастера…» – сказал Димка Расиму, но вряд ли Расима можно было назвать мастером в таком деле, как сосание члена, – дело было не в мастерстве, а в чувстве взаимной любви, в желании сделать друг другу приятное, и… не прошло и двух минут, как Расику в рот выпустил струйку горячей спермы Димка, – спермы у Димки после утренней любви – после утреннего траха в попу в постели – оказалось точно так же, как у Расика, не очень много, и Расик, соскользнув губами с головки Димкиного члена, тут же сделал глоток – как  Д и м а…  уложились они, отсосав друг у друга, в общей сложности в пять минут, – это было настоящее molto allegro; вытерев мокрые губы Расима нежным касанием ладони, Димка, убирая член в плавки, благодарно прижался к губам парня губами своими… как же он, Димка, его, любимого Расика, обожал!
Они уже были в лифте, когда неожиданно ожил Димкин телефон – зазвенел-запел полицейской сиреной, призывно вибрируя в кармане ветровки.
- Зебра, – проговорил Димка, едва взглянув на дисплей телефона – на фотографию Зои Альбертовны. – Да, Зоя Альбертовна! – проговорил Димка, поднеся телефон к щеке – весело подмигивая невольно напрягшемуся Расику. – Нет, всё нормально… мы уже в лифте – будем внизу через десять секунд… да, хорошо! – Димка, нажав на кнопку с красной скобкой, хотел, не сдерживая своих чувств, поцеловать Расима в пипку носа, благо в кабинке лифта они были одни, но Расик, весело засмеявшись, тут же подался всем телом в сторону, и – ничего у него, у влюблённого Димки, с поцелуем не получилось.
- Ну, Расик… я тебе вечером это припомню! – Димка, дурачась – изображая мстительного злопамятного мачо, сузил-сощурил смеющиеся, счастьем наполненные глаза. – Вечером я тебе, Расик, всё припомню… всё-всё припомню – мало тебе не покажется!
- Вечером, Дима, но не сейчас, – засмеявшись, отозвался Расим, чувствуя, как Димкина радость передаётся ему, наполняя его, Расимово, сердце точно такой же радостью – сладко шумящей радостью осознания юного счастья… он, Расик, смотрел на счастливого Димку, и сердце его плавилось-млело от мысли, что  Д и м а  – самый лучший пацан на земле, самый-самый классный парень во всём мире! – его, Расиков,  д р у г…  н а с т о я щ и й  д р у г…  разве это было не счастье?
Десять дней пролетели – как миг… пролетели как сон – как сказка, – два парня в двуместном гостиничном номере в пору своей неуёмно шумящей юности – что может быть лучше такой ситуации? Два парня, затерянных во Вселенной… они, юные Димка и Расик, любили друг друга утром, любили друг друга вечером – они, юные и счастливые, с упоительной страстью любили друг друга в постели и в ванной, любили друг друга лёжа и стоя, любили друг друга пылко и нежно, неугомонно и неустанно, самозабвенно и безоглядно… скрывая от всех своё счастье, они любили друг друга легко и солнечно – con estro poetico, –  п я т о е  в р е м я  г о д а  было в их юных душах! Десять дней… точнее, не десять, а восемь счастливых дней пролетели-промчались – как сладкий туман, – ах, если бы можно было, замедлив время, продлить, растянуть-задержать эти восемь счастливых  дней! Димка, любя Расима, ничего Расиму не навязывал, ни к чему его, Расима, не подталкивал – всё у них было в постели ad libitum… ну, например: Димка, шестнадцатилетний десятиклассник, целовал любимого Расика везде-везде… он, Димка, каждый вечер любил Расима жаждущим ртом в туго стиснутый анус, – вжимаясь губами в коричневый нежный кружочек, Димка ласкал языком сомкнутый, страстно подёргивающийся входик, и Расик… пятнадцатилетний Расик, сказав на заре своей дружбы с  Д и м о й  «я как ты», делал всё то же самое: кончиком влажно-горячего, упруго трепещущего языка Расим сладострастно ласкал туго сжатый вход у Димки, целовал Димку в его коричневый кружок… разве в постели влюблённые знают преграды – разве преграды есть у любви? De gustibus non est disputandum, – о вкусах не спорят: каждый волен выбирать то, что ему нравится – что по душе… разве не так?
В последний день их пребывания в Городе-Герое была заключительная – обзорная – экскурсия… когда они – после утреннего траха con brio, после совместного принятия душа – одевались, чтоб идти на завтрак, Димка невольно обратил внимание, что Расик вновь берёт с полки аккуратно свернутый желтый свитер… то есть, глядя на Расика, уже надевшего джинсы и рубашку, Димка вдруг подумал, что он, Расик, все десять дней проходил в одном и том же свитере.
- Расик, ты всё время, как мы приехали, носишь этот свитер… – с улыбкой проговорил Димка, застёгивая рубашку – стоя перед Расимом в рубашке и в плавках. – У тебя же есть ещё клетчатый – тоже симпатичный…
Димка, сказав-проговорив «тоже симпатичный», мысленно улыбнулся, осознавая нелепо прозвучавшее слово «тоже»: как будто что-то, что носил Расим, могло быть на нём, на Расиме, несимпатичным… симпатично на Расике было всё, – ему, Димке, нравилось всё, что носил Расим! Да и как могло быть иначе? Вопросительно глядя на Расика, Димка потянулся за своими джинсами, – глядя на  Д и м у,  Расим на секунду замер, держа желтый свитер в руках… но уже в следующую секунду лицо Расика озарилось радостно щедрой – солнечной – улыбкой:
- Ну… тебе ж этот понравился, – произнёс Расим, просто и внятно объясняя  Д и м е…  объясняя, почему он все десять дней проходил именно в этом – солнечно-желтом – свитере.
Елы-палы… он, бесконечно любимый Расик, все десять дней… всё это время каждое утро он неизменно надевал этот свой свитер лишь потому, что этот свитер – именно  э т о т  свитер! – нравился ему, Димке, – сердце у Димки полыхнуло от ощущения неописуемого – сладкой радостью полыхнувшего – счастья!
- Расик… – едва слышно проговорил Димка, чувствуя, как жар негасимой любви заполняет всю его грудь. – А ты… ты откуда знаешь, что мне нравится этот… ну, то есть, этот – именно этот! – твой свитер?
- Ну… так мне показалось, когда я – помнишь? – спрашивал у тебя, что мне надеть… ты тогда сразу мне показал на этот свитер, и я подумал, что он тебе нравится больше, чем клетчатый… вот почему я в нём стал ходить! – Расик, проговорив всё это – глядя на Димку, вдруг совершенно неожиданно смутился… ведь что получалось? Получалось, что он, Расим, стал сознательно надевать именно этот –  Д и м е  понравившийся – свитер еще до того, как пролилась на постель вода… ну, то есть, до  п е р в о й  их ночи он, Расик, стал надевать этот свитер, и – получалось, что он… получалось, что он тем самым  х о т е л  ему,  Д и м е,  понравиться – хотел понравиться ещё до того, как у них  в с ё  случилось – всё-всё произошло… ну, а что – разве это было не так? Разве он не хотел подружиться с  Д и м о й?  Разве он не хотел стать для  Д и м ы  самым лучшим – настоящим – другом? Хотел… ещё как хотел! Он, правда, не думал, что будет всё  т а к  – что будет  т а к а я  дружба… но разве  т а к  было плохо – разве то, что случилось-произошло, было не в кайф? В кайф! Восемь дней обалденной – ни с чем не сравнимой! – дружбы… восемь дней настоящей дружбы! Так чего ж теперь было ему, Расиму, смущаться? – Или, может, тогда… может, тогда я, Дима, не так тебя понял? – во взгляде Расима, устремлённом на Димку, возникло – помимо смущения – искреннее непонимание, отчего это  Д и м а  в самый последний день вдруг спросил его, Расика, про этот свитер…
Секунду-другую Димка молчал, – ничего не отвечая, Димка молча – влюблённо – смотрел на Расима, держащего желтый свитер в руках… «пятое время года…» – подумал вдруг Димка, вспомнив, как в тот самый день, когда Расик впервые пришел в школу в этом солнечно-желтом свитере, он, страстно влюблённый Димка, шел через сквер, утопающий в золоте желтой листвы, и ему, шестнадцатилетнему десятикласснику, от безответной любви хотелось плакать… не двигаясь, Димка влюблённо смотрел на стоящего парня, и сердце Димкино сладостно плавилось от распирающей его нежности, – сама нежность казалась Димке солнечно-желтой, как сладкий мёд… нежность была солнечно-желтой – как свитер любимого Расика! Расик бессменно носил этот свитер все десять счастливых дней – носил для него, для Димки… а он, Димка, об этом узнал только теперь – в самый последний день!
- Расик… хочешь, я что-то тебе скажу? – медленно проговорил Димка, жадно и страстно всматриваясь в Расима… он проговорил это так, как если бы он увидел Расима впервые.
- Хочу… – отозвался Расим, слегка озадаченный  Д и м и н ы м  взглядом. – Скажи…
- Расик… я люблю тебя! – тихо выдохнул Димка, не сводя с Расима ликующе вспыхнувших – страстью наполненных – глаз. – Я люблю тебя, Расик…
- Дима… ты это сегодня уже говорил – сто раз говорил за утро! – Расим, глядя на Димку, тихо – счастливо – засмеялся, и счастье это весело заискрилось в его заблестевших, как угли, глазах. – А если всё-всё посчитать за все дни, то ты… ты это сказал мне уже сто тысяч раз!
- Ну, и что? – Димкино лицо озарилось счастливой улыбкой. – Я скажу тебе это ещё сто тысяч раз… и ещё сто тысяч раз… я скажу тебе это столько, сколько на небе звезд… я буду тебе говорить это каждый день, потому что… потому что я, Расик, люблю тебя… я люблю тебя… люблю!
Димка, говоря это – страстно повторяя слово «люблю», выпустил из рук свои джинсы, и они упали на пол к его ногам… в один миг Димка оказался рядом с Расимом, – прижав парня к себе, Димка вдавился пахом в пах Расима, и Расим, ощущая-чувствуя, как пах у  Д и м ы  стремительно каменеет, в тот же миг почувствовал, как – в ответ на  Д и м и н о  возбуждение – у него самого пипис начинает стремительно затвердевать, наполняясь зудящей сладостью… времени было совсем немного, – Димка, прижав Расима к себе, ещё не знал, как именно он – через секунду-другую – будет любить Расима, но то, что любовь сейчас будет обязательно, сомнений у Димки не было: чуть отстранившись от Расика – глядя Расиму в глаза, Димка стал торопливо расстёгивать на парне ремень, чтоб приспустить с Расима джинсы… он, Димка, воспылав-вспыхнув мгновенно возникшим желанием, хотел любить его, Расика, здесь и сейчас, и желание это было страстным, сладким, неодолимым!
Дальше, говоря языком музыки, всё было allegro energico: джинсы Расима, скользнув вниз, упали на ступни ног, Димка, засосав Расима в губы – одной рукой обнимая Расима за плечи, пальцами другой руки приспустил с Расима плавки; оторвавшись от губ Расима, Димка решительно повернул Расима к себе задом, вслед за этим тут же приспуская плавки с себя; Димкин член, освобождённый от пеленающей ткани плавок, пружинисто подпрыгнул – упруго подскочил – вверх, пламенея залупившейся головкой.
- Дима, мы опоздаем… – прошептал Расим, чувствуя, как у него от предвкушения любви зарделись щёки.
- Не опоздаем! – выдохнул Димка, метнувшись к тумбочке, на которой лежал ещё не спрятанный тюбик с вазелином; на ходу скручивая с тюбика колпачок, Димка в полсекунды оказался снова позади Расима. – Наклонись… Расик, нагнись немного, наклонись – раздвинь руками булочки…
Стоя к Димке задом, Расим послушно нагнулся – наклонился перед Димкой, подчиняясь его желанию; обхватив ладонями свои булочки-ягодицы, Расим растянул их – развёл в стороны, делая доступным вход; выдавив на палец вазелин, Димка коснулся туго стиснутого кружочка – смазал Расику вход; круговым движением пальца Димка размазал вазелин по головке своего члена – подготовил для входа пипис; бросив незакрученный тюбик на пол, Димка снова метнулся к тумбочке – выхватил из пачки несколько салфеток; Расик, наклонившись – растянув ягодицы, ждал… времени было в обрез, но Расик об этом не думал –  Д и м а  был старшим, и если он,  Д и м а,  решил, что они успеют, значит, они успеют, – рубашка на Расике была задрана, член у Расика дыбился колом; Димка, чуть приседая – сгибая в коленях ноги, головкой напряженно твёрдого члена прикоснулся к блестящему кружочку туго стиснутого входика; смаковать ощущение призывно затрепетавших мышц ануса времени не было, и Димка, надавив членом на светло-коричневый кружочек, вскользнул багровой головкой Расику в попу, – сжав ладонями бёдра Расима, Димка одним движением плавно, уверенно вдавил член в попу парня до самого основания; мышцы ануса эластичны, податливо растяжимы, – у всех парней мышцы ануса способны под проникающим напором разжиматься-растягиваться, потому как сама природа для всех парней – независимо от их сексуальной направленности – заблаговременно предусмотрела такой вид любви; каждый раз, как  Д и м а  это делал, Расику было немножко больно, но с каждым разом боль была всё менее и менее ощутимой, и возникала она, эта боль, лишь в первые мгновения, – невольно дёрнувшись, Расик тут же расслабился, ощущая внутри себя – в своей попе – твёрдый горячий ствол  Д и м и н о г о  члена; вжавшись пахом в расщелину между мягко-тугими полусферами мальчишеских ягодиц, Димка обхватил Расика поперёк груди – выпрямил его, прижался грудью к его спине… ах, какой это был кайф – стоять, ощущая член в попе Расима! Одной рукой прижимая Расима к себе, Димка ладонью другой руки стиснул напряженно торчащий Расимов член, и… рука Димкина заходила ходуном: прижимаясь к Расиму всем телом сзади, Димка начал энергично, страстно дрочить пипис бесконечно любимому Расику – пятнадцатилетнему девятикласснику…
Всё случилось спонтанно – желание вспыхнуло неожиданно, полыхнуло сильно, и… разве этот искренний порыв не был самой любовью? Они, два школьника, стояли посередине номера с приспущенными плавками, Димка вжимался в Расима сзади, член Димкин был у Расима в попе, – одной рукой прижимая Расима к груди, другой рукой Димка страстно мастурбировал Расиму ало залупающийся член… разве это был не кайф? Они оба сопели, изнемогая от наслаждения… двигать бёдрами так же быстро, как быстро сновала рука, сжимавшая Расиков член, у Димки не получалось – любить Расика кулаком и членом одновременно не выходило – ритмы были разные, и потому Димка стал делать движения рукой и бёдрами попеременно: сделав пять-шесть толчков членом своим, Димка пять-шесть секунд сладострастно дрочил член Расику… останавливая руку, снова делал толчки – и снова, вжимаясь пахом Расику в зад, начинал сновать рукой, – Расик, ощущая горячее дыхание  Д и м ы  на затылке, с каждой секундой неуклонно близился к оргазму, но ещё быстрее, еще стремительнее – с каждым толчком-тычком – приближался к оргазму Димка… он, Димка, кончил первым: содрогнувшись от кайфа, Димка замер, спуская… и, не вынимая из попы Расика член – вжимаясь пахом в Расимовы ягодицы, Димка тут же принялся без остановок любить Расика рукой, – сперма из Расикова пиписа брызнула на пол через полминуты… какое-то время – несколько секунд – они стояли неподвижно, ощущая-чувствуя, как в унисон колотятся их сердца… но время было неумолимо, – смаковать своё чувственное наслаждение им было некогда, и Димка, рывком выдернув слабеющий член из попы Расима, тут же потянулся за лежащими на кровати салфетками… а ещё через три минуты они, Расик и Димка, уже были в кабине лифта, – по времени они на завтрак явно опаздывали, но… на восьмом этаже лифт остановился, двери разъехались в стороны, и – в кабину лифта торопливо шагнули сразу шесть человек: Толик, Серёга, Вовчик плюс трое хмурых братьев-близнецов, – ни фига они, Димка и Расик, не опоздали!
Оказалось, что парни – все парни! – банально проспали: на телефоне Вовчика разрядилась батарейка, телефон среди ночи отключился, будильник не прозвенел, и если б не Толик, проснувшийся по нужде пятнадцать минут назад, то они – все трое – наверняка бы ещё дрыхли; по той же причине проспали и братья-близнецы: разрядилась батарейка на телефоне Геры, и проснулись они, братья-близнецы, лишь тогда, когда зазвенел будильник на телефоне Богдана, предупреждая, что им пора выходить из номера – время спускаться вниз на завтрак, – проснулись братья-близнецы всего десять минут назад, и оттого они были ещё сонные – хмурые и недовольные. Объясняя своё опоздание, Димка сказал, что они – он и Расим – проспали тоже… и Расик, подтверждающе кивнув головой, в который раз мысленно удивился, как, оказывается, всё в этой жизни просто… трудно было другое – трудно было, глядя на  Д и м у,  ему,  Д и м е,  лучисто не улыбаться, радуясь сердцем, ликуя душой, что он, настоящий друг  Д и м а,  есть на свете.
День начался с любви – день любовью закончился, – это была их последняя ночь… то есть, последняя ночь их совместного проживания в двуместном гостиничном номере, – долго и страстно, неутомимо – неутолимо – они любили друг друга перед сном… любили сладко и упоительно, как это бывает в пору безоглядной юности, – они не проговаривали вслух, но оба прекрасно понимали, что  т а к о г о  кайфа в обозримом будущем у них не будет: кайфа жить вместе – вдвоём… не просто встречаться урывками, чтобы, вставляя пиписы один в другого, жадно упиваться физической близостью, а именно жить – возвращаться в гостиничный номер как в свой общий дом, неспешно наслаждаться упоительной близостью, вместе плескаться в ванной, просыпаться по утрам в одной постели, говорить друг другу «доброе утро» и снова… снова любить друг друга – начинать новый день с любви, – такой кайф – в обозримом будущем – им не светил, и потому в их страстных неутомимых ласках в эту последнюю ночь была вполне объяснимая неутолимость; они с упоением ласкали друг друга, то и дело решая одну и ту же, постоянно возникающую проблему: как удержаться, ускользнуть-увильнуть от преждевременных оргазмов, чтобы иметь возможность как можно дольше слышать в своих сердцах музыку юной неутолённой страсти – музыку первой своей любви… потом ещё был секс в ванной – в перламутре серебряных нитей воды они, опускаясь друг перед другом на корточки, долго и сладко играли на флейтах, – ubi rerum testimonia adsunt, quid opus est verbis… уснули они далеко за полночь.
А среди ночи Димка внезапно проснулся – открыл глаза… ему приснился тот самый сквер, утопающий в золоте листопада, сквозь который он шел когда-то – давным-давно! – один в истоме своей безответной любви… а теперь – в своём сне – он шел с Расиком, и они держались за руки… ничего в его сне больше не было, только это: срываются желтые листья с деревьев, медленно кружатся в воздухе, беззвучно ложатся им под ноги, а они идут и идут сквозь этот горящий золотом листопад, взявшись за руки… принято думать, что желтый цвет – это цвет предстоящей разлуки, но Димке эта мысль в голову не пришла, потому как листопад в его сне был сказочно красив, а они были счастливы… счастливые, они медленно шли, взявшись за руки, – «пятое время года» – подумал Димка, ощущая тепло рядом спящего Расика… погода к концу их пребывания в Городе-Герое окончательно испортилась, и теперь было слышно, как по стеклу окна бьёт-стучит, барабанит порывами налетающий дождь, – за окном был ветер, срывался дождь… за окном уже было по-осеннему холодно, было сыро и ветрено, было промозгло, а в постели было уютно и на фоне стучащего по окну дождя ещё сильней ощущалось, сладостно чувствовалось – и душой, и телом – тепло прижавшегося к нему, к голому Димке, обнажённого Расика… Расик – любимый Расик! – тихо посапывая во сне, вжимался горячей щекой в его, в Димкино, плечо, – «пятое время года – время любви… нашей –  т в о е й  – любви…» – подумал Димка, мысленно обращаясь к Расиму с чувством нарастающей в душе томительной неизбывной нежности… за окном ветер рвал с деревьев последние листья, в Димкином сне, сливаясь с небом, только что полыхал золотой листопад, в постели, обняв рукой Димку поперёк живота, прижимаясь к его плечу горячей щекой, вжимаясь в его бедро не до конца напряженным, но ощутимо твёрдым горячим членом, спал бесконечно любимый Расим, и Димка… на волне своей юной любви Димка вдруг почувствовал, как в душе его сами собой рождаются – сами собой возникают и исчезают – золотыми листьями кружатся какие-то очень важные, очень нужные, очень необходимые для него, для Димки, слова…
Слова, вспыхивая, наскакивали друг на друга, теснились и толкались, исчезали и вновь появлялись, пытаясь сцепиться, соединиться между собой в ещё непонятную, но уже различимо звучащую в душе невидимую мелодию… подчиняясь этой рождающейся в душе мелодии – невольно шевеля губами, проснувшийся Димка пытался слова эти удержать, как-то соединить их, склеить, подогнать одно слово под слово другое, но они, не подчиняясь Димке, словно дразнили Димку – они ускользали, заменялись другими, прыгали с места на место, – мелодия, едва возникнув и зазвучав, тут же обрывалась… в своём классе Димка лучше всех писал сочинения – получалось у него всегда складно, и, как правило, за сочинения его всегда хвалили, – все свои домашние сочинения Димка писал на компе, потому как, во-первых, было удобно править, переставлять слова и целые фразы местами, а во-вторых, бегать пальцами по клавиатуре было намного легче, чем водить ручкой по листу бумаги; потом он, естественно, переписывал всё в тетрадь, но привычка на компе  с о ч и н я т ь  у него уже почти сформировалась, и сейчас Димка вдруг поймал себя на мысли, что ему не хватает клавиатуры, чтоб удержать, зафиксировать дразнящие его слова… наверное, это была заведомая, здравым смыслом необъяснимая глупость – отрывать себя от прижавшегося к нему тёплого Расика, подниматься с постели, включать-загружать свой комп-наладонник… с какой, блин, стати? Он за всё это время ни разу комп не включал, и теперь – среди ночи! – вдруг это делать… «все нормальные люди спят» – подумал Димка, имея в виду безмятежно посапывающего Расима, но отмахнуться от мысли, что надо слова свои удержать, остановить-зафиксировать, Димке не удалось, тем более что из слов уже явственно, различимо слагалась в душе невидимая мелодия… сна не было ни в одном глазу, – Димка, прислушиваясь к дыханию Расика, стараясь его, любимого Расика, не разбудить, осторожно сдвинул-убрал его послушную тёплую руку со своего живота, в то же время не удержавшись от того, чтоб мимолётно не прикоснуться к полунапряженному горячему пипису спящего парня; затем он, Димка, так же осторожно отодвинулся, медленно отстранился от Расима в сторону и, торопясь, словно боясь, что слова вдруг исчезнут и не вернутся, превратятся в мираж, торопливо опустил ноги на пол… он уже встал, когда сзади него неожиданно раздался голос проснувшегося Расима:
- Дим, ты куда?
- Я сейчас… – вдруг растерялся Димка, не зная, как объяснить Расиму свою причуду – среди ночи возникшее желание пообщаться с «клавой»… было б понятно, если б он, Димка, проснувшись среди ночи, вдруг воспылал бы желанием пообщаться с ним, с любимым Расимом, – такое желание было бы и понятно, и вполне объяснимо… но с «клавой»?! У него, у Димки, на миг возникло такое чувство, как если б Расим, неожиданно проснувшись, застал бы его за желанием заняться чем-то нехорошим, преступным, заведомо предосудительным… а между тем, слова словно дразнили Димку, всё отчетливая сливаясь, слагаясь в сладостную мелодию; обернувшись, Димка наклонился в темноте над Расиком – поцеловал его в горячую щёку. – Спи! Я сейчас…
«В туалет» – подумал Расим про  Д и м у,  машинально сжимая, стискивая свой полустоячий пипис… но вместо того, чтоб идти в туалет, Димка на минуту задержался у своей тумбочки, что-то нащупал в темноте, взял, затем его едва различимый силуэт растворился в глубине комнаты, и через несколько секунд вспыхнул свет, но свет вспыхнул не в туалете, – Расим увидел, как обнаженный  Д и м а,  на секунду мелькнув в дверном проёме, быстро проскользнул в ванную комнату, тут же закрыв за собой дверь… комната вновь погрузилась в темноту – осталась видна только узенькая полоска молочно-белого света, образовавшаяся от неплотно прикрытой двери… «чего это он?» – с недоумением подумал Расим, вслушиваясь в порывисто бьющиеся об оконное стекло дождевые капли… из ванной комнаты шум воды не доносился, и зачем пошел туда  Д и м а,  было совершенно непонятно, – «может, ему плохо?» – обеспокоено подумал Расим… проще всего было бы  Д и м у  окликнуть, позвать – спросить, что случилось, но Расик почему-то об этом не подумал, – полежав еще какое-то время, с чувством нарастающего беспокойства Расик поднялся с кровати, думая, что дверь за собой  Д и м а  не закрыл, а потому он, Расик, может в ванную комнату заглянуть… не чужие же они друг другу! Вдруг действительно что-то случилось…
В темноте Расим пересёк комнату, медленно, осторожно приоткрыл в ванную дверь, – Димка сидел на полу в обмотанном вокруг бёдер полотенце, глядя на светящийся монитор своего на коленях лежащего компа-наладонника.
- Дим, ты чего? – прошептал Расим, с удивлением глядя на  Д и м у,  склонившего голову над компом; уйдя в свои мысли, Димка не услышал, как он, Расим, тихо, осторожно приоткрыл дверь, и потому Расим произнёс – прошептал – свой вопрос чуть слышно, словно боясь потревожить его, на полу сидящего  Д и м у,  своим неожиданным вмешательством.
Невольно вздрогнув, Димка оторвав взгляд от монитора – медленно поднял голову,  у з н а в а ю щ и м  взглядом скользя снизу вверх по замершему в дверном проёме обнаженному юному Расику: длинные стройные ноги, по-мальчишески округлые, изящно-продолговатые бёдра, темнеющая мошонка, сквозь тонкую кожу которой рельефно выделялись двумя овалами достаточно крупные пацанячие яйца, чуть приподнятый – полустоячий – пипис с наполовину обнажённой алой головкой, кустик густых, смолянисто-черных полос на лобку, плоский безволосый живот с ямкой маленького, внутрь спрятавшегося пупка, красивая, словно два чуть приподнятых диска, грудь с матово-коричневыми кружочками сосков, изящно-округлые и вместе с тем зримо налитые, совсем не субтильные плечи, ключицы, нежная кожа шеи… пятнадцатилетний Расим был строен, красив, и ещё… стоя в дверном проёме, любимый Расик был необыкновенно, чарующе мил своим чуть встревоженным, вопрошающим и вместе с тем искренне недоумевающим выражением лица… «пятое время года» – пропела в Димкином сердце упоительно сладко невидимая мелодия.
- Расик… я стих сочинил… ну, то есть, стишок… небольшой стишок… – проговорил Димка, и Расиму показалось, что голос у Димы прозвучал то ли растерянно, то ли неуверенно, словно он,  Д и м а,  сам для себя не мог поверить в то, о чём только что сказал – проговорил.
- Ты что – стихи сочиняешь? – удивлённо проговорил Расим.
- Нет… это первый раз, – Димка, словно оправдываясь и вместе с тем сам удивляясь случившемуся, смущенно улыбнулся. – Вдруг проснулся, и… стал сочинять – и, кажется, сочинил.
- Про что? – недоверчиво проговорил Расим, глядя на смотрящего на него снизу вверх Димку с ещё большим – ничуть не скрываемым – удивлением… ну, то есть, если бы  Д и м а  сейчас признался, что летом он прыгал с парашютом, или сказал бы, что он в водолазном костюме спускался в морскую пучину, Расим удивился бы тоже, но всё ж удивился б не так… потому как в его, Расимовом, представлении  Д и м а  мог запросто совершить что-то опасное или рискованное, то есть мужественное – мужское, а сочинять стихи… это у Расика – применительно к  Д и м е  – в голове укладывалось как-то не очень… точнее, не укладывалось совсем – потому и спросил он не просто удивлённо, а недоверчиво: «про что?» – таким образом отреагировав на неожиданное Димкино признание.
- Ну… – Димка запнулся, и Расиму показалось, что он,  Д и м а,  смутился ещё больше. – Это тебе, Расик… ну, то есть, тебе посвящается, – проговорил Димка, не сводя с Расима по-прежнему вопросительного – вопрошающего – взгляда… словно он, Димка, сам всё ещё не верил – не мог поверить, что он сочинил вполне складное стихотворение.
- Мне? – у Расима от удивления чуть округлились глаза… и тут же в его невольно округлившихся глазах живо вспыхнули-заблестели радостные искорки: мало того, что  Д и м а,  проснувшись среди ночи, стих сочинил, так он ещё и посвятил этот сочинённый им стих ему, Расиму! Ёлы-палы… это было совсем неожиданно! – Дима… мне? – переспросил Расим, словно не веря тому, что услышал.
- Ну… а кому же ещё? – искренне удивился Димка. – Расик… я прочитаю?
- Сейчас… подожди! Я сяду с тобой… – Расим шагнул в ванную комнату, сдёрнул с крючка своё полотенце, так же, как Димка, крутанул его вокруг бёдер, и так же, как Димка, опустился – сел – рядом с Димой на пол. – Всё… читай! – нетерпеливо проговорил Расим, прижимаясь к Димкиному плечу плечом своим – глядя на монитор лежащего на коленях у Димки компа-наладонника.
Димка непроизвольно прикрыл ладонью святящийся монитор, вдруг подумав, что без какого-то предварительного – предваряющего – пояснения Расим может ничего не понять… хотя, что он, Димка, мог сейчас рассказать-поведать сидящему рядом Расику? Как однажды он шел через парк, утонувший в золоте листопада? Как в том парке ему, страстно влюблённому Димке, вдруг пришли в голову три ничего не значащих слова? Но ведь всё это было давно… любимый Расим сидел рядом, и Димке вдруг показалось, что всё это было не просто давно, а было совсем в другой жизни – тогда, когда он, безответно влюблённый Димка, о взаимной любви мог только мечтать, приспуская с себя трусы в постели – воображая Расика перед сном… «ничего пояснять я не буду» – неожиданно решил-подумал Димка, ощущая плечом своим тёплое плечо Расима – чувствуя, как близость парня рождает в его душе сладкую истому неутолимой любви.
 - Короче, Расик… такое стихотворение: 

пятое время года –
время любви Твоей!
осень ли – непогода,
лето ли – суховей,
или зима – морозы,
или весна – цветы, –
пятое время года –
это не дни, а Ты!     

Стихи не пишутся – случаются… они случаются так же, как случается внезапно сорвавшийся с неба майский ливень, как случается поваливший на землю ни с того ни с сего белыми хлопьями лёгкий пушистый снег, как случается внезапно улыбнувшаяся в небе радуга… стихи случаются – как случается в жизни первая любовь, – Димка хотел прочитать Расиму своё только что случившееся стихотворение по памяти, но, в последний момент подумав, что от волнения он может сбиться, прочитал, глядя на монитор… и пока он, Димка, читал, Расим, прижимаясь плечом к его плечу, тоже смотрел на монитор – скользил глазами вслед за чуть изменившимся  Д и м и н ы м  голосом по коротким, застывшим на мониторе строчкам.
- Маленькое стихотворение… да? – проговорил Димка, не отрывая взгляд от монитора… «конечно, никакое это не стихотворение – всего несколько строчек… несколько строчек, и… вполне возможно, что Расику оно совсем не понравилось» – подумал Димка, продолжая смотреть на монитор.
- Дима… а «ты» – это кто?– чуть слышно проговорил Расим, никак не реагируя на Димкин вопрос о размере стихотворения, или, точнее, о его объёме, потому как слово «размер» а поэзии имеет своё – совершенно другое, терминологическое – значение.
- Ты! – выдохнул Димка, отрывая взгляд свой от монитора; они посмотрели друг другу в глаза… ну, почему, почему каждый раз, когда они смотрят в глаза друг друга, у него, у Димки, сердце замирает от мгновенно вспыхивающей, жаром полыхающей нежности, так что иной раз на миг перехватывает дыхание?! Вот как сейчас… «пятое время годы – это не дни, а Ты!» – мысленно повторил-произнёс Димка, глядя Расиму в глаза.
- Я? – тихо переспросил Расим, словно он не расслышал Димин ответ… или расслышал, но не поверил… «я?» – проговорил Расик, словно желая этим коротким и совершенно конкретным вопросом ещё раз выяснить-уточнить, чтоб всё было наверняка.
- Ты! – так же коротко – односложно – повторил-отозвался Димка, уже предчувствуя, как он сейчас… здесь и сейчас зацелует любимого Расика до их взаимного изнеможения.
- А почему слово «ты» с большой буквы? – медленно проговорил Расим, не сводя своих глаз с глаз Димки.
- Потому что… – Димка почувствовал, как у него стремительно тяжелеет, напрягается, наливается сладкой горячей твёрдостью скрытый под полотенцем член. – Потому что, Расик… потому что ты – это Ты! – Димка игрой интонации точно расставил акценты, где в этих двух рядом стоящих местоимениях буква большая, а где буква маленькая.
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза, и взгляды эти говорили друг другу ничуть не меньше, чем самые прекрасные, самые искренние слова… теперь он, Димка, видел, что Расиму понравилось его короткое, но очень точно отражающее его, Димкины, чувства стихотворение, и значит… значит, он, Димка, совсем не напрасно проснулся среди ночи! И Расик проснулся… он тоже проснулся, и тоже… тоже проснулся не напрасно! «Расик…» – благодарно подумал Димка, ощущая, как чувство распирающей грудь нежности сливается с неодолимо растущим желанием, сладостно наполняющим низ живота, и этот пьянящий «коктейль» – эта смесь из нежности и желания, любви и благодарности – неудержимо разливается по всему телу музыкой нестерпимой, неодолимой страсти… обмотанный полотенцем вокруг бёдер, Димка сидел, согнув ноги в коленях, и полотенце обтягивало его бёдра, колени и ноги подобно юбке, так что член его под полотенцем виден не был, а между тем член у него, у Димки, уже стоял, дыбился несгибаемым колом – залупившийся член сладостно, конвульсивно вздрагивал, едва Димка, глядя на Расика, предвкушающе сжимал, сладострастно стискивал мышцы сладко зудящего ануса… «пятое время года – это не дни, а ты… ты, Расик… ты, и только ты!» – горячо, порывисто подумал Димка, неотрывно глядя Расиму в глаза.
- Дима… – тихо проговорил Расим, чувствуя, как у него стремительно тяжелеет, сладко напрягается, наливается горячей твёрдостью точно так же – как у Димки – скрытый под полотенцем член. – Поцелуй меня… – тихо выдохнул Расик, глядя на Димку своим потемневшим от страсти взглядом.
«Поцелуй меня» – выдохнул Расик, пятнадцатилетний школьник-девятиклассник, в два часа ночи сидящий на полу в залитой молочным светом ванной комнате на девятом этаже огромной гостиницы, обозначенной на карте Города-Героя одним из более чем трёх десятков совершенно одинаковых – неотличимых один от другого – значков-картинок… Расик произнёс – проговорил вслух эти простые и вместе с тем бесконечно значимые слова «поцелуй меня» –  в п е р в ы е  за всё это время, что они, Расим и Дима, неуёмно любили друг друга в своём двуместном гостиничном номере, – вообще-то, Димке об этом совершенно не нужно было говорить: он готов был целовать Расима всё время, утром и вечером, днём и ночью, потому что это было офигенно приятно – целовать любимого Расика, и Димка делал это всё время, едва они оказывались наедине в своей гостиничном номере… но теперь Расим, опережая Димкин порыв, попросил об этом сам, и в словах этих – «поцелуй меня» – Димка влюблённым сердцем отчётливо уловил, ощутил-почувствовал что-то более важное, чем просто порывистое, вполне естественное для всякого нормального пацана чувственное желание, – «поцелуй меня» – чуть слышно проговорил Расик, глядя в глаза обожаемому –  л ю б и м о м у  –  Д и м е…  а что – разве он, Расик, всем своим искренним сердцем в него, в самого лучшего  д р у г а,  не был влюблен? Amitie amoureuse, как говорят французы…
В ванной комнате горел яркий молочный свет… отложив в сторону комп-наладонник, повернувшись корпусом к Расиму, Димка медленно приблизил свои губы к ждущим губам точно так же повернувшегося Расима, – «поцелуй меня»… разве это было не счастье? И что им было с того, что где-то – за тёмным ночным окном – стояла промозглая осень, и ветер срывал с деревьев последние листья, и дождь, барабаня неровной дробью, стучал в окно… что им, двум на полу сидящим мальчикам, было до всего этого, если в их юных, любовью наполненных душах шумела ликующая весна! Жарким упругим кольцом жаждущих губ Димка накрыл, обхватил горячие, податливо сладкие губы Расима, – страстно и нежно целуя сидящего рядом Расима взасос, Димка рукой скользнул парню под полотенце… пятое время года – время счастливой любви, – рука Димки наткнулась на твёрдо торчащий, огнём полыхающий Расиков член, и Расим, почувствовав, как ладонь  Д и м ы  горячо и страстно обхватила, обжала его распираемый сладостью пипис, невольно раздвинул колени, одновременно с этим двигая, чуть подавая бёдра вперёд – открывая доступ к туго стиснутому пацанячему входику… на тот случай, если Димка захочет потрогать, поласкать пальцами  т а м;  какое-то время Димка сосал Расика в губы, медленно двигая на его члене крайнюю плоть; головка члена у парня от накатившего возбуждения сделалась клейкой, и крайняя плоть сворачивалась под Димкиной ладонью влажно-липким колечком-рубчиком, отчего мышцы ануса у Расима уже полыхали огнём неистребимого мальчишеского желания… так же, как  Д и м а,  Расим ответно скользнул нетерпеливой рукой под юбочку-полотенце к Димке – обхватил, сжимая в кулаке, напряженный, горячий, клейко залупившийся пипис любимого  Д и м ы…
Страсть бывает неистовой, торопливой, быстрой, все сметающей на своём пути, а бывает медленной – упоительно медленной… это было adagio sostenuto: медленно, словно певуче, они ласкали друг другу напряженно торчащие члены, смещая вверх-вниз на стволах крайнюю плоть, – это был сладостный кайф a due corde – упоительная мелодия, звучавшая на двух несгибаемо твёрдых мальчишеских  с т р у н а х…  наконец, оторвавшись от губ Расима, Димка какое-то время молча смотрел на Расима, затем чуть слышно выдохнул – прошептал-проговорил:
- Расик… я люблю тебя… Расик… поцелуй меня!
Словно сладостным эхом вернулись к Расиму его же, Расимовы, слова… «поцелуй меня» – горячо произнёс Димка, глядя в глаза Расиму потемневшим от сладкой любви взглядом, и Расик – любимый и любящий Расик – тут же, порывисто приблизив лицо к лицу  Д и м ы,  накрыл Димкины губы своими… он, Расик, страстно вобрал горячие  Д и м и н ы  губы в свой жаром пылающий жаждущий рот, по-мальчишески страстно всосался в Димкины губы, чувствуя, как юное неизбывное наслаждение переполняет всё его тело, – Расим засосал Димку в губы, и в тот же миг он, Расим, почувствовал, как пальцы  Д и м и н о й  ладони, соскользнув с его члена, коснулись мошонки: какое-то время Димка ласкал, нежно теребил пальцами Расиков мешочек, катая, щупая-лаская по-взрослому крупные яйца пятнадцатилетнего парня-девятиклассника… затем пальцы  Д и м ы  скользнули по промежности сидящего Расима – медленно продвинулись между разведённых в стороны ног, и Расим ощутил-почувствовал, как тёплой подушечкой пальца  Д и м а  нежно коснулся его, Расимова, ануса, – вжимаясь в колечко сомкнутых мышц сфинктера, палец Димкин заскользил круговыми движениями по туго стиснутому входику… млея от кайфа – не отрывая рот от  Д и м и н ы х  губ, Расим тотчас проделал то же самое: пальцы его руки непроизвольно скользнули по промежности  Д и м и н о й,  и Димка, сидящий с раздвинутыми ногами, ощутил-почувствовал, как подушечка пальца Расика нежно коснулась ануса его… в кайф было, слившись губами в страстном засосе, ласкать друг другу напряженные горячие члены, но ещё кайфовей – ещё приятней! – было, всосавшись губами в губы, одновременно с этим ласкать друг другу сладко зудящие пацанячие анусы… Расик сосал в губы классно, – Расик сосал Димкины губы страстно и горячо, и Димке хотелось длить и длить – бесконечно длить! – этот сладостный миг упоения  п я т ы м  в р е м е н е м  г о д а…
Наконец, оторвав свой рот от Димкиных губ, Расим перевёл дыхание, – глядя ликующим взглядом в глаза  л ю б и м о г о  Д и м ы,  он, Расик, нетерпеливо прошептал:
- Дим… пойдём на кровать… пойдём?
- Расик, ты хочешь? – выдохнул Димка, в порыве страсти благодарно облизывая – обводя по контуру – кончиком языка мокрые губы любимого Расика… вопрос был заведомо риторическим и потому совершенно ненужным, пустым: они оба уже нестерпимо хотели, оба страстно, неодолимо желали, и не было никаких препятствий на их пути, но Димке вдруг захотелось, чтоб Расик – любимый им Расик – сейчас, в эту последнюю ночь их счастливого проживания в номере гостиницы, сказал «хочу»… как будто он, возлюбленный Расик, мог сказать сейчас «не хочу»!
- Да! – не скрывая своего желания, горячо выдохнул Расим, солнечно улыбнувшись Димке –  л ю б и м о м у  Д и м е…  всё тело его пылало набухшим – нестерпимо сладостным – желанием!
- Расик, я люблю тебя… – прошептал Димка, целуя Расима в пипку носа.
- Дима… я тоже… я тоже люблю тебя! Пойдём… – Расим, в порыве давно назревавших чувств невольно – непроизвольно! – проговорив «я тоже… я тоже люблю тебя!», порывисто прижался горячей щекой к горячей щеке любимого Димы.
Он, Расик,  с к а з а л…  сказал  э т о…  сказал это  в с л у х  – проговорил-произнёс «люблю тебя», и Димка, ощущая жар прижавшейся к его щеке щеки Расима, замер, почувствовав, как сердце его полыхнуло огнём накатившего счастья… разве это было не счастье – не самое главное счастье в жизни? Он, Расик, сказал… он сказал это, сказал! Разве не это есть счастье для всякого любящего – услышать  т а к и е  слова от возлюбленного? «Расик…» – подумал Димка, закрыв глаза, – Расик, который… который все эти дни, отдаваясь взаимной любви, упорно – сознательно! – избегал слова «любовь»… который искренне верил-считал, что у них, двух парней-пацанов, не любовь, а самая лучшая в мире дружба – настоящая дружба… который, подчиняя свои представления о любви бытующим стереотипам, искренне думал-полагал, что любовь –  л ю б о в ь  – бывает только в формате «парень-девчонка», «мужчина-женщина»… он, этот искренний в мыслях, в словах и поступках Расик, сказал ему, всем сердцем влюблённому Димке: «я тоже… тоже люблю тебя!»…разве это было не счастье?!
- Расик, скажи еще раз… – тихо проговорил Димка, не отрывая своей щеки от щеки Расима.
- Что? – прошептал Расим, то ли не поняв Димкиной просьбы, то ли осмысливая – осознавая – слова, невольно сорвавшиеся с его губ в порыве неодолимого желания слиться с  Д и м о й  в одно неразделимое целое.
- То, что ты только что… только что мне сказал… скажи ещё раз! – Димка, оторвав лицо своё от лица Расима, посмотрел парню в глаза.
Лишь секунду они смотрели друг другу в глаза… почему он, Расим, считал, что у них, у двух парней-пацанов, не может быть настоящей любви? «Парень-девчонка», «парень-парень» – это всего лишь сексуальные ориентации, если это по жизни… или же это просто сексуальные практики, не имеющие к подлинной ориентации никакого отношения, – это всего лишь форматы, предпочитаемые-желаемые либо вынужденные, обусловленные самыми разными ситуациями… всего лишь форматы, к настоящей любви не имеющие никакого отношения! Ну, например… немало парней, по жизни ориентированных на пол противоположный, при отсутствии девчонок с успехом практикуют однополые контакты, – такое нередко случается в армии, повсеместно распространено в тюрьмах, широко бытует в сугубо мальчишеских учебных заведениях… ну, и при чём здесь  л ю б о в ь,  если всё это происходит по причине отсутствия пола противоположного? Это – секс, всего лишь секс: сексуальное удовольствие, наслаждение, сексуальное удовлетворение, но никак не любовь, – просто формат «парень-парень», и не более того. А бывает наоборот: испытывая никому не видимое тяготение к однополым контактам, парни при этом женятся, заводят детей, живут всем понятной семейной жизнью… и тогда однополое тяготение у таких – как и положено, женившихся – парней либо вытесняется форматом «мужчина-женщина», становится несущественным, либо у них, у женатых парней, начинается двойная – видимая и невидимая – сексуальная жизнь… такие ситуации тоже нередки, и обусловлены они, такие ситуации, необходимостью социализации в обществе, они продиктованы необходимостью внешнего, то есть всем видимого, соответствия бытующим в обществе представлениям о «правильном» и «неправильном» сексуальном тяготении, – такие ситуации характерно для тех, как правило, несвободных либо тоталитарных стран, где отношение к однополым проявлениям мало чем отличается от того отношения, какое было в диком средневековье… и снова – при чём здесь  л ю б о в ь  такого женатого парня к своей жене? Выбор любого формата – хоть «парень-девчонка», хоть «парень-парень» – это еще не всегда любовь, и глупо увязывать чувство любви исключительно с каким-то одним форматом – глупо думать, что подлинная любовь возможна только в формате «парень-девчонка», только между мужчиной и женщиной, то есть возможна лишь при «правильном» тяготении одного человека к другому… разве дело в форматах, а не в чувствах? Разве любовь – горячая, распирающая душу, рвущаяся из сердца  л ю б о в ь!  – не выше форматов? «Я люблю тебя, Дима!» – подумал Расим, глядя  любимому  Д и м е  в глаза, и лицо Расима, вспыхнув радостью, тотчас озарилось солнечной улыбкой.
- Я люблю тебя, Дима…
- Я люблю тебя, Расик… – словно эхо, повторил Димка… он порывисто прижался губами к губам Расима – начал страстно, горячо целовать Расима в губы, в щеки, в лучисто жмурящиеся глаза, в пипку носа. – Я люблю тебя, Расик… любою… люблю… – Он, упоённый счастьем Димка, говорил это Расику каждый день – каждый день признавался Расиму в своей любви, а Расим ему, Димке, признался в любви только сейчас, и Димка, словно не веря в то, что он только что от Расима услышал, желая вслушиваться в слова Расима снова и снова, тут же проговорил: – Расик, ещё… ещё раз скажи!
- Дим, ну чего ты… как словно ты маленький, – засмеялся Расим, с обожанием глядя Димке в глаза.
- Расик, я маленький… я хочу… хочу ещё раз услышать… скажи! – отозвался Димка, глядя в глаза Расиму шумящим от счастья взглядом.
- Ты что – мне не веришь? – вновь засмеялся Расим, подумав о том, что это же… это же так очевидно, так просто и сладко, так неоспоримо естественно – им, двум парням, любить друг друга! Как он, Расим, не понимал всего этого раньше?
- Верю! И всё равно… всё равно, Расик… скажи ещё раз! – прошептал Димка, сжимая под полотенцем горячий, возбуждённо торчащий Расимов пипис.
- Я люблю тебя, Дима! – выдохнул Расик; он точно так же сжал, страстно стиснул пипис любимого  Д и м ы…  он, любящий Расик, хотел во всём походить на того, кого он любил!
Какое-то время они целовались… точнее, не целовались – не в засос целовались, а, смеясь, шутили-дурачились… как словно маленькие! Полотенца были размотаны, и теперь они, Расик и Димка, на них просто сидели в залитой молочным светом ванной комнате, – шутя и дурачась – склоняясь один над другим, они ласкали губами друг другу пиписы, сосали багровые, сочно пламенеющие головки, ласкали губами один у другого потемневшие, возбуждённо набухшие соски, и Расик – так же, как  Д и м а! – целовал Димку в глаза, в щеки, в губы…
- Я люблю тебя… – шептал Димка, шестнадцатилетний десятиклассник, млея от счастья, от сладкого зуда в мышцах ануса, от распирающей сердце нежности…
- Это я, Дима… я люблю тебя! – смеялся в ответ Расим, пятнадцатилетний девятиклассник, млея от счастья, от нежности, от полыхающего огнём сладостного зуда в мышцах ануса…
- Я всё равно люблю тебя больше! – смеялся Димка, склоняясь над членом Расима – теребя губами багрянцем налитую головку Расикова пиписа.
- Ни фига, Дима… я тебя больше люблю! – шептал счастливый Расим, склоняясь над членом Димки – лаская губами пламенеющую багрянцем головку Димкиного пиписа.
Было уже почти три часа ночи, и в окно по-прежнему, налетая порывами, бил-барабанил дождь… за окном была осень, а в одном из гостиничных номеров было  п я т о е  в р е м я  г о д а,  – два обнаженных парня, смеясь и дурачась, толкаясь, лаская друг друга, целуя один одного куда попало, сидели на полотенцах на полу в залитой ярким молочным светом ванной комнате, и… они, Димка и Расик, были счастливы! «Мерзость»? «Грех»? «Извращение»? А вот хуй вам, нестриженые козлы, ненавидящие любовь – не сегодня сумевшие подменить сладость и трепет живой любви приносящим вам прибыль коммерческим суррогатом! Хуй вам, небритые девочки…
- Расик… неси вазелин! – проговорил – жарко выдохнул – Димка, пальцем буравя Расиму стиснутый входик.
- Здесь? – отозвался Расим, и в его голосе не было ни малейшего удивления… он только спросил-уточнил: «здесь?»
- Здесь! – коротко проговорил Димка, вдруг подумав, что здесь – именно здесь, где Расим  впервые сказал ему, Димке, «я люблю тебя» – они будут любить друг друга, сливаясь в одно нерасторжимое целое. – Полотенца расстелем…
- Ага, Дим… я мигом! – отозвался Расим, упруго вставая на ноги… пламенеющий факелом член, словно толстый ствол пушки-зенитки, взметнулся вверх над кустиком черных – густых, шелковистых – волос, обрамляющих крупный Расиков член у самого-самого основания… он, Расик, был строен, был элегантно тонок, и вместе с тем в его теле не было никакой субтильности… яйца, как два ядра, оттягивали мошонку книзу, и Димка, снизу вверх вожделённо глядя на вставшего перед ним в полный рост парня, почувствовал, как от страсти-любви у него предвкушающе сладко задёргались мышцы зудящего сфинктера…
Расим, повернувшись задом – чуть колыхнув, дрогнув упругими, по-мальчишески сочными, небольшими, скульптурно округлыми ягодицами, вышел из ванной за вазелином, и Димка, изнемогая от нежности и желания, тут же, не медля, расстелил-разложил на полу их два банных махровых полотенца… ах, как классно всё получилось! И приснившийся сон, и вдруг невесть откуда возникшие, зашумевшие в голове слова, начавшие выстраиваться в осмысленные фразы… и то, что он, Димка встал – что вдруг почувствовал неодолимое желание эти слова остановить, удержать, не дать им исчезнуть в ночи… и то, что проснувшийся Расик встал тоже – что он появился в ванной за ним, за Димкой, вслед… и получившееся стихотворение, которое Расику явно понравилось… и это порывистое признание Расика – его искреннее признание в любви… всё сложилось в последнюю ночь как нельзя лучше! Димка подумал, что эта ночь – ночь их совместного проживания – последняя… но ночь ещё не закончилась! И у них ещё будет утро… ещё будет, будет море кайфа! Главное… самое главное то, что они любят друг друга – любят взаимно! Димка, любящий и любимый, счастливый и радостный, лёг на спину лицом к двери, широко разведя-раздвинув в стороны согнутые в коленях ноги – предвкушающе стискивая, сжимая в кулаке напряженно гудящий несгибаемый член… сейчас он, Димка, поднимет ноги, и Расик… любимый Расик сольётся с ним, с Димкой, в неразделимое целое! Или – он, Димка, первым войдёт в Расима, нерасторжимо сливаясь одно целое с ним, с любимым Расиком… какая разница им, двум влюблённым друг в друга парням, кто в кого вставит первым, если у них на двоих любовь одна!
- Расик, люби меня… – выдохнул Димка, едва Расим, солнечно улыбаясь, возник-появился в дверном проёме с практически плоским – почти что сплюснутым – тюбиком вазелина. – Люби меня, Расик… люби меня так, как ты хочешь… я, Расик… я – твой!
-Дима, я тоже… я тоже твой! – выдохнул Расик, опускаясь рядом с Димкой на колени…
В эту последнюю ночь своего совместного – счастливого – проживания в номере гостиницы они уже больше не уснули, решив, что выспаться они смогут в самолёте за пять часов беспосадочного полёта… да и глупо – непростительно глупо – было бы спать в последнюю ночь! Ну, то есть, сначала они любили страстно и жарко друг друга на полу – на расстеленных рядом махровых полотенцах… потом любили они друг друга в ванне – под струями льющей сверху воды… потом, когда, шаля и дурачась, они насухо вытерли друг друга и, не включая в номере свет, вновь улеглись в постель, времени на сон уже практически не оставалось… то есть, можно было б, конечно, забыться коротким сном, ничуть не заботясь о том, что они могут проспать, потому как проспать они, Расик и Димка, не могли в принципе – звероподобное революционное танго в будильнике Димкиного телефона, начинавшееся сакральным словом «вставай», способно было с лёгкостью разбудить не только их, а даже глухих за стенкой, но Расик сказал:
- Дим, давай спать не будем совсем… давай? – и Димка, обнимая любимого Расика – прижимая его к себе, отозвался в ответ:
- Давай… я, Расик, как ты!
Спать им действительно не хотелось – сна у обоих не было ни в одном глазу, и они… всё оставшееся до подъёма время то разговаривали, то целовались, то обнимались, лаская друг друга, и снова – говорили, говорили, говорили… не могли наговориться! Cum res unimum occupavere verba ambient – слова приходят, если предмет наполняет душу… разве не так? На исходе последней ночи своего совместного проживания в гостинице они любили друг друга con lanezza – любили con morbidezza, но эта тихая кроткая нежность на исходе последней их ночи была не менее чувственна и упоительна, чем любовь con tutta forza! Они любили друг друга… и что им было с того, что в ночи за окном была осень? За окном была осень, и уже подступала, дышала ей в спину зима: ветер рвал с деревьев последние листья… мракобесы стучали копытами… уголовники правили бал… кто-то где-то кого-то насиловал – и козлы потирали руки: в мире, лишенном любви, всегда можно утешить слабого или несчастного по прейскуранту… много чего было там, за окном! Дождь холодный стучал, барабанил в окно, то затихая, то снова усиливаясь, но Димка и Расик его не слышали – в их юных, никем и ничем не растленных душах звучала музыка первой любви, – неутолимо лаская друг друга, они решали-планировали, где и как они будут встречаться, когда вернутся домой… собственно, всю вторую половину дня у Димки дома никого не бывало – родители Димкины были на работе, и потому Расик после школы мог приходить к нему, к Димке, в гости; конечно, такого уже не будет – чтоб, просыпаясь утром в одной постели, говорить друг другу «доброе утро»… ну, и что? А просто видеть Расика у себя дома – разве это был не кайф? И вовсе необязательно трахаться – каждый раз вставлять один в одного пиписы…
- Вовсе не обязательно, – проговорил Димка, целуя Расима в губы.
- Ага, это сейчас ты так говоришь… а сам, блин, всё время хочешь! – засмеялся Расим, прижимаясь к Димке.
- Ну, хочу… а я что – виноват, что хочу? – парировал Димка. – Я ж хочу не вообще – не абы с кем, а хочу я, Расик, только с тобой… разве это плохо?
- Не знаю… – Расим, говоря «не знаю», прижался губами к Димкиной щеке – поцеловал Димку в щеку.
- Как, блин, «не знаю»? – отозвался Димка, изображая голосом своё максимальное возмущение. – Расик, ты что – не любишь меня?
- Я не про нас… я вообще! – хмыкнул Расим. – Вообще… почему все считают, что это плохо? Ну, когда парень с парнем… как мы с тобой!
- Ну, во-первых, не все так считают… мы ж с тобой так не считаем! – улыбнулся Димка, теребя пальцами полунапряженный – упруго-мягкий, как сарделька – Расиков пипис. – Мы с тобой так не считаем, и это – для нас с тобой! – самое главное… это во-первых. Во-вторых: кто-то лишь делает вид, что считает, что это плохо, а на самом деле… на самом деле вовсе так не считает! Говорить – для отвода глаз – можно всё, что угодно! И я думаю… – Димка подумал про себя самого, – что таких «считающих» очень даже немало!
- Как мы с тобой! – засмеялся Расим. – Сами делаем вид, что это плохо, а сами…
- Вот именно! Не все ж могут открыто признаться в том, что считается нехорошим! – слово «считается» Димка выделил голосом – произнёс чуть насмешливо, даже пренебрежительно. – И потом… ты сказал «вообще», а «вообще» никакого нет… «вообще» – это фикция! Потому что есть мы – есть любовь, как у нас. И есть… – Димка вдруг вспомнил про тех двух гопников, что зазывали – настойчиво звали – Расима в свой номер, – есть голый секс… ну, то есть, одна лишь физиология – секс без нежности, без любви, и тогда бывает насилие: кто-то кого-то насилует, принуждает… как можно сваливать всё в одну кучу – и любовь, и насилие? Скажем, мужчины насилуют женщин… и что – нужно теперь запретить и разнополую любовь, и разнополый секс? Это же глупо… и глупо, и нелогично! Точно так же, Расик, с любовью, когда любят друг друга парни… запрещать им любить друг друга лишь потому, что бывает, помимо любви, ещё и насилие? Глупо! Вот мы с тобой… разве, Расик, это не кайф – любить друг друга? Кайф… офигенный кайф! Ну, и на фиг мы будем думать о том, что  в о о б щ е  это вроде как плохо, если мы с тобой оба знаем, что нам – лично нам! – это очень даже прекрасно… тот, кто не только вслух говорит, а верит и в самом деле думает, что это плохо  в о о б щ е,  тот просто глуп! Потому как здесь нет – и не может быть – никакого «вообще»! Вот… я, Расик, думаю так!
- Ну, хорошо… но ведь есть же… всё равно есть  о б щ е е  мнение про то, что такая любовь – это плохо, – Расим, говоря это, живо вспомнил, как он отталкивал  Д и м у  в первую ночь, как он не хотел, как боялся… блин, какой он, Расим, был глупый! А всё потому, что он исходил из  о б щ е г о  мнения, что это плохо, что так нельзя… он думал об этом так, как думать об этом нужно, как думать об этом принято! – Откуда тогда это  о б щ е е  отношение к сексу между парнями? Мы с тобой знаем, что это кайф, но… мы ведь тоже не можем не считаться с  о б щ и м  мнением, что это плохо. Правильно?
- Правильно, – хмыкнул Димка. – Но ведь  о б щ е е  мнение не упало с неба – его нужно было сформулировать, распространить, внедрить в сознание большинства не умеющих самостоятельно думать людей, чтобы это чьё-то частное мнение стало восприниматься как мнение  о б щ е е…  и тогда возникает вопрос: кому было выгодно превращать такую любовь, как у нас с тобой, во что-то постыдное, нехорошее, преступное? А ведь кому-то же это было нужно – кому-то всё это было очень выгодно! Есть такой принцип: разделяй и властвуй… вот и разделили любовь – на «правильную» и «неправильную»! Не сегодня разделили – давно… но это и ныне кому-то выгодно: опираясь на это нелепое, но укоренившее в сознании большинства и потому как бы  о б щ е е  мнение, можно кого-то любовью такой шантажировать, кого-то можно прессинговать, загонять в угол, разводить на бабки… или, шантажируя этой любовью, можно кого-то насиловать, принуждать к сексу, получая при этом вполне объяснимое – закономерное – удовольствие… разделяй и властвуй, – повторил Димка. – А любовь не делится – она или есть, или её нет… да?
Beatae plane aures, quae non vocem foris sonantem, sed intus auscultant veritatem docentem! Какое-то время они молчали – молча лежали, прижавшись друг к другу, – Димка, лаская ладонью тёплую, сочную – сочно-упругую – попу Расима, думал о том, как стремительно пролетели десять дней… десять самых счастливых дней в его жизни! И это только начало… за окном была осень – в окно барабанил холодный дождь, – лаская ладонью упруго-сочную тёплую попу  Д и м ы,  Расик думал о том, что  Д и м а  – самый лучший и самый умный, самый нежный и самый красивый… самый любимый и дорогой для него, для Расика, человек на свете! А ведь он, Расим, по собственному незнанию, по недомыслию едва не разминулся со своей любовью – тогда, в первую ночь… и всё потому, что кто-то где-то когда-то решил-предписал,  ч т о  нужно считать хорошим, а  ч т о  считать нужно плохим…  о б щ е е  мнение… какая всё это фигня – по сравнению с тем, что он, познавший любовь Расим, испытывал-чувствовал!
- Дим, скажи… ты меня правда любишь? – нарушая молчание, тихо проговорил – прошептал – Расим, словно в этом могли быть какие-то сомнения.
- А ты? – отозвался Димка… более нелепого вопроса он, Димка, не мог себе даже представить!
- Я? – Расим засмеялся; он ткнулся губами в Димкину щеку… и тут же, движимый чувством первой юной любви, накрыл губы  Д и м ы  губами своими – страстно и жарко он засосал любимого  Д и м у  в губы… разве это был не ответ? «И, когда вам скажут: "противоестественно", – вы только посмотрите на сказавшего слепца и проходите мимо, не уподобляясь тем воробьям, что разлетаются от огородного пугала»…
Они целовались и говорили, говорили и целовались… они шептали друг другу всякие нужные и вроде совсем пустые, совсем ненужные, но всё равно очень нужные слова… они смеялись, боролись, дурачились в темноте и при свете… и целовались – целовались снова и снова… ёлы-палы, как это всё было классно! Перед самым подъёмом они ещё раз любили друг друга – сначала губами… они любили губами друг друга одновременно, – лёжа «валетом», они с упоением, с жаркой страстью сосали один у другого юные горячие пиписы, нежно ласкали губами невидимо багровеющие в темноте сочные головки… потом Расик лёг на живот, и Димка вдавился в Расима всем телом – вдавился в любимого Расика членом, лобком, живом, грудью, – целуя Расима в затылок, Димка кончил Расиму в попу… и – содрогаясь от кайфа, в попу  Д и м е  кончил Расим, – ночь, пролетев, подошла к концу… было утро.
Они, Расик и Димка, вместе – как всегда! – сходили в душ… быстро оделись… быстро собрали сумки… всё! Расик собрал свою сумку первым, – глядя, как  Д и м а  пакует сумку свою, Расим сел на застеленную кровать… на ту самую кровать, на которой они с упоением протрахались утром-вечером восемь счастливых дней-ночей.
Позвонила Зоя Альбертовна – позвонила, чтобы напомнить, что сбор всей группы внизу через десять минут, – она, Зебра, звонила всем… ну, то есть, звонила в каждый номер.
- Да, Зоя Альбертовна… да, мы уже готовы… да, через минуту! – деловым голосом проговорил Димка, одной рукой держа телефон у щеки, а другой рукой застёгивая на своей сумке «молнию».
Расик окинул взглядом номер… всё в номере стало за десять дней значимым, стало родным – как будто он, Расик, прожил здесь не десять дней, а всю свою жизнь!
- Ну… пойдём? – Димка, застегнув сумку – пряча в карман телефон, вопросительно посмотрел на сидящего на кровати Расима.
- Надо присесть на дорогу… – проговорил Расим, глядя на  Д и м у  снизу вверх серьёзным и вместе словно потерянным – по-детски беспомощным – взглядом.
- Точно! – Димка, перешагнув через сумку, послушно сел на кровать рядом с Расимом. – Есть вроде такая примета: надо присесть на дорогу… – Димка, обняв Расима за плечи, прижал его крепко-крепко к себе… крепко-крепко прижал – словно он, Димка, хотел таким образом заглушить в себе сосущее душу ощущение, что всё у них кончилось… ничего ведь не кончилось! Ничего ведь у них не кончилось! Они вернутся домой – они будут общаться в школе, Расик будет после уроков приходить к нему, к Димке, в гости – они будут любить друг друга… всё у них только начинается! И всё равно… всё равно на душе у Димки было муторно. И у Расика на душе было муторно – он, Димка, это видел-чувствовал. – Расик… пойдём? – проговорил Димка, через силу улыбаясь – толкая Расима плечом в плечо.
- Я не хочу уезжать… – едва слышно произнёс Расим, не глядя на Димку… «я не хочу уезжать» – прошептал Расим, и в его голосе Димка услышал беспомощное отчаяние… а что он, Димка, мог сделать? Он мог сделать для Расика всё, что угодно! Он мог защитить любимого Расика, если б ему потребовалась защита, он мог помочь ему, Расику, если б ему нужна была помощь, он мог спасти любимого Расика от опасности, если б ему угрожала опасность… он, Димка, не мог сделать лишь одного – ни для Расима, ни для себя он не мог удержать, остановить, повернуть вспять время, – «я не хочу уезжать» – сказал Расик…
- Думаешь, я хочу? – отозвался Димка; он, Димка, всё время делал так, чтобы Расим не смотрел на него как на старшего – чтоб во всём они были равными, но бывают такие моменты, когда кто-то должен быть старшим… кто-то должен быть старшим! – Расик, пойдём… пойдём! – Димка, говоря это, решительно встал с кровати. – А то, блин, опоздаем, и… Зебра нам вставит! – через силу засмеялся Димка, подавая Расиму руку – поднимая Расика вслед за собой…
В лифте никого не было, и Димка, едва за ними закрылись двери, тут же, выпустив из рук сумку, порывисто притянул Расима к себе – крепко прижал его к себе… столько много хотелось сказать, а у них были считанные секунды, – глядя Расиму в глаза, Димка выдохнул-прошептал:
- Расик… все эти дни… все эти десять дней я был самым счастливым человеком! Расик… ты самый классный парень на свете – самый лучший пацан на земле! Я люблю тебя, Расик… люблю!
- Я тоже… я тоже люблю тебя, Дима! – успел ответить Расим, прежде чем лифт, опускавший их вниз, замер – застыл-остановился.
Вот, собственно, и всё… когда они вышли из кабины лифта, держа в руках дорожные сумки, половина группы уже была в холле, и Расим тут же направился к стоящим чуть в стороне братьям-близнецам, а Димка, естественно, подошел к Серёге, Вовчику и Толику; у обоих парней – и у Расика, и у Димки – от бессонной ночи была лёгкая, едва заметная синева под глазами… впрочем, синева эта не маячила, не бросалась в глаза другим, так что никаких видимых свидетельств того, как провели последнюю ночь два обычных школьника в своём двуместном гостиничном номере, не было… да и быть не могло никаких свидетельств их отношений, их упоительной любви, – оба они – и Димка; и Расик – уже прекрасно осознавали, в каком мире они живут; через минуту в холле возникли, стреляя глазками, радостно щебечущие  л е н у с и к и,  то есть Ленчик, Светик и Маришка, – декорации снова менялись, и на  л е н у с и к о в  уже одно это действовало возбуждающе… потом появился кто-то ещё; последней, как всегда, вышла из лифта не изменившая себе девушка Петросян, – вся группа была в сборе, и Зоя Альбертовна в последний раз пересчитала всех по головам… через четыре часа в аэропорту начиналась регистрация на рейс.
Так закончилась – там же закончилась, где началась: в гулком холле гостиницы – эта, в общем-то, вполне житейская история… то есть, началась-и-закончилась  э т а  история – никем не замеченная история, произошедшая в одной из многочисленных гостиниц Города-Героя, где недолгое время в период осенних каникул проживала группа самых обычных школьников – парней и девчонок, –  э т а  история завершилась, и дальше… дальше можно уже не заглядывать – особенно тем, кто, не черствея душой, продолжает, как в детстве, верить, что у каждой истории непременно должен быть свой неизменный happy end, – тем, кому искренне хочется верить в неизбежное, не подлежащее никакому сомнению появление алых парусов, лучше на этом остановиться – не заглядывать, что будет дальше. Хотя…

POST HOS (CURRIEULUM VITAE). Жизнь – свеча на ветру: дунет ветер, и свеча погаснет, – «ветер, ветер – на всём белом свете» – не сегодня сказано у поэта; и ещё не сегодня сказано: «идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои»… часто ли думаем мы в юности – на пороге ждущей нас жизни, как легко мы все умираем? Ветер… неумолимый ветер обрывает жизни: дунет ветер – и свеча погаснет… и никогда – никогда-никогда! – не узнать, то ли это была судьба, то ли просто случилось стечение обстоятельств… Расим погибнет через тринадцать лет: автомобиль, которым он будет управлять, внезапно выйдет из повиновения и, на приличной скорости врезавшись в бетонное ограждение, в один миг превратится в груду искореженного, огнём полыхнувшего металла, – смерть Расима наступит мгновенно: он не успеет почувствовать ни боли, ни страха, ни беспомощного отчаяния, что порой возникает у людей на пороге их личного исчезновения в бесконечном безмолвии вечности… после трагической гибели Расима на земле останутся два самых близких ему человека: его молодая жена и симпатичный, совсем ещё маленький сын – трёхлетний Димка… и еще… еще – после гибели Расима в тоненькой папке с немногими, наиболее дорогими ему фотографиями останется когда-то вырванный из обычной школьной тетради чуть пожелтевший листок, на котором уже не детским, но еще и не взрослым, еще не устоявшимся – не Расимовым – почерком будет написано небольшое стихотворение, где, вопреки грамматическим правилам, местоимение «ты» будет написано с заглавной буквы…
Расим нелепо погибнет в дорожно-транспортном происшествии… и в тот самый момент, когда автомобиль спешащего домой Расима на большой скорости врежется в бетонное ограждение, в один миг превратившись в пылающий факел, далеко-далеко от этого дорожно-транспортного происшествия, совсем на другом краю земли, молодой сценарист-режиссёр по имени Дмитрий среди ночи проснётся без всякой на то причины – вдруг откроет глаза с ощущением непонятной, грудь сдавившей тоски, горячим комком подступившей к горлу… рядом, беспечно посапывая, будет спать симпатичный, изящно-стройный парень-мексиканец, – полоса лунного света, щедро льющегося из неплотно зашторенного окна, будет наискось падать на кровать, матово омывая скульптурно-красивую ненасытную попку юного мексиканца; какое-то время Дмитрий будет лежать неподвижно, пытаясь понять причину своей распирающей сердце тоски; затем, приподнявшись, он опустит ноги на мягкий ворсистый пол, – «what?» – услышит он за спиной голос проснувшегося парня-мексиканца; «nothing… sleep, please!» – не оборачиваясь, ответит Дмитрий; он встанет с кровати; подойдёт к окну, медленно отведёт, отдёрнет в сторону штору – и лунный свет щедро зальёт гостиничный номер, в котором он, молодой сценарист-режиссёр, будет недолгое время проживать, прилетев со своим получившим известность фильмом на Фестиваль Нового Искусства; бесконечное пространство, усыпанное ярко мерцающими кристаллами света далёких недостижимых планет, будет расстилаться без начала и без конца, и от внезапно острого ощущения этой плохо представляемой, непостижимой умом бесконечности, от сдавившей сердце непонятной тоски, от лунного света, залившего всё вокруг, Дмитрий почувствует, как глаза его влажно потеплеют, наполняясь неожиданно подступившими слезами, – бесконечное одиночество вдруг почувствует молодой сценарист-режиссёр по имени Дмитрий… парень-мексиканец неслышно встанет с кровати и, бесшумно ступая по мягкому ворсистому полу, бесшумно подойдет к стоящему у окна Дмитрию, вопрошающе страстно прижмётся к его обнаженному бедру своим крупным, горячим, упруго-мясистым членом; «what's happened?» – участливо спросит парень-мексиканец, тревожно заглядывая Дмитрию в глаза; «нет, ничего не случилось… – машинально отзовётся Дмитрий и тут же, осознавая, что парень, в лунном свете стоящий с ним рядом, ничего не понял, мягко поправит себя: – No, that’s all right», – он порывисто, благодарно прижмёт отзывчиво юное тело парня к себе, потому как ему на какой-то миг вдруг покажется-почудится, что кроме тела этого жарко прижавшегося к нему случайного парня его, одиноко стоящего перед звездной бездной, больше никто и ничто не связывает с земным существованием… а ещё через четверть часа молодой сценарист-режиссёр по имени Дмитрий, накануне прилетевший со своим получившим известность фильмом на Фестиваль Нового Искусства, ритмично двигая сильным, скульптурно красивым телом, в щедром свете стоящей в зените луны будет страстно, по-молодому мощно любить лежащего поперёк кровати парня-мексиканца, и любовь эта – мимолётная, но, как всегда, упоительная и, как всегда, благодарная – постепенно заглушит, выдавит из души Дмитрия непонятно откуда возникшее чувство тоски и запредельного одиночества, – «мне кажется, что люди совершенно не сознают истинной мощи любви, ибо, если бы они сознавали ее, они бы воздвигали ей величайшие храмы и алтари и приносили величайшие жертвы, а меж тем ничего подобного не делается, хотя все это следует делать в первую очередь. Ведь Эрот – самый человеколюбивый бог, он помогает людям и врачует недуги, исцеление от которых было бы для рода человеческого величайшим счастьем»… дома – на другом краю земли – молодого сценариста-режиссёра по имени Дмитрий будут ждать с его первой победой на Фестивале молодая жена и двухлетняя дочь…
Расик нелепо погибнет в дорожно-транспортном происшествии, но Димка, когда-то безумно любивший юного Расика, умевшего солнечно улыбаться, об этом никогда не узнает: судьба к тому времени напрочь разведёт их в разные стороны… или, может быть, их разведёт не судьба, а стечение обстоятельств? Потому как… кто из нас знает наверняка, от чего зависит неповторимость нашего пребывания на земле? Расим погибнет, едва ему исполнится двадцать восемь лет, а Димка проживёт долгую – непростую, но честную и по-своему счастливую – жизнь: он будет дважды женат, дважды станет отцом… и ещё в своей долгой жизни, выполняя долг мужа и долг отца, он будет страстно, по-мальчишески искренне, горячо и безоглядно любить молодых парней, – у Дмитрия будет немало самых разных связей: и случайных, мимолётно-эпизодических, и более-менее серьёзных, – он будет влюбляться и будет любим, но он никогда… никогда не забудет, как упоительно счастлив он был однажды сказочной осенью в пору своей неповторимой юности – тогда, когда было ему шестнадцать лет… жизнь любого из нас уносится – невозвратно убегает-утекает – в нехитром круговороте одних и тех же времён года: зеленеющая весна сменяется знойным летом, вслед за летом наступает золотая осень, на смену осени приходит белая зима… заметут всё метели – занесут-запорошат всё вокруг, но в положенный срок растают снега, и вот – снова ликует весна, снова где-то цветёт сакура… потом наступает лето… приходит осень… опять зима… tempus fugit: одно время года будет сменяться другим, – в жизни Дмитрия будут и золотые листопады, и пронзительно синеющие небеса – в жизни Дмитрия будет всё, и только   п я т о е  в р е м я  г о д а   в его,  Д и м и н о й,  жизни не случится больше никогда… и ещё… ещё – на протяжении всей его долгой жизни будет у него, у Дмитрия, одна пустяковая, никому непонятная, но вполне безобидная странность: выбирая себе пуловеры в супермаркетах самых разных стран, он будет всегда первым делом искать пуловеры нежно-желтого – солнечно-теплого – цвета…
-----------------------------------------------------