Пятое время года

Номера в гостинице, как это изначально и предполагалось, были двух и трехместные, и когда Зебра, она же Зоя Альбертовна – классная руководительница десятого класса, отмечая на листке со списком группы, кто с кем будет заселяться в один номер, первой из фамилий парней назвала фамилию Димона, а затем, сосредоточенно глядя на листок, что-то помечая и черкая по листку ручкой, вслед за фамилией Димона назвала фамилию Расима, сердце у Димки сладостно ёкнуло… это было то самое, на что он втайне рассчитывал – чего он страстно желал! Мысленно расцеловав Зебру за её  е д и н с т в е н н о  п р а в и л ь н о е  решение, Димон внешне спокойно посмотрел на стоящего рядом Расима, с трудом скрывая рвущееся из души ликование: десять дней… десять дней жить вместе – в одном номере… кайф!
Собственно, Димка и поехал-то из-за него – из-за Расима, потому как поначалу ехать он категорически не хотел, хотя мать на поездку деньги отстёгивала без разговоров; впрочем, группа и без Димки формировалась вяло – из их класса деньги сдали только шесть человек, и тогда Зоя Альбертовна, чтобы хоть как-то группу укомплектовать, то есть количество человек в группе довести до необходимого минимума; предложила поехать девятиклассникам, из девятого класса деньги сдали еще семеро, в том числе сдал деньги новенький – Расим, – Димка, узнав о том, что Расим едет, буквально на следующий день принёс Зое Михайловне необходимую на поездку сумму, пояснив, что он решил «не отрываться от родного коллектива»… понятно, что истинную причину, почему Димка вдруг решил ехать, никто – ни в классе, ни дома – не знал.
А истинная причина была в том, что Димка… истинная причина была вполне банальна – в том смысле, что ничего необычного в самой ситуации не было: в возрасте, в каком находился Димка, тяготение парней к парням случается довольно часто – с той разницей, что тяготение это в каждом конкретном случае имеет свою интенсивность, или, говоря иначе, свою глубину/продолжительность чувств; у кого-то такое тяготение трансформируется в обычную дружбу, напрочь лишенную каких-либо сексуальных контактов, что встречается сплошь и рядом, а у кого-то это же самое тяготение на пике бушующей гиперсексуальности переходит в полноценные сексуальные акты, что, впрочем, тоже не такая уж редкость – в подростковом или юношеском возрасте секс по целому ряду причин чаще бывает не разнополым, а именно однополым, причем сам по себе такой опыт ещё никаким образом не свидетельствует о какой-либо жестко детерминированной сексуальной ориентации, потому как та или иная сексуальная практика ещё не есть свидетельство сексуальной ориентации, и бывает… всякое бывает!
Бывает, что парень на гребне своей бушующей, ищущей выхода сексуальности полноценно трахается, кайфует в формате однополого секса с одноклассником или с другом, а потом это естественное, возрастом обусловленное тяготение вдруг слабеет, исчезает само по себе, и парень, взрослея, всецело переключается на девчонок – женится, растит детей… а бывает наоборот: первый секс у парня случается с девчонкой, и тяготеет он исключительно к женскому полу – полноценно трахается, кайфует с девчонками, а потом в силу каких-то непреднамеренных, случайно сложившихся обстоятельств однажды пробует секс с парнем – и вдруг открывает для себя, что секс с парнем его прикалывает намного сильнее… и такое бывает – тоже бывает! Или в армии парни трахаются между собой, с наслаждением шпилят друг друга в рот и в зад – кайфуют, не будучи голубыми: отслужив, они переключаются на девчонок – влюбляются, женятся… а бывает совсем по-другому: в душе невидимо тяготея к полу своему, парни женятся исключительно потому, что «так надо» – «так делают все», и начинается не шибко счастливая семейная жизнь… словом, и сексуальное тяготение, и сексуальная практика не всегда идентичны сексуальной ориентации, тем более в возрасте молодом – в возрасте подростковом, юношеском…
Так вот, что касается Димки… истинная причина была бы вполне банальна, если б не одно «но» – если б в душе Димки, ученика десятого класса, не бушевало пламя никому не видимого пожарища, причиной которого был Расим, парень из девятого класса; он появился в школе в начале учебного года – Димка впервые увидел его на перемене в школьном коридоре, и что-то в груди у Димки в то же мгновение тихо дрогнуло: Димка почувствовал невольно вспыхнувший интерес к стоящему у окна пацану и, еще не зная ни имени этого пацана, ни в каком классе он учится, с трудом удержал себя, чтоб, пройдя мимо, не оглянуться, – Димка втюрился в парня с первого взгляда… именно втюрился – по уши влюбился, втрескался, потому как уже на следующий день Димка не шел, а летел в школу с одной-единственной мыслью: он снова увидит этого появившегося в их школе пацана, узнает, как его имя, в каком классе он учится, где он живёт… словом, он узнает про него всё-всё! – так, в одночасье, стройный, хрупкий, но вовсе не субтильный Расим с живо блестящими глазами на симпатичном смуглом лице, сам о том не догадываясь, занял в душе десятиклассника Димки наиглавнейшее место, став предметом неотступных Димкиных мыслей, скрыто бушующих чувств, сладко томящих желаний, фантастических планов, мечтаний, грёз…
Узнал о новеньком Димка всё, что можно было узнать, довольно быстро: оказалось, что Расим попал в один класс с Саней, который хотя и был девятиклассником, но тусовался в компании старшеклассников – в одной компании с Димкой… и потекли, полетели-помчались, потянулись для Димки дни, с утра до вечера наполненные мыслями о Расиме! Это лишь кажется, что всё так просто, а на самом деле… на самом деле даже сойтись с Расимом – начать с ним по-дружески общаться, что могло бы стать началом сближения – оказалось делом почти невозможным: Димка учился в десятом классе, Расим был девятиклассником – они тусовались в школе и вне школы в разных возрастных компаниях, так что никаких точек соприкосновения у них практически не было, а подойти к пацану просто так, ни с того ни с сего обозначить своё стремление к общению – это, как казалось влюбленному Димке, было бы слишком очевидным свидетельством его, Димкиных, чувств, чего Димка никаким образом допустить не мог, потому как чувства, бушующие в его душе, не подлежали публичному обозрению в принципе – в классе Димка заигрывал с девчонками, считался ловеласом, бабником, и никто… ни в классе, ни в школе никто не догадывался, что, заигрывая с девчонками, симпатичный, весёлый, всегда остроумный Димка в глубине души был неравнодушен к парням – мечтал Димка о дружбе и сексе не с девчонками, а с парнями… впрочем, такое происходит тоже сплошь и рядом: к миру, где правит бал лицемерие, каждый приспосабливается по мере необходимости – кто как может, становясь при этом заложниками собственного лицемерия.
Словом, дни летели – текли-тянулись, а Димка, влюблённый в Расима – думавший о Расиме с утра до вечера, изнывал-томился, не зная, как подступиться к парню, чтоб это выглядело и естественно, и непринуждённо… на пути у Димки, тщательно прячущего свою любовь, неодолимой помехой стояла сама любовь! И Димка… неотступно думая о Расиме всё время, Димка мечтал-фантазировал, чтоб случилось что-нибудь такое… ну, например: чтоб Расим попал бы в какую-нибудь беду – и тогда бы он, Димка, его от беды бы уберёг… или: если б на Расима, угрожая его жизни, напал бы кто-нибудь – и тогда он, Димка, оказавшись рядом, Расима спас бы от неминуемой гибели… или: если бы они вдвоем оказались на необитаемом острове, и тогда… эти «если бы» множились, варьировались и, с обыденной точки зрения, были похожи на бред сумасшедшего: Димка, думая о Расиме, придумывал целые истории с неизменным хэппи-эндом в конце… но разве любовь, заполонившая каждый миг жизни, не встречаясь с любовью ответной – это не есть  у ж е  сумасшествие? С обыденной точки зрения… как бы не так! По вечерам – лежа в постели перед сном – Димка привычно приспускал с себя трусы, и мечты его о Расиме тут же наполнялись сладостно ноющим чувством сексуального наслаждения: с упоением мастурбируя, гоняя кулаком вверх-вниз, Димка представлял Расима… точнее, представлял он, в кулаке сжимая член, Расима и себя – как горячо отдаются они друг другу, как страстно они друг друга ласкают… у Димки было хорошо развито воображение – сочинения он писал без каких-либо затруднений, в один присест.
Так – в любовном угаре – пролетели для Димки два месяца… Зоя Альбертовна, или просто Зебра, как называли её за глаза ученики, с трудом собрала группу перед самыми каникулами; о том, что в числе прочих девятиклассников едет Расим, Димка узнал совершенно случайно, когда увидел, как на перемене Расим принёс Зебре деньги. «Ну, и сколько пацанов всего едет?» – стараясь, чтоб голос его звучал нейтрально, тут же поинтересовался Димка, едва Расим, отдав деньги, вышел из класса. Оказалось, что в общей сложности пацанов набралось семь человек: трое из десятого класса плюс четверо из класса девятого; причем, дальше Димка ничего не спросил, а Зебра сама добавила – зачем-то сказала-уточнила, что из девятого класса едут три брата-близнеца, уже сдавшие деньги, и еще этот новенький, который деньги только что сдал… Димка знал, что номера в гостинице предполагались двух и трёхместные – и потому дальше он просчитал почти мгновенно: из его десятого ехали Вовчик, Серёга и Толик – они корешились между собой, вместе ходили в бассейн, и потому наверняка они захотят заселиться тоже вместе, то есть в номер трехместный… братья-близнецы однозначно будут заселены Зеброй вместе… значит, Расим оставался один… а номера в гостинице предполагались трёх и двуместные… это был шанс! «Может, мне тоже поехать?» – проговорил Димка, как бы раздумывая. «Дима! Я целый месяц вас уговаривала… группа уже набралась! Конечно, если ты хочешь… – здесь Зебра, видимо, вспомнила, что она всё-таки, как-никак, Димкина классная руководительница, – если ты хочешь, то, конечно… но имей ввиду: завтра я иду в турагенство оформлять документы! Потому, если ты хочешь…»
Назавтра Димка принёс и деньги, и паспорт – потому как это был  ш а н с…  это был шанс сойтись, сблизиться с Расимом естественно – в силу сложившихся обстоятельств, то есть сойтись-сблизиться без каких-либо явно видимых Димкиных усилий, чтоб потом ни у кого ни в школе, ни вне школы не вызывало удивления, что он, Димка, тусуется с пацаном, не входящим в его, Димкину, компанию, – если всё сложится… если всё сложится-склеится так, как просчитал это Димка, они окажутся вместе по воле Зои Альбертовны, и не нужно будет… не нужно будет выручать Расима из какой-нибудь беды, не нужно будет спасать его от смертельной опасности, не нужно будет его, потерявшего сознание, выносить, прижимая к себе, из горящей школы – все эти сладостно упоительные, но мало что имеющие к реальной жизни мысли-фантазии, ежедневно крутившиеся в пылающем Димкином воображении, были, конечно же, несбыточны в плане своей реализации, в то время как воля Зои Альбертовны, точнее, её решение, кому с кем жить в гостинице – это будет не только реально, но это будет естественно, будет всем понятно… короче, это был не просто шанс – это был обалденный шанс! И Димка, сладостно предвкушая, как он окажется с Расимом вместе – вдвоём в одной комнате, снова и снова просчитывал один и тот же вариант: Вовчик, Серёга и Толик – в трехместном номере… братья-дебилы из класса девятого – в другом трехместном номере… и оставались они – для номера двуместного… логика в таком раскладе была железная, так что Зебра просто не могла не увидеть этот единственно правильный, во всех смыслах мотивированный вариант расселения – не могла Зебра сделать как-то по-другому! Не могла!
И – вопрос с расселением парней по комнатам Зоя Альбертовна решила так, как Димка рассчитывал, как он это предполагал… правильно решила этот вопрос! Дальше Димку уже ничто не волновало; не глядя на Расима и вместе с тем почти физически чувствуя его присутствие рядом, Димка мысленно сосредоточился на том моменте, когда они, он и Расим, останутся вдвоём… собственно, с той минуты, как Димка сдал на поезду деньги, он постоянно думал о том, как будет с Расимом знакомиться, – думал об этом в школе, стараясь увидеть Расима на перемене, думал после школы, потому что не думать об этом не мог, думал перед сном… особенно сладострастно о предстоящем знакомстве Димка думал перед сном, когда, представляя себя с Расимом наедине, он с упоением мастурбировал… теперь все эти сладко томящие мысли были позади, – Димка стоял в гостиничном холле, рядом стоял Расим, судьба в лице Зои Альбертовны распорядилась быть им вместе, и – до их совершенно естественного, непреднамеренного, неизбежного знакомства оставались буквально считанные минуты… сердце у Димки, внешне ничем не отличавшегося от остальных, невидимо билось от счастья, – на душе у Димки было и сладостно, и радостно, и вместе с тем чуточку неуверенно, как если б ему предстоял сейчас какой-то важный экзамен.
Говорят: любовь способна свернуть горы – и, наверное, это так… сколько раз спасал Димка Расима в своих мыслях-фантазиях от самых разных смертельных опасностей! Сколько раз он бросался ему на помощь, рискуя собственной жизнью! Сколько раз выручал его из беды! И не Димкина была вина, что на Расима никто не нападал, что никто Расиму не угрожал, что Расим, теряя сознание, не задыхался в горящей школе, не умирал под обломками взорванного террористами самолёта или поезда… случись что, и Димка ради Расима свернул бы горы – такова была сила его любви! И вместе с тем эта же самая любовь – уже не в грёзах-мечтаниях, а в реале – странным образом лишала Димку присущей ему непринуждённости, легкости в общении, делая его, неглупого, компанейского, в меру ироничного шестнадцатилетнего парня, почти беспомощным перед Расимом… было б куда проще, если б Димка, заселяясь с Расимом в одну комнату, хотел бы всего-навсего поиметь Расима сексуально, и не более того, – кто не хочет секса в пятнадцать-шестнадцать лет! В пятнадцать-шестнадцать лет – в случае умного проявления инициативы со стороны хотя бы кого-нибудь одного – секс двух парней в однополом формате является делом не просто реальным или возможным, а почти заурядным, в чём-то даже обыденным, если иметь в виду его невидимую, но совершенно объяснимую и потому вполне очевидную распространённость среди пацанов, в чьей крови начинают бушевать гормоны… словом, если б всё упиралось в секс, Димка особо не волновался бы – за десять дней совместного проживания у них  э т о  наверняка получилось бы! Но в том-то и дело, что Димка хотел не только секса – по уши влюблённый Димка хотел от Расима понимания, жаждал взаимных, не менее искренних чувств, и вот здесь-то – при таком непростом раскладе – вмиг всё делалось зыбко и непредсказуемо, порождая у Димки чувство неуверенности, несвойственной ему скованности… было и радостно, и сладостно, и вместе с тем было напряженно у Димки на душе – словно ему, влюблённому Димке, сейчас предстояло сдавать экзамен!
Наконец, все были Зеброй расфасованы – по номерам, кому с кем заселяться, и парни, и девчонки были распределены; и тут, когда стали получать ключи, оказалось, что номера находятся на разных этажах: вся группа в двух и трехместных номерах заселялась на этаже восьмом, сама Зоя Альбертовна селилась в одноместном номере на этаже седьмом, а у Димки с Расимом их двуместный номер оказался один-одинёшенек на этаже девятом, так что Димка, едва это выяснилось, тут же подумал, что даже в этом судьба ему явно благоприятствует, потому как такая пусть даже мизерная отдалённость от всех в какой-то мере невольно снижала частоту посещаемости со стороны одноклассников и одноклассниц, когда начнётся шараханье из комнаты в комнату по вечерам, – Димка уже дважды бывал в подобных поездках и, как это происходит, знал… короче, мало того, что они будут проживать вдвоём, так ещё и номер их оказался на отшибе – на другом от всех этаже! Отдалённость эта была иллюзорна, и тем не менее… тем не менее, всё равно это чем-то напоминало необитаемый остров, на котором Димка несчетное число раз воображал себя и Расима, перед сном приспуская с себя трусы… блин, как же классно, как удачно всё начинало складываться – буквально с первого дня! А с другой стороны… разве он, Димка, два месяца раздираемый, распираемый любовью, не заслужил того, чтоб судьба увеличила его шанс на чувство ответное? Заслужил, еще как заслужил!
Они вышли из лифта вдвоём – на своём девятом этаже; из небольшого холла, держа в руках объёмно набитые спортивные сумки, молча шагнули в неширокий длинный коридор, крыльями уходящий в разные стороны; деловито посмотрели, крутя головами, направо-налево.
- Кажется, нам туда… – проговорил Расим, кивком головы показывая направо. – Туда номера пошли увеличиваться…
- Точно! – отозвался Димка, глядя на брелок с ключом; они бесшумно зашагали по ковровой дорожке. – Тебя Расимом зовут? – проговорил Димка, изо всех сил стараясь, чтоб голос его прозвучал как можно нейтральнее. – Правильно? – Димка посмотрел на идущего рядом пацана, изо всех сил стараясь, чтоб во взгляде его не было ничего, кроме естественной вопросительности, соответствующей прозвучавшим словам.
- Да, – Расим, кивнув головой, посмотрел на Димку. – А тебя Димой зовут… да?
- Да, – Димка так же, как Расим, кивнул головой; во взгляде Расима, идущего рядом, была естественная, ситуацией обусловленная готовность к диалогу, к началу общения или, если сложится, ни к чему не обязывающей дружбе – на время их совместного проживания; и ещё во взгляде Расима Димка прочёл едва уловимое – не подчеркнуто показное, а такое же естественное, возрастом обусловленное – понимание, что из них двоих он, то есть Дима, является старшим, а сам Расим является младшим, что тоже было вполне разумно… причем, назвав идущего рядом Димона, как звали Димку все, по-домашнему Димой, Расим проговорил это слово удивительно мягко и тепло, так что собственное имя в устах Расима показалось Димке чарующей музыкой – у Димки эта Расимова интонация вкупе с устремлённым на него взглядом отозвалась в душе чувством сладко колыхнувшейся нежности… и не только в душе! Как же всё удачно начиналось…
Номер оказался обычным двуместным «пеналом» – с душем и туалетом, двумя стоящими друг против друга деревянными кроватями, двумя стульями, двумя небольшими, подле кроватей стоящими тумбочками… ещё в номере был стол и был шкаф для одежды; словом, никаких изысков в номере не было – всё было простенько, всё было по минимуму… или, точнее сказать, по деньгам.
- Ты на какой кровати спать будешь? – Димка вскинул на Расима по-деловому вопросительный взгляд.
- Не знаю… мне всё равно, – Расим, переводя взгляд с одной кровати на другую, пожал плечами. – А ты на какой будешь?
- Мне тоже без разницы – хмыкнул Димка, и действительно: разницы не было никакой. – Давай, я буду на этой, а ты – на этой, – Димка кивнул головой направо-налево, распределяя места.
- Хорошо, – отозвался Расим, опуская сумку на пол возле своей кровати.
В течение получаса они, распаковывая свои сумки, перебрасывались ничего не значащими словами-фразами – типа «так, еще одни джинсы», «блин, мать второй пуловер мне впихнула», «а в этом пакете что?», «шорты… я в этих шортах на море был – летом у тетки гостил в Туапсе», «глянь, какая футболка… прикольная, да?»… фразы были пусты и, на первый взгляд, совершенно не нужны, но они, проговариваясь легко и звуча непринуждённо, не давали возникнуть пустоте в начинающемся общении… в течение получаса сумки были распакованы – вещи были разложены-развешены, и гостиничный номер приобрёл вид некой обжитости. Последним Димка вытащил из сумки небольшой, на книгу похожий черный футляр, откуда извлёк комп-наладонник.
- Расим, смотри, что я взял… классная штука! Если есть здесь вай-фай, можно будет полазить в интернете… у меня еще фильмы всякие здесь! Потом покажу, как им пользоваться, и ты, если захочешь, будешь брать – будешь пользоваться.
- Хорошо, – Расим кивнул головой, и лицо его тут же осветилось благодарной улыбкой; «если захочешь, будешь брать» – так говорят друзьям, говорят тем, кому доверяют, от кого не отгораживаются стеной отчуждения либо пренебрежения, а потому Расим, которому предстояло жить с парнем-старшеклассником в одном номере десять дней, не мог не оценить великодушие с Димкиной стороны – слова «если захочешь, будешь брать» прозвучали как свидетельство полного доверия, и Расим не мог не почувствовать мгновенно вспыхнувшую благодарность Димке за его простоту, за его человеческую нормальность, потому как… по-всякому можно строить отношения: можно, будучи старшим и по возрасту, и в парадигме жесткой школьной иерархии, крутить пальцами, изображать из себя крутизну, а можно совершенно не кичиться ни тем, ни другим, а быть просто нормальным пацаном – быть товарищем или даже другом… Расим улыбнулся Димке благодарно, и улыбка его, обращенная к Димке, отозвалась в душе влюблённого Димки новой волной горячей, рвущейся наружу нежности.
Они были вдвоём, и… будь его, Димкина, воля, он бы сейчас, сию секунду, привлёк бы Расима к себе – прижал бы его, бесконечно желанного, к своему телу, жарко бы стиснул в горячих объятиях, и целовал бы, целовал, целовал, медленно раздевая… всё это было уже, было, несчетное число раз многократно проигрывалось в Димкином воображении, но то были его одинокие, его сладостные фантазии, где он был и автором, и героем в одном лице – где Расим отдавался ему по первому зову, а сейчас они было в реале, где много чего перевёрнуто с ног на голову, где правят бал другие законы, и потому нужно было не форсировать события, а по-умному распорядиться дарованным шансом – нужно было не испортить всё глупой поспешностью, не наломать дров… словом, нужно было снова и снова всё продумывать – и прежде всего нужно было думать, какую надо создать, смоделировать ситуацию, чтоб подкатиться к Расиму естественно, чтоб не спугнуть его, не ошарашить, не оттолкнуть… так прекрасно всё началось – и началом этим нужно было дорожить, нужно было его развивать и углублять, а не перечеркивать одним нетерпеливым преждевременным движением! Тем более что Расим – Димке казалось, что он это чувствует – был предрасположен к диалогу, к доверительности, к дружбе…
- Дим, а это что? – с удивлением проговорил Расим, открыв дверь в туалет.
- Где? – Димка с готовностью подошел к Расиму – стал позади близко-близко, заглядывая в туалет из-за плеча Расима.
- Ну, вот… ванна какая-то непонятная… для чего она? – Расим с недоумением оглянулся – вопросительно посмотрел на Димку.
- Это бидэ, – усмехнулся Димка, который точно так же, как сейчас Расим, два года назад, впервые попав в гостиничный номер, спрашивал об этом у пацанов-старшеклассников, и те, похабно смеясь, популярно и красочно объясняли ему назначение этой «ванны»… тогда, два года назад, номер гостиничный был на четверых, и Димка был в номере номером четвёртым – самым младшим.
- А для чего оно? – Расим, как когда-то Димка, видел бидэ впервые.
- Ну, блин… для баб это – чтоб подмываться, – хмыкнул Димка; Расим отвернулся от Димки – перевёл взгляд на странное приспособление, и Димка, стоящий за спиной Расима, невольно скользнул взглядом по пацанячей шее… кожа у Расима была нежная, матовая – Димка почувствовал, как в паху у него сладостно, горячо потяжелело, и эта горячая сладость тут же невидимо, но совершенно ощутимо полилась в шевельнувшийся член, отчего член стал медленно разбухать, увеличиваться, расти – вопреки Димкиным разумным мыслям о необходимости тактики-стратегии в лепке отношений… у головы была логика одна, а у члена была логика другая, и эти две логики мало согласовывались между собой.
- Прикольно! – Расим рассмеялся. – Ну, и как они это делают? Ну, то есть… как они в этой ванне подмываются?
- Откуда я знаю? – отозвался Димка, испытывая неодолимое желание вжаться невидимо взбугрившимся, отвердевшим членом в Расимовы ягодицы.
- Ну, а нам для чего оно? – хмыкнул Расим.
«Нам – для того, чтоб попки подмывать» – мгновенно возникла в голове у Димки игривая мысль… и, наверное, можно было б сейчас, сказав так, одновременно с этим прижаться пахом к Расимовым ягодицам, округло обтекаемым тонкой джинсовой тканью брюк, но… в невидимой схватке головы и члена голова Димкина одержала над членом победу, и потому сказал – проговорил – Димка совсем другое, объясняя непонятливому девятикласснику, что номера в гостинице не делятся на «мужские» и «женские»:
- Может, до нас здесь девчонки жили… или будут жить после нас… это ж, Расик, гостиница! Сам подумай… не могут же они каждый раз эту бабскую ванну то удалять, то снова вделывать – в зависимости от того, кто будет здесь поселяется в очередной раз!
- Ну-да… я чего-то об этом не подумал! – Расим рассмеялся вновь, снова оглядываясь на Димку. – Меня Расиком бабушка называет, когда летом я езжу к ней в гости… ты сказал сейчас «Расик» – и мне сразу вспомнилось лето…
- Ну… если ты не хочешь, чтоб я тебя так называл, я тебя так называть не буду, – проговорил Димка, не уловив, хорошо это или плохо – называть Расима так, как его называет бабушка.
- Почему не хочу? Я просто сказал… называй! Меня в школе Расиком ещё никто ни разу не называл… вот я и сказал. Называй…
Расим проговорил всё это чуть сбивчиво, словно смущаясь оттого, что ему приходится посвящать старшеклассника в сугубо личные вопросы; и вместе с тем ему, Расиму, была приятна такая Димкина предупредительность, как если бы Димка –  Д и м а  – был ему другом или близким человеком… они стояли так близко, и Расим был так мил своей непосредственностью, что Димке в какое-то мгновение показалось, что если сейчас Расима привлечь к себе – если обнять его, притянуть, прижать к себе, то… Димка не успел ни додумать до конца эту сладостную мысль, ни тем более сделать импульсивное движение в сторону Расима, как вдруг неожиданно раздался стук в дверь, и Димка, от неожиданности вздрогнув, торопливо отступил от Расима, поспешно сделал шаг назад, одновременно с этим на секунду наклонив голову вниз – мимолётно скользнув взглядом по ширинке своих брюк, проверяя, не бугрятся ли штаны в том месте, где сладкой тяжестью каменел напрягшийся член; брюки не бугрились, – тесные плавки, специально купленные Димкой для поездки – для таких вот случаев – прочно прижимали член к паху, скрывая возбуждение.
- Кто-то в гости к нам… – проговорил Расим, не заметивший ни Димкиной поспешности, с какой Димка отступил назад, ни мимолетно скользнувшего вниз Димкиного взгляда. – Открыто!
Дверь бесшумно открылась – и на пороге, в дверном проёме, нарисовалась Зоя Альбертовна.
- Можно, мальчики, к вам? – Зоя Альбертовна шагнула в комнату. – Я уже всех обошла – посмотрела, кто как устроился… о, да вы молодцы! – Зебра скользнула взглядом по комнате. – Вещи распаковали, разложили-развесили… просто умнички! А то зашла в восемьсот восьмой, а Петросян сидит в курточке на кровати, уткнувшись в телефон…
- Петросян – лох, – спокойно проговорил Димка, за спиной Зебры весело подмигивая Расиму.
- Какой Петросян? – обернулась Зебра, с недоумением глядя на Димку.
- А к какому вы заходили? – Димка, в свою очередь, посмотрел на Зебру вопросительно.
- Я имею в виду Леру Петросян – из нашего класса…
- Значит, лохушка, – невозмутимо проговорил Димка, глядя на Зебру смеющимися глазами.
- Дима! Что за выражения… – Зоя Альбертовна запоздало сообразила, что Димка её банально разыграл. – Ты ж воспитанный парень… чтобы такого я больше не слышала!
- Ну, а что, Зоя Альбертовна, не прав я, что ли? Стоило лететь за тысячу километров, чтоб по приезду сразу же тупо уткнуться в телефон… сидела бы дома – лупилась бы дома в свой телефон! Что – я не прав?
- Ну, прав ты или не прав… в любом случае нужно следить за речью! Договорились?
- Договорились, – улыбнулся Димка, демонстрируя Зебре свою покладистость.
- Ну, хорошо,– Зоя Альбертовна перевела взгляд на Расима. – Как, Расим, твоё настроение?
- Нормальное… даже отличное! – улыбнулся Расим.
- Дима не обижает? – шутливо проговорила Зоя Альбертовна, вновь посмотрев на Димку.
- Нет, – Расим вслед за Зеброй тоже посмотрел на Димку, и улыбка у Расима стала еще шире. – Всё классно!
- Ну, и отлично! Значит, мальчики, так… ужин сегодня будет в семь часов, потому без пятнадцати семь все собираемся внизу – в холле. Без опозданий! Там я скажу о программе на завтра. Всё ясно?
- Ясно! – одновременно – в два голоса – отозвались Димка и Расим, и оттого, что получилось у них это синхронно, непреднамеренно слаженно, они, переглянувшись, тут же рассмеялись; Зоя Альбертовна, покачав головой, улыбнулась – вышло и в самом деле «в один голос»!
- Мой телефон у вас есть… Расим, вбил мой номер? – Зебра посмотрела на Расима.
- Нет, – Расим отрицательно покачал головой. – Сейчас Дима продиктует – я вобью.
- Хорошо. Значит, мальчики, без опозданий – ждать никто никого не будет! – подытожила Зебра, выходя из номера. – Через полчаса собираемся внизу! А я зайду ещё раз в восемьсот восьмой – посмотрю, как у них дела…
Зебра вышла, бесшумно закрыв за собой дверь, и Димка с Расимом, посмотрев друг на друга, друг другу непроизвольно – одновременно – улыбнулись… классно всё начиналось! Член у Димки за те несколько минут, что находилась в комнате Зебра, чуть ослаб, утратив свою сладостно ноющую окаменелость, острота возбуждения миновала – и Димка, глядя на Расима, подумал, что хорошо… хорошо, что появилась Зебра – постучала-вошла, словно ангел-хранитель Димкиного счастья, не дав Димке сделать явную глупость! Любовь безрассудна – и человек, который влюблен, порой в угаре своей любви перестаёт понимать, как может тот, кого он безумно любит, не разделять его чувств, – человек влюблённый подчас теряет ощущение реальности, и ему начинает казаться, что сила любви его такова, что не ответить на любовь его просто невозможно… вот и Димке в какой-то миг показалось-почудилось, что если он Расима обнимет, то Расим воспримет это соответствующе – на объятие отзовётся объятием ответным… да уж! Не появись Зоя Альбертовна – и неизвестно, что теперь было бы… «идиот!» – подумал о самом себе Димка, только теперь осознавая, как близок он был к тому, чтобы своими руками разрушить только-только зарождающиеся отношения; и ещё подумал, что не надо торопиться, не надо форсировать то, что придёт само… «обязательно придёт!» – в состоянии радостной эйфории подумал Димка, еще не зная, как именно это случится, но пребывая в полной уверенности, что случится это обязательно… потому как по-другому просто не могло быть – теперь, когда они оказались вместе!
Ужин был так себе – пюре, жареная рыба… какая-то запеканка, и ещё – по пирожному… компот или чай – по выбору. Расим сидел отдельно от Димки, причём сидел он за Димкиной спиной, и Димка, за одним столом сидя с Вовчиком, Толиком и Серегой, слушая их, говоря что-то сам, то и дело ловил себя на мысли, что ему хочется, сильно хочется обернуться назад – хочется увидеть Расима… После ужина Расим сказал Димке, что он сходит в гости к братьям-близнецам – посмотрит, как устроились в своём номере они, и Димке ничего не оставалось делать, как тоже идти в гости, – сидеть в номере одному было глупо, и Димка, подумав, что всё равно это делать будет нужно, отправился к девчонкам; с Расимом Димка договорился, что Расим, если он будет домой возвращаться раньше, чем Димка, ему, Димке, позвонит, чтоб узнать, в каком номере взять у Димки ключ от номера своего.
Девчонки встретили Димку радостно – и щебетали, щебетали… два часа щебетали, не умолкая, – время пролетело совершенно незаметно. Расим не звонил. Димке хотелось, чтоб Расим позвонил, чтобы он закончил свои посиделки первым, но телефон упорно молчал – и Димка, устав от глупого щебетания, в начале третьего часа своего пребывания в комнате девчонок, наконец, поднялся, говоря, что «пора шагать в свои апартаменты». «Дима, заходи к нам ещё! Завтра приходи! Каждый вечер будем ждать!» – щебетали девчонки, и Димка, девчонкам обольстительно улыбаясь, говорил, что хорошо, что он обязательно придёт, в то время как перед его мысленным взором уже неотступно стоял Расим – парень-девятиклассник, который, едва появившись в школе, свёл Димку с ума… теперь они были вместе, жили в одном номере и уже были  п о ч т и  друзьями, а он, Димка, битых два часа просидел в номере девчонок, привычно изображая ловеласа… пипец, как всё это было и несуразно, и глупо!
Говорят: «человека ведёт судьба»… говорят так в том смысле, что ничто в нашей жизни не бывает случайным – ничто никогда не происходит просто так, и кто-то верит в это, полагая, что действительно в жизни каждого человека всё заранее где-то кем-то расписано и предопределено, а кто-то, наоборот, всё это отрицает, пребывая в твёрдой уверенности, что никакой предопределённости в нашей жизни нет, что каждый сам кузнец своего счастья, и кто здесь прав… как можно узнать достоверно то, чего нельзя ни увидеть, ни потрогать? Димка мог бы ещё посидеть у девчонок в номере полчаса или даже час – девчонки его не гнали, он им, всем троим, втайне друг от друга нравился, но он вдруг решительно поднялся, говоря, что ему «пора двигать в свои апартаменты»; конечно, девчонки своей пустой трескотней за два часа его изрядно притомили, и потому желание их покинуть было вполне объяснимо – и вместе с тем какое-то смутное, непонятное, необъяснимое беспокойство вдруг овладело Димкой, заставив его поспешно покидать номер девчонок… а дальше, войдя в лифт, Димка по ошибке нажал кнопку не своего – девятого – этажа, а нажал кнопку этажа десятого, и объяснение такой невнимательности тоже было вроде как на поверхности: Димка, торопливо входя в лифт, был всецело поглощен мыслями о Расиме – он, влюблённый, хотел видеть Расима, хотел его слышать, а потому по ошибке нажал не ту кнопку… то есть, всё это – и желание улизнуть от порядком надоевших девчонок, и невнимательность при нажатии кнопки этажа в кабине лифта – было вполне объяснимо, точнее, было бы вполне объяснимо, если б, выйдя из лифта на чужом этаже, он, Димка, не увидел бы Расима… Димка, нажавший не ту кнопку в кабине лифта, увидел Расима там, где его, Расима, не должно было быть, – думая о Расиме, Димка нажал именно  т у  кнопку, какую нужно было нажать, и вот это-то было уже совершенно необъяснимо… как здесь не поверить в то, что ведёт человека его судьба?
Выходящие из кабины лифта сразу попадали в небольшой холл, из которого вправо-влево уходили коридоры с номерами, – Расим стоял к Димке вполоборота, рядом стояли два чужих парня – тоже к Димке вполоборота, так что Димка их всех троих увидел на мгновение раньше, чем они, повернув головы, увидели его, и – перво-наперво, что испытал Димка, это чувство кольнувшей ревности: Расим –  е г о  Расим – стоял с какими-то парнями… но уже в следующее мгновение, когда они – все трое – повернули на шум открывшейся двери лифта головы, Димка увидел лицо Расима, и по лицу Расима он тут же понял, что что-то здесь неладно, что-то не так… то есть, всё совершенно не так, как ему померещилось в первое мгновение,– в глазах Расима, устремлённых на Димку, была растерянность и вместе с тем беспомощность, выражение лица Расима показалось Димке каким-то детским, бесконечно милым, щемяще родным, но уже в следующее мгновение, едва лишь Расим понял-осознал, что из лифта вышел  Д и м а,  взгляд его мигом преобразился, вспыхнул неподдельной радостью, словно Расим подался взглядом вперёд – к Димке… этих мгновений оказалось достаточно, чтоб Димка понял главное: Расима пытаются прессинговать, что-то хотят от него, что-то требуют – помимо его, Расимовой, воли… и, едва лишь Димка это осознал-понял, как в то же миг он почувствовал, как кровь прилила к его лицу, а ладони сами собой сжались в кулаки…
Парни, стоявшие подле Расима, смотрели на Димку выжидающе вопросительно; – они, увидев вышедшего из лифта Димку, в первое мгновение, видимо, предположили, что Димка пройдёт, не задерживаясь, мимо, но уже в следующее мгновение они уловили-увидели какие-то им непонятные изменения на лице у замершего Димки, и теперь замерли сами, выжидающе глядя на Димку – не зная, что всё это может значить-означать; Димка, мимолётно скользнув взглядом по лицам парней – мысленно отметив, что парни не старше его, вновь устремил свой взгляд на Расима.
- Расим, что-то случилось? – голос у Димки прозвучал чуть глуховато, так что Димке самому показалось, что голос, прозвучавший в холле, словно не его.
- Вот… пацаны… – Расим растерянно хлопнул ресницами, не зная, как сформулировать ответ.
- Так, всё понятно, – Димка медленно перевел взгляд на парней – посмотрел на одного, потом на другого, чувствуя, как взгляд его непроизвольно – ничуть не наигранно – сам собой наливается свинцовой тяжестью. – Короче, парни… отвалите в сторону!
Тот, что был пониже, чуть прищурился, в свою очередь стараясь изобразить во взгляде полное презрение к Димкиным словам… но вся разница была в том, что парень, сверля Димку взглядом прищурившихся глаз, старался изобразить исходящую от него угрозу, в то время как Димка ничего не изображал – Димка, чувствуя, как горячий ком подкатил к его горлу, лишь крепче сжал кулаки.
- А ты кто? – медленно, «по-блатному», процедил-проговорил тот, что был повыше; глаза его, устремленные на Димку, точно так же сощурились, и тот, что был ростом пониже, то ли демонстрируя перед Димкой их слаженность, то ли просто подражая своему приятелю, так же, «по-блатному» выделяя каждое слово, повторил-проговорил в свою очередь:
- Да, ты кто?
- Хуй в пальто! – ни на секунду не задумываясь, отчетливо произнёс Димка, одновременно с этим делая шаг вперёд. – Я сказал вам: отвалите… ну!
По складу характера Димка был парнем мягким – в душе он был фантазёром, был романтиком, но ни то, ни другое в мире, насквозь пронизанном прагматизмом, никаких плюсов Димке принести не могло, а потому и в школе, и в своей дворовой компании Димка не без успеха изображал из себя парня  о б ы ч н о г о,  то есть в меру отвязного, в меру циничного и прагматичного, временами язвительно-ироничного, чтоб, таким образом, ничем не отличаться от других, – все эти качества, Димке не свойственные, были своеобразным пропуском в мир, где протекала внешняя – тусовочная – жизнь, без которой тоже никак было нельзя… потому, делая шаг вперёд с накрепко сжатыми кулаками, чувствуя, что его сейчас ничто не остановит, Димка сам удивился собственной ненаигранной решимости, в один миг всколыхнувшейся, в один миг созревшей в его душе, – такого с ним никогда еще не было… он несчетное число раз спасал Расима от разных опасностей, выручал его из различных бед, но всё это проигрывалось в его воображении, а теперь Расим –  е г о  Расик – был рядом, всё было в реале, и Димка не столько понимал-просчитывал, сколько всем своим существом ощущал-чувствовал, что сейчас он этих двух гопников, посмевших к Расиму пристать, просто-напросто разорвёт на части… причём, если в этом и было animus rem sibi habendi, то оно было лишь отчасти, потому как любовь Димкина была неизмеримо больше.
- Ты что – угрожаешь нам? – проговорил тот, что был повыше, ещё пыжась, изо всех сил стараясь демонстрировать перед Димкой исходящую от него угрозу, но что-то в нём неуловимо дрогнуло – в интонации голоса, во взгляде устремлённых на Димку наглых глаз мелькнула неуверенность; гопники, стоявшие перед Димкой, в конечном счете лишь изображали из себя парней крутых или даже отмороженых, в то время как от Димки исходила угроза вполне реальная, неподдельная, так что гопники не могли не почувствовать, мысля присущими им категориями, кто именно здесь, в холле, из них троих на данный момент является настоящим отмороженым.
- Я вам, суки, не угрожаю – я вас конкретно сейчас урою… – медленно проговорил Димка, одновременно с этим делая шаг вперед; Димку совершенно не заботило, какое впечатление он производит, и в этом тоже была его сила – было его неоспоримое преимущество: Димка не угрожал, а просто предупреждал,  ч т о  он сейчас сделает.
И – гопники дрогнули: переглянувшись, они отступили от Расима в сторону, медленно попятились назад, к коридору, не спуская с Димки настороженных взглядов.
- Мы тебя ещё встретим, – обещающе проговорил тот, что был пониже. – Ты ещё пожалеешь…
Димка не отозвался, – едва гопники попятились – едва стало ясно, что они капитулируют, он в ту же секунду перевел взгляд на Расима… что ему были какие-то гопники! Перед ним стоял Расим – единственный, кто был для Димки по-настоящему значим… между тем, спонтанно вспыхнувшая в Димке ярость произвёла впечатление не только на гопников, которые видели Димку впервые, ничего про него не знали, а потому могли запросто решить-подумать, что Димка – полный беспредельщик, но эта неподдельная, нешуточная ярость произвела ничуть не меньшее впечатление также на Расима, который, не двигаясь с места, смотрел на Димку широко открытыми, совершенно перепуганными глазами…
- Ну, чего ты стоишь? Поехали… вниз поехали – домой, – как можно спокойнее проговорил Димка, нажимая кнопку вызова лифта.
Лишь выйдя из лифта – шагая рядом с Расимом по коридору к своему номеру, Димка почувствовал, как его медленно покидает напряжение – словно разжимаются невидимые тиски, возвращая тело и мысли в прежнее русло… никогда с ним такого ещё не было – ни разу в жизни он не испытывал такой оглушающей ярости! Ну, то есть… получалось, что он сам не знал, на что он способен! Ведь если б гопники оказались действительно беспредельщиками – если б они не поджали хвосты, а на Димку бы кинулись, он, Димка, не отступил бы… однозначно не отступил бы!
- Чего они от тебя хотели? – Димка покосился на Расима, виновато шагавшего рядом, и сердце у Димки вмиг наполнилось прежней щемящей нежностью.
- Они хотели, чтоб я пошел в их комнату – чтобы дал им на время свою «симку»… – глядя на Димку, Расим виновато хлопнул ресницами.
- Зачем? – Димка, замедлив шаг, непонимающе приподнял брови. – Нах им нужна была твоя «симка»?
- Не знаю… они сказали, что им надо куда-то позвонить, но позвонить надо так, чтоб звонок был как бы с чужого телефона, а номер, куда им надо было звонить, они не помнили – и потому им нужно было мою «симку» вставить в свой телефон… сначала просто просили, чтобы я шел к ним – чтобы дал им свою «симку», а потом стали требовать, чтоб я шел… вот, и здесь появился ты – вышел из лифта…
Рассказывая – объясняя Димке, что хотели от него незнакомые парни, Расим всё время смотрел на Димку виновато, понимая, что это из-за него, из-за Расима, Димка только что был готов подраться с чужими парнями – и потому, наверное, при словах «и здесь появился ты» виноватость в глазах Расима мгновенно сменилась искренней благодарностью – Расим, сам того не сознавая – о том не думая, смотрел на Димку с неподдельной теплотой… ну, то есть, с неподдельной благодарностью.
- Ну-да, и здесь появился я… – хмыкнул Димка, мысленно удивляясь, как всё это могло совпасть… как всё это удивительным, непостижимым образом совпало! – А ты как попал на чужой этаж? Там же наших нет вообще…
- Ну… я на лифте катался, – запнувшись, проговорил Расим.
- Что ты делал? – Димка невольно остановился. – На лифте катался?
- Ну, просто… выходил на каком-нибудь этаже – потом снова входил… пацаны так тоже катались.
- Какие пацаны? – Димка, с удивлением глядя на Расима, снова приподнял брови.
- Ну, наши пацаны – мои одноклассники… мы сначала все вместе катались, а потом они все свалили – им надоело, а я ещё пару раз решил прокатиться… вышел на десятом, а там эти – говорят мне: «Постой! Нам нужна твоя помощь…» Вот… а потом они стали требовать «симку»…
- Блин, на лифте он катался… ты что – маленький? – Димка, глядя на Расима, невольно улыбнулся; Димка улыбнулся, с трудом скрывая под лёгкой, совсем не обидной иронией рвущуюся из груди нежность; в улыбке не было ничего уничижающего, и Расим, мысленно переведя дух, с облегчением подумал, что  Д и м а  на него не злится… это, и только это, было для Расима сейчас самым главным! И еще Расим подумал, что  Д и м а  в их совместном проживании в одном номере отныне является однозначно старшим, а он, Расим, является младшим… это возникшее ощущение, кто старше, а кто младше, на этот раз не имело никакого отношения ни к возрасту, ни к школьной иерархии, а было продиктовано глубинным, исключительно личностным восприятием  Д и м ы  после всего, что случилось-произошло на десятом этаже.
- Значит, ты вышел из лифта, а там эти гопники – в холле стоят… и они тебя стали просить, чтобы ты пошел в их номер – чтобы там им дал свою «симку»… – проговорил Димка, вставляя в замочную скважину ключ… и тут вдруг до Димки дошло, Димку осенило, чем это всё могло быть на самом деле – чем могло это всё обернуться, если б Расим пошел с ними в их номер! А что? Очень даже легко… запросто! Всё равно что два пальца обоссать…
Димка, поворачивая ключ в замке – не глядя на Расима, стоящего рядом, в одно мгновение представил, как в номере, заломив Расиму руки, его валят ничком на кровать, как, удерживая его, с него торопливо стаскиваю, сдёргивают джинсы, как, поочерёдно наваливаясь сверху, его сладострастно насилуют – трахают в зад, возбуждённо сопя, стараясь проникнуть как можно глубже… всё было б именно так! Что – мало, что ли, таких случаев? «Симка» – это был лишь предлог, чтоб заманить в номер, и… вполне возможно, что в номере, куда эти двое пытались Расима зазвать, могло б оказаться ещё два-три человека, точно таких же гопника, и тогда они все… поочерёдно – все… подушкой накрыв Расиму голову, чтоб заглушить его стоны-крики, они б отымели Расима вместо девчонки, утоляя своё молодое желание… и – что? Расим побежал бы жаловаться Зебре – поспешил бы рассказывать Зое Альбертовне о сотворённом насилии, о том, что его, пятнадцатилетнего парня, только что отымели, оприходовали в зад? Ни за что бы не побежал! Пережил бы всё это молча, и – никто ничего никогда не узнал бы… мало, что ли, таких случаев? Димка представил всё это в одно мгновение – вообразил, как Расима насилуют, как его, голого, в очередь трахают, содрогаясь от наслаждения, и у него, у Димки, на миг потемнело в глазах: если бы… если бы он подумал об этом в холле – если б он догадался, что именно хотели эти ублюдки сотворить с Расимом, он так просто их там не отпустил бы, – открывая дверь в номер, Димка почувствовал, как у него поднимается, жаром наливается в плавках член…
Возможно, всё было б совсем не так, окажись Расим в номере гопников: никто бы Расима к сексу не принуждал – никто б его там не насиловал… а с другой стороны: ведь для чего-то ж они Расима в свой номер тянули – что-то они от Расима хотели, – история с «симкой» казалась правдоподобной, но…говорят: «у голодной куме одно на уме» – и Димка, подумав о том, что Расима хотели банально отыметь, тут же уверовал в это предположение, как если б это был доказанный факт… ну, а что – мало, что ли, бывает случаев, когда парни принуждают к сексу не девчонок, а парней? Или реально вместо девчонок трахают, или – лишь говоря, что «вместо девчонок» – на самом деле трахают потому, что с парнями им больше нравится… парни принуждают, насилуют парней – немало таких случаев бывает! Заманили б Расима в свой номер, навалились бы на него, одного, вдвоём… или даже втроём-вчетвером… отымели б по полной программе – сзади, спереди… и – никто б ничего не узнал… никто б не узнал! Димка смотрел на Расима, задом к нему склонившегося над своей дорожной сумкой, и член у Димки снова был наполнен сладостно ноющей твердостью… член снова стоял колом – и снова это было совершенно незаметно: тесные, плотно обтягивающие плавки, скрывая Димкино возбуждение, надёжно прижимали член к мошонке.
Время было ещё не позднее – был всего лишь двенадцатый час, но день выдался суматошным и напряженным, так что не только Расим, но даже Димка почувствовал, как усталость пеленает движения… Говоря себе, что нельзя хотеть всё и сразу, что программа на день сегодняшний выполнена полностью – он с Расимом живёт в одной комнате! – и что теперь, когда всё так сказочно сложилось, торопить события не следует, чтобы всё не испортить, Димка решил, что он начнёт думать-искать подходы к Расиму завтра с утра… это у гопников, блять, всё просто, а у Димки в душе неизбывным томлением плавилась нежность – и хотелось ему… хотелось Димке, чтоб Расим его так же любил, как он, Димка, любил его – Расима… в то, что Расим не отзовётся, не откликнется на его чувства, влюблённый Димка просто-напросто не верил, – теперь, когда они были вместе, когда жили вдвоём в одной комнате, нужно было лишь правильно, по-умному распорядиться этим дарованным шансом! А значит – нужно было не спешить, не торопиться, а сделать всё так, чтоб у Расима запела душа, чтоб Расим понял, что всё это не просто так… чтобы он и понял, и почувствовал, какое это счастье – и любить, и быть любимым… какое это упоительное счастье! Вот что нужно было ему, Димке, сделать! Оставалось лишь придумать,  к а к  это сделать…
Димка сходил в ванную комнату – сменил плавки на свободные короткие трусы… становиться под душ никакого желания не было, тем более что утром – ещё дома – Димка душ принимал, под душем плескался… ну, и не очень он запылился – за один-единственный день, – выйдя из ванной, Димка неторопливо прошел в трусах к кроватям, стоящим одна против другой… в свои шестнадцать десятиклассник Димка был рослым, крепко сбитым – и при этом хорошо сложенным, по-юношески стройным, так что фигурой своей он нравился не только девчонкам, но даже самому себе, – остановившись перед сидящим на кровати Расимом, Димка коротко проговорил:
- Что делаешь?
Расим, оторвав взгляд от монитора телефона – поднимая вверх голову, скользнул по Димкиной фигуре взглядом:
- Эсэмэски посылаю… бабушке и маме, – Расим, глядя Димке в глаза, улыбнулся. – Сообщаю, что всё хорошо… ты уже спать собрался – спать будешь?
- А ты что – спать не хочешь?
- Хочу, – отозвался Расим. – Ещё две минуты – ещё эсэмэску отправлю, и всё… я быстро!
- Я что – тороплю тебя? – хмыкнул Димка. – Отправляй…
Откинув в сторону тонкое одеяло, Димка плавно повалился на кровать – и тут же, натянув одеяло до подбородка, повернулся набок, чтоб видеть Расима, сидящего напротив, – вновь склонив голову над телефоном – шевеля губами – Расим писал эсэмэску… видимо, тонкие длинные пальцы Расима, скользящие по телефонной клавиатуре, то и дело ошибались, потому что Расим, то и дело останавливаясь, непроизвольно дёргал бровями, на миг закусывал губы, что-то соображая, затем, сообразив, снова начинал шевелить пальцами, беззвучно складывая из букв слова… лежа в постели, Димка смотрел на Расима, сидящего в двух метрах от него, смотрел, как Расим пишет эсэмэску, и сердце Димкино плавилось от неизбывной нежности, – Димка сам не знал, что особенного было в этом Расиме, и вместе с тем даже просто смотреть – просто видеть – этого пацана было для Димки уже в кайф… глядя на Расима, Димка вдруг поймал себя на мысли, что сейчас, в эти самые минуты, он совсем не думает о сексе – он, в Расима влюблённый, смотрел на Расима, любовался им, сидящим напротив, и этого было вполне достаточно для ощущения полного счастья… но – только Димка так подумал, как в тот же миг он почувствовал между ног сладко шевельнувшееся томление, тут же невидимо заструившееся в член, стремительно наполняя член горячей твердостью, – желание секса с Расимом никуда не делось, оно никуда не исчезало и не пропадало – оно, это желание, лишь затаилось на время, чтобы властно, неодолимо напомнить о себе сладостно каменеющим в членом… а может, это был уже успевший сформироваться условный рефлекс? – ведь дома, в течение двух последних месяцев о Расиме думая, Димка перед сном регулярно мастурбировал… ну, то есть, он делал это перед сном в постели, делал систематически, каждый вечер – и теперь точно так же, как дома, его член привычно запросился в кулак, требуя неотъемлемой ласки? Или, может быть, это было всё вместе: первая, душу заполонившая любовь – парень, сидящий рядом… неутолимая жажда секса – неистребимое стремление снова и снова испытывать самое главное в жизни удовольствие… желание мастурбировать в постели перед сном – как условный рефлекс, сложившийся за два месяца сладострастных погружений в кайф… может – это всё было вместе? Впрочем, как бы это всё ни объяснялось, а только член в трусах у Димки, лежащего под одеялом, стал стремительно напрягаться, наполняясь сладостным зудом юного желания…
Расим был рядом – сидел напротив, склонив голову над телефоном… он был близок пространственно, но эта близость в пространстве сама по себе не делала Расима ближе в плане ответной – взаимной – любви, то есть в том смысле, в каком жаждал этого влюблённый Димка: близость в пространстве сама по себе ещё ничего не значила; дома Димка, о Расиме думая-мечтая, мысленно делал с Расимом всё, что хотел: в своих жаром полыхающих фантазиях Димка страстно, запойно целовал Расима, раздевал его, тискал, мял… в мечтах, сопровождаемых неутомимо снующим кулаком, Димка неутолимо любил Расима, и это было легко – любить, фантазируя и мечтая; а теперь Расим сидел рядом – был близок Димке в пространстве, но эта пространственная близость была обманчива, отчасти даже коварна, потому как в смысле любви ответной она не только не облегчала, а скорее усложняла путь к реальному сближению: одно дело – когда ты преодолеваешь этот путь в своих фантазиях, где ты сам себе режиссёр, и совсем другое дело – когда этот же самый путь надо проходить в реале, где все твои устремления-желания реально зависят от желания-нежелания другого… Возможно, Димка, отчасти склонный к рефлексии, всё чересчур усложнял, но тогда усложнял всё это не он, точнее, усложнял не столько он, сколько усложняла его сильная, страстная, неподдельно искренняя любовь – любовь, не смеющая проявить себя с той лёгкостью, с какой она проявляется у парней, влюблённых в девчонок… если б Расим был девчонкой! Понятно, что если б Расим был девчонкой, всё было б совсем по-другому – всё было б намного проще… неизмеримо проще! Но в том-то и было всё дело, что Димка любил Расима не вместо девчонки, да и никак невозможно  л ю б и т ь  вместо девчонки, – Димка любил Расима именно как парня, и никак иначе – любил как парень парня… в этом было всё дело! То есть, дело было в самой любви, не смеющей назвать себя открыто и потому требующей каких-то ухищрений со стороны любящего, чтоб любовь его была воспринята адекватно, – Димка, незаметно скользнув под одеялом рукой в трусы, невидимо сжал, стиснул, сдавил ладонью сладко напрягшийся член, одновременно с этим внешне спокойно, ничуть не сладострастно глядя на сидящего напротив Расима; понятия не имевшего о Димкиных чувствах – о той неподдельной, тщательно скрываемой страсти, что негасимым огнём пылала в юной Димкиной душе…
- Всё… послал эсэмэски, – подняв голову, Расим вскинул на Димку блестящие, как угли, глаза. – Будем спать?
- Будем, – словно эхо, отозвался Димка, невидимо сжимая под одеялом напряженно твёрдый член… это был замкнутый круг: с одной стороны, влюблённый Димка боялся проявлять какую-либо инициативу, чтоб не испортить только-только начавшие складываться отношения, а с другой стороны, Димка хорошо понимал, что само по себе, то есть без его, Димкиной, инициативы, ничего не сделается – ничего не будет.
Расим пружинисто встал с кровати – положил на тумбочку телефон, быстро повернулся к Димке спиной, деловито откинул в сторону одеяло и тут же, вновь поворачиваясь к Димке лицом, энергично потянул с себя песочного цвета тонкий свитер, – Димка, глядя на то, как Расим раздевается, невольно затаил дыхание… а Расим, бросив снятый свитер на стул, так же деловито расстегнул брючной ремень, потянул с себя вниз, ни на миг не задумываясь, джинсы – снял их, спокойно выпрямился, оставшись в облегающих тело голубых хлопчатых плавках-трусах, – Димка, глядя на Расима, изо всех сил старался, чтоб взгляд его был спокойным, отстранённым, в  э т о м  смысле нисколько не заинтересованным – ничего  т а к о г о  не выражающим… ростом Расим был чуть ниже Димки и, в отличие от Димки, был уже в плечах и в бедрах – он был тоньше Димки, однако в фигуре его не было ни хлипкости, ни субтильности… в фигуре Расима не было угловатости – наоборот, изящная плавность линий делала Расима не просто стройным, а гибким, дразняще податливым… бесконечно желанным! Плавки у Расима выпукло оттопыривались – округлённо выступали вперёд, укрывая, судя по всему, вполне приличное пацанячее «хозяйство»… не счесть, сколько раз влюблённый Димка в своих упоительных мечтах-фантазиях жарко ласкал руками и губами то, что было сейчас скрыто под плавками!
- В душ не пойдёшь? – глядя Расиму в глаза, неожиданно для себя проговорил Димка, прилагая невидимые усилия, чтобы взгляд его не устремился вниз – туда, где у стоящего в полный рост Расима плавки маняще бугрились округлой выпуклостью…
- Нет, – отозвался Расим, ничуть не удивившись Димкиному вопросу… ну, а чего было удивляться – чего особенного было в этом вопросе?  Д и м а  спросил про душ… ничего необычного в этом вопросе не было, и – глядя Димке в глаза, Расим тут же с улыбкой легко пояснил-добавил, не вкладывая в свои слова никакого скрытого смысла: – Ты ж не ходил… я – как ты!
Объясняя своё нежелание идти в душ тем, что Димка в душ тоже не ходил, Расим произнёс последние слова как бы в шутку – типа перевёл стрелку с себя на Димку, и вместе с тем в этих шутливо сказанных словах отчетливо прозвучало вполне очевидное признание за Димкой неоспоримого старшинства: проговорив «я – как ты!», Расим тем самым невольно обозначил свою готовность видеть в Димке не просто старшего, а такого старшего, на которого хочется равняться, которому хочется подражать, во всём соответствовать… в этой готовности Расима видеть в Димке именно такого старшего не было ничего необычного или странного: в том возрасте, в каком пребывал Расим, многие пацаны вольно или невольно ищут себе того, кто мог бы стать для них кумиром, образцом для подражания… ну, и чем был плох в этом качестве – пусть не кумира, а просто примера для подражания – старшеклассник  Д и м а?  Тем более что он, старшеклассник  Д и м а,  был рядом… Понятно, что  т а к о е  отношение к Димке у Расима никогда бы не появилось, если бы он, Расим, не почувствовал Димкино расположение к себе, проявляющееся в самых разных мелочах… а ещё этот малопонятный, неприятный случай на десятом этаже, когда к нему, к Расиму, пристали-докопались чужие парни, – ведь если б не  Д и м а,  оказавшийся рядом… парень, в трудную минуту небезучастно оказавшийся рядом, – разве этого мало? Не зная истинную причину  т а к о г о  Димкиного отношения к себе – не имея ни малейшего понятия о тех чувствах, что бушевали в Димкиной душе, Расим решил, что  Д и м а  сам по себе отличный, классный парень, а потому и к нему, к Расиму, отнёсся по-доброму, – именно так решил Расим! Потому-то, объясняя своё нежелание идти в душ тем, что Димка в душ не пошел тоже, Расим невольно выразил своё отношение к Димке в целом – выразил короткой, но ёмкой фразой «я – как ты!», тем самым с готовностью признавая за Димкой не только старшинство на время из совместного проживания в одном номере, но и высказывая таким завуалированным образом затаённое желание стать для Димки настоящим другом… если, конечно, получится – если  Д и м а  захочет, чтоб он, Расим, стал для него настоящим другом.
«Я – как ты!» – произнёс Расим, и Димка, глядя Расиму в глаза, не мог не почувствовать в этих шутливо произнесённых словах скрытую симпатию, – сердце у Димки, невидимо дрогнув, невидимо рванулось в сторону Расима… и – то ли во взгляде Димки на миг прорвалось-промелькнуло что-то такое, для Расима непонятное, что Расима смутило, то ли Расим смутился сам по себе, почувствовав в собственных словах скрытое желание ещё больше понравиться старшекласснику  Д и м е,  а только, вдруг стушевавшись, он торопливо, поспешно развернулся, готовый побыстрее юркнуть в постель – под одеяло.
- А свет выключать? – хмыкнул Димка, тут же скользнув взглядом по небольшим и вместе с тем сочно, округло оттопыренным полусферам Расимовых ягодиц, обтянутых голубыми плавками-трусиками.
- Блин! В самом деле… – Расим, не успевший оказаться в постели, быстро метнулся к двери – к выключателю, и Димка, глядя, как под тонкой тканью трусов сочно-упругие ягодицы Расима, словно играя друг с другом, чуть заметно содрогаются, с силой сжал под одеялом сладостно ноющий напряженный член, почувствовав, как вокруг его туго стиснутого ануса сладко закололи-заплясали тысячи невидимых иголок… свет погас – и на мгновение комната погрузилась в абсолютную, совершенно непроницаемую тьму. – Ничего не видно, – засмеялся Расим в темноте. – Вообще ничего не вижу…
- Иди на мой голос, – деловито проговорил Димка, и тут же – вслед за словами, сказанными вслух – он мысленно взмолился, сладострастно сжимая, тиская под одеялом жаром налитый несгибаемый член: «иди ко мне!»; на какой-то миг Димка подумал, что так – именно так! – сейчас и должно случиться, должно произойти: Расим в темноте подойдёт к его кровати, протянет, ничего не видя, руки, он, Димка, в шутку потянет его на себя, и они… что – разве не может так случиться, не может так произойти?
- Я уже вижу, – отозвался Расим, медленно двигаясь в темноте.
- Ты не Расим, а просто… навороченный прибор ночного видения! – рассмеялся Димка, в чуть прояснившейся темноте наблюдая за смутным, едва различимым силуэтом парня, медленно плывущего от двери к кроватям.
- Ну! – рассмеялся Расим. – Глаза привыкают за пару секунд, и можно… вполне уже можно ориентироваться! – Расим, подойдя к своей кровати, повалился на постель.
Какое-то время они молчали… да и о чём было говорить? Расим ничего не спрашивал, а Димка… старшеклассник Димка, лежа на боку под одеялом – всматриваясь в едва видимого пацана-девятиклассника, лежащего в постели напротив, был в том состоянии, когда хотелось не говорить, а действовать… и Димка, будь он сейчас дома, уже бы привычно  д е й с т в о в а л:  уже были б приспущены или даже сняты совсем трусы, уже ходила бы ходуном рука, доставляя своим характерным движением вверх-вниз неистребимо желанное, всегда желаемое наслаждение, – будь Димка один, он бы уже кайфовал – уже бы с чувством, с упоением мастурбировал, думая о любимом Расиме… но сейчас он был не один – всего лишь в каких-то двух метрах от него в своей постели лежал Расим… и на нём, на Расиме, были одни хлопчатые плавки-трусики, которые можно было б сейчас стянуть, сдёрнуть с бёдер в одно мгновение… или нет, наоборот: он бы стягивал плавки с Расима медленно-медленно, предвкушая, наслаждаясь каждым мигом ощущения сбывающейся мечты, – Димка, лёжа в темноте, бесшумно сжимая, сладострастно стискивая под одеялом напряженный член, снова был на распутье… с одной стороны, неотступно думая о Расиме в течение двух последних месяцев, Димка столько раз проигрывал, зримо проживал в своём воображении сцены их страстной  в з а и м н о й  любви, что сейчас – именно сейчас, когда они, оба раздетые, лежали в такой близости друг от друга! – возбуждённому Димке казалось, что Расим a priori готов вспыхнуть, загореться, заполыхать ответным чувством, – лежащий в постели Расим был так ощущаемо близок, что поневоле казался Димке не просто доступным, а безоглядно готовым тут же откликнуться, отозваться на проявление его, Димкиных, чувств… словом, с одной стороны – влюблённому Димке хотелось, ни секунды не медля, встать, подойти к постели Расима, страстно, горячо обнять его, скользнуть, нырнуть-юркнуть к нему под одеяло… всё было так понятно, так естественно, так желаемо, и это было – с одной стороны; а с другой стороны…
Влюблённый Димка, с упоением мастурбируя перед сном дома – каждый раз неизменно представляя свою любовь с Расимом, мысленно проникая в Расима, из раза в раз сладострастно трахая его, с воображаемым наслаждением каждый раз подставляя ему сам, вместе с тем так долго лелеял в душе это  п р о с т о  о б щ е н и е,  что теперь, когда так удачно, так сказочно всё сложилось, когда они самым естественным образом оказались вместе… да, теперь нужно было не торопиться, не лезть напролом, а быть максимально разумным – разумным в том смысле, чтобы поспешностью не разрушить, не зачеркнуть складывающиеся отношения… то, что отношения у них складывались, Димка чувствовал, и нужно было хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть отношения эти развить, закрепить, для начало сделать их просто…  п р о с т о  дружескими, доверительными, по возможности максимально предрасположенными к проявлению  п о д л и н н ы х  чувств, а уж потом… ждать этого «потом», когда лежащему в темноте возбуждённому Димке казалось всё таким осуществимым уже сейчас, не было никаких сил, но и лезть напролом тоже не годилось, не нужно было – это Димка, в темноте возбуждённо тиская, сжимая, чуть поддрачивая под одеялом напряженный член, хорошо понимал; и потому, поколебавшись некоторое время на своём  р а с п у т ь е,  он решил не дёргаться, не торпедировать события: «спи!» – мысленно приказал себе Димка, волевым усилием заставляя себя извлечь руку из трусов; можно было бы встать – в темноте пройти в туалет и там, закрывшись, по-быстрому кончить, избавиться от сладко давящего, гудящего в теле напряжения, слить своё неуёмное возбуждение в унитаз, как это он делал иногда дома, когда не было сил тереть до вечера, а дома кто-нибудь был… можно было бы и сейчас подрочить в туалете, но, во-первых, рядом был Расим, а во-вторых, делать это наспех Димке не хотелось, и потому, секунду поколебавшись, мысль о туалете Димка также отбросил, отмёл: «отбой, солдат!» – не без иронии подумал Димка, мысленно обращаясь к своему члену, липкой залупившейся головкой невидимо вздыбившему под одеялом трусы; «спи!» – уже не себе, а члену приказал Димка, подсовывая руки под подушку – надеясь побыстрее уснуть сам.
- Дима, ты спишь? – раздался в темноте негромкий, неуверенный голос Расима, и у Димки на миг от этого голоса, к нему обращенного, сладко защемило на сердце… на миг показалось, почудилось Димке, что Расим сейчас скажет… в темноте ему скажет…  ч т о  он скажет?
- Засыпаю, –  отозвался Димка. – А что?
- Я хотел тебя спросить… – Расим, не закончив фразу, умолк, словно тут же засомневался, не зная, спрашивать ему или нет.
- Спрашивай, – проговорил Димка, изо всех сил стараясь, чтоб голос его звучал в темноте как можно спокойнее.
- А ты… ну, когда мы катались – когда ко мне пацаны докопались… ты сам на десятый этаж зачем заехал?
- Тебя искал, – не задумываясь, отозвался Димка; он проговорил это внешне спокойно, ни на миг не задумавшись, как если бы он действительно искал Расима… а с другой стороны, разве это было не так – разве, нажимая в лифте кнопку не своего этажа, он в то мгновение думал не о Расиме? «Тебя искал»… а кого он, Димка, мог ещё искать?
- Меня? – голос у Расима неуловимо дрогнул, и Димке показалось… точнее, ему почудилось в голосе Расима что-то тёплое, благодарное, затаённо радостное – как если б Расим, уточняя-переспрашивая, в темноте невольно улыбнулся от ощущения мимолётного счастья: «меня?»
- Тебя… а кого же ещё? – хмыкнул Димка, не столько осознавая, сколько чувствуя, что, может быть, сейчас, в эти самые минуты, этим ночным разговором невидимо закладывается фундамент их будущей дружбы.
- Странно… – проговорил Расим таким голосом, как будто сказал-произнёс он это сам себе – не Димке.
- Что тебе странно? – невольно напрягся Димка.
- Ну, это… как всё совпало… – Расим на секунду умолк, что-то думая-соображая. – Эти двое ко мне пристали, докопались до меня – чтоб я с ними пошел в их номер… я говорю, что я не могу – что я спешу, а они говорят, что всего на минуту надо, что они мою «симку» вставят, позвонят одной девчонке, и всё… ну, потом угрожать стали – говорят: или сам иди, или, говорят, мы тебя заломаем, силой поведём, если ты, говорят, такой жадный… при чём здесь жадность? – сам у себя спросил Расим. – Я ничуть не жадный… ну, и вот: я один, а их двое, и оба они старше меня – оба сильнее, чем я… говорят мне: «заломаем, если сам не пойдёшь»… и тут я подумал… – Расим на секунду запнулся – умолк, снова что-то соображая. – Тут я подумал: хотя б ты появился… и – через пять секунд появляешься ты – выходишь из лифта… прикинь, как всё вышло! – Расим произнёс, и не просто произнёс, а невольно воскликнул последние слова с такой интонацией, как будто он сам не мог поверить, что так получилось – так всё вышло.
- То есть… – Димка, стараясь говорить максимально нейтрально – делая вид, что всего лишь переспрашивает-уточняет, одновременно с этим почувствовал, как в душе его жаром полыхнула благодарность Расиму – благодарность за то, что он, Расим, оказавшись в такой непростой для себя ситуации, подумал о нём, о Димке… блин, до чего ж это было приятно – просто кайф! – Ты подумал… обо мне подумал – подумал, что б я появился…
- Ну! И ты появился… прикинь! – воскликнул Расим, невольно приподнимаясь на локте. – Как так вышло? Как в сказке…
- Ну, совпало… состыковалось одно с другим, – проговорил Димка, тщательно подбирая слова.
- Понятно, что совпало… – согласился Расим. – И всё равно… всё равно это вышло странно – всё получилось, как в сказке…
– Всё получилось, как надо… – твёрдо проговорил Димка, вкладывая в свои слова скрытый, потаённый смысл – ликуя в душе, что всё действительно произошло, всё получилось  т а к,  к а к  н а д о.
- Ну-да, – согласился Расим. – Если б не ты…
Они замолчали… в темноте, лёжа на разных кроватях друг против друга, они, два парня – десятиклассник Димка и девятиклассник Расим – невидимо думали об одном и том же: Расим думал о том, каким классным парнем оказался этот  Д и м а,  как ему, Расиму, сказочно повезло, что их поселили вместе – в одной комнате, как было бы классно, если б они, Дима и он, стали б настоящими друзьями… а Димка думал, что Расим оказался немного наивным, совсем бесхитростным, открытым и оттого – ещё больше любимым, что ему, Димке, нужно что-то предпринимать, что-то придумывать-делать, чтоб Расим ему полностью доверился – чтобы он, Расим, захотел узнать… захотел узнать, что бывает на свете такая дружба, которая – вопреки бытующим представлениям – по сути своей ничем, ни в чём не уступает любви… «То есть, что значит – «не уступает»? – мысленно поправил сам себя Димка. –  Н а с т о я щ а я  дружба – это и есть любовь… Какие козлы придумали, что парень не может любить парня – что это стыдно или позорно? Кому это нужно было – извращать нормальные человеческие чувства?» Мысль о «козлах», извративших любовь – превративших любовь парней во что-то такое, что теперь нужно было скрывать, прятать в душе, приходила Димке и раньше, но сейчас, когда всё было так ощутимо близко – когда страстно любимый Расим лежал в темноте практически рядом, эта мысль о «козлах», «о каких-то уродах», оболгавших, извративших любовь парня к парню, показалась влюблённому Димке особенно важной, животрепещущей… мысль эта возникла как объяснение, почему он, Димка, сейчас не встаёт, не идёт к Расиму, и Димка, подумав про «козлов», тут же подумал про гопников, что прикопались к Расиму вечером, – «козлы», «гомофобы», «гопники» стояли для Димки в одном ряду моральных уродов – в общей шеренге моральных извращенцев…
- Дим… ты не спишь еще? – нарушая молчание, вопрошающе проговорил Расим, хотя и так было ясно, было понятно, что за две-три минуты, что они молчали, уснуть Димка никак не мог – уснуть он просто не успел бы.
- Нет, – отозвался Димка, с трудом подавляя желание встать, подойти к Расиму… ну, почему, почему он не может сейчас это сделать – не может встать, подойти к Расиму, обнять его?! Почему он должен скрывать свои чувства – должен таиться и лицемерить?! Потому что Расим его может просто-напросто не понять – он, Расим, о чувствах таких может думать так же, как думают все… почему в этой жизни всё шиворот-навыворот?!
- Там, на этаже… ну, когда ты из лифта вышел – видел бы ты своё лицо! – Расим приглушенно засмеялся.
- А что с лицом у меня было?
– Зверское было лицо…
- Ну, правильно… – Димка довольно хмыкнул. – Я выхожу, а они от тебя чего-то хотят – прессуют тебя… какое лицо у меня должно было быть?
- Их было двое… – проговорил Расим.
- Ну, и что? Нас было тоже двое, – уверенно отозвался Димка, не отделяя Расима от себя.
- Конечно! Их было двое – и двое  н а с…  нас тоже было двое! – поспешил согласиться Расим, не отделяя себя от Димки – в душе радуясь, ликуя, что Димка сказал «нас», и он, Расим, это «нас» сейчас повторил, дважды проговорил тоже… у Расима не было никаких причин скрывать, таить-прятать от Димки свои чувства, потому что его чувства были просты и понятны, как солнечный день, не затуманенный ни единым облачком; Димка уловил в голосе лежащего в темноте Расима невольную радость – и снова он, Димка, подумал, что, может быть, зря он боится, что Расим его не поймёт, ему не ответит взаимностью, оттолкнёт его, если он сейчас встанет, если он в темноте подойдёт к Расиму, если обнимет его…
Кто знает… быть может, если б Димка сейчас подошел к Расиму – если б он в темноте обнял его, крепко и нежно прижал бы к себе, то, возможно, Расим не стал бы Димку отталкивать… возможно, не стал бы, – кто знает! Димка любил Расима – любил осознанно, самозабвенно… любил так, как любят в юности – горячо и страстно! Но ведь и Расим, о любви такой не думая, не помышляя и не мечтая, вместе с тем – как всякий нормальный пацан – чувствовал пробудившуюся в душе пылкую, деятельную потребность в дружбе, и не просто в дружбе, а в дружбе с ним – с  Д и м о й…  ну, а разве желание такой дружбы –  н а с т о я щ е й  дружбы – не есть чистое, искреннее, ещё ничем не замутнённое, но неосознанное, по причине душевной наивности ещё не осознаваемое желание любви? Разве само стремление к такой дружбе – не есть преддверие юной, огнём опаляющей страсти? «Любовь», «настоящая дружба» – понятия если и не тождественные, то по сути своей очень близкие, синонимичные, – сам того не осознавая, Расим стоял на пороге любви… он стоял в преддверии любви, и вопрос был лишь в том, кто и когда, как и зачем откроет эту дверь, – можно ведь дверь открыть, распахнуть так, что в душу солнечным светом ворвётся, хлынет музыка вечной весны, и это будет одна ситуация, а можно эту же дверь открыть-распахнуть ногой, грубым ударом сорвать с петель, и тогда это будет уже не музыка – это будет совсем другое… Димка, конечно же, всего этого знать не мог, но интуитивно он это чувствовал – не понимал, а именно чувствовал! – как чувствовал он и то, что теперь, когда они оказались живущими в одном номере, именно от его, Димкиного, такта будет зависеть если не всё, то очень и очень многое… а потому… потому: «не надо спешить!» – именно это чувствовал Димка, чувством любви осознавал вопреки желанию, жаром разлитому в темноте по всему телу… «спи!» – приказал себе Димка, изо всех сил стараясь игнорировать, не замечать собственный член, напряженный, налитый жаром желания, который, ничуть не считаясь со здравым смыслом, продолжал в трусах Димки упорно бодрствовать, – член, под одеялом вздымая трусы, пребывал в состоянии наиполнейшей готовности, требуя от Димки хоть какого-то применения; «спи, – сказал Димка члену, – сегодня тебе ничего не обломится… спи!»
Они ещё перебросились в темноте несколькими – уже ничего не значащими – фразами, и вскоре уснули, – обнимая подушку, первым едва слышно засопел Расим – провалился в сон с ощущением предвкушения дружбы с  Д и м о й,  с мыслью о том, как всё хорошо получилось, какой  Д и м а  прекрасный парень и как было бы классно, если б он захотел с ним, с Расимом, сдружиться, если б он захотел стать для него, для Расима, настоящим другом… и тут же, буквально через минуту, тихо засопел Димка, провалившись в сон с мыслью о Расиме – о том, что надо что-то придумывать, что-то предпринимать, чтобы спать им не в разных постелях, а в одной… ведь это же глупо – жить в одном номере и при этом не пользоваться такой возможностью… жить вместе, вдвоём, и – не любить друг друга?! Не наслаждаться взаимным чувством?! Не кайфовать?! Это было б не просто глупо – это было б абсурдно! А потому – надо что-то придумывать, что-то предпринимать, чтоб Расим точно так же понял, что это и глупо, и абсурдно… глупо и абсурдно – двум нормальным парням игнорировать свыше даруемую любовь! Как всякий влюблённый, Димка всем своим существом верил, что любовь его не окажется безответной – что любовь его будет взаимной… нужно только суметь её проявить – надо сделать так, чтоб Расим всё понял… чтобы всё он  п р а в и л ь н о  понял! Димка уснул – провалился в свой сон с мыслью о том, что завтра… завтра он придумает… обязательно что-нибудь придумает… а иначе – какой у этой жизни смысл?
Димка уснул, и – если сны являются продолжением дневных мыслей, чувств, чаяний, переживаний, то не было ничего удивительного в том, что Димке, перед сном не сбросившему сексуальное напряжение, приснился сон, в котором… сначала они всей группой летели на самолете, и Расим в Димкином сне сидел рядом с ним, с Димкой… потом появился лифт, гудящий, как самолёт, – Расим непонятно куда исчезает, испаряется, его нет рядом с Димкой, и нет вообще никого рядом – Димка спускается с трапа один, но спускается он не на лётное поле, а сразу в гостиницу, и не просто в гостиницу, а в пустой гостиничный коридор… «где все?» – думает Димка, и в этот момент он видит гопника, который, как понимает Димка, его встречает… гопник – один из тех, двоих, что тянули Расима в свою комнату, где хотели с Расимом побаловаться, покайфовать… «сосать будешь?» – говорит Димка, пристально глядя гопнику в глаза… смазливое лицо гопника неуловимо преображается, но Димка не может понять, что означает это преображение, – это тот самый гопник, который был ростом чуть пониже… «ты за кого меня принимаешь?» – говорит гопник, изо всех сил стараясь показать свою крутизну, продемонстрировать Димке своё возмущение… «давай… ты же хочешь – ты хочешь этого сам… идём!» – смеётся Димка… игнорируя возмущение гопника, он делает шаг вперёд… «а как ты узнал, что я хочу?» – вслед за Димкой смеётся гопник, и только теперь, когда гопник смеётся, Димка понимает,  ч т о  отразилось на лице парня, когда он, Димка, спросил его, хочет ли он сосать, – гопник, глядя на Димку, сбрасывает с лица маску крутизны, и теперь на смазливом его лице Димка отчетливо видит нетерпеливое желание… «а чего здесь знать?» – пожимая плечами, говорит Димка, – «вы же хотели Расима трахнуть – тянули его к себе»… гопник, глядя на Димку, пытается объяснить, как ему кажется, очень важную разницу: «это мы его… мы его трахнуть хотели, а не он – нас!», – Димка в ответ пожимает плечами: «а это без разницы – кто кого… это уже не существенно!» – говорит он, – «идём со мной – пососёшь у меня!» – говорит Димка, приближаясь к гопнику… «а если узнают?» – пугается гопник, и лицо его вновь преображается – на смазливом лице гопника отображается страх…. видя, что гопник боится, Димка берёт его за руку – успокаивает: «мы же одни… никто ничего не узнает – а потому никто про тебя не будет думать, что ты некрутой… для всех остальных ты будешь такой же крутой, и только я один буду знать, что ты, вставляя в рот пацану, в глубине души своей хочешь сосать точно так же сам… не нужно бояться своих желаний…идём!»
Димка сказал «идем!», и гопник, нетерпеливо увлекая Димку за собой, с готовностью Димке ответил: «идём!», – коридор внезапно исчез, испарился, и они в тот же миг оказались на залитой солнцем деревенской улице… Димка, нисколько не удивившись, мгновенно понял, что они в деревне – в той деревне, где жила Димкина бабушка и куда он каждое лето на две-три недели ездил в гости, – навстречу им, Димке и гопнику, шла почему-то Зоя Альбертовна… поравнявшись с ними, она с улыбкой спросила, обращаясь к Димке: «Дима, Игорь тебя не обижает?», причём Димка нисколько не удивился, что Зоя Альбертовна назвала гопника Игорем: так звали того пацана, с которым у Димки в деревне был «секс»… «нет, не обижаю… всё нормально, Зоя Альбертовна!» – вместо Димки сказал-произнёс Игорёк, незаметно толкая Димку ногой, чтобы Димка невзначай не проговорился, куда и зачем они идут… «ну, и отлично!» – заулыбалась довольная Зоя Альбертовна, и Димка во сне тут же порадовался, как ловко они обвели её вокруг пальца… они свернули к сараю – к тому сараю, куда три года тому назад не во сне, а в реальной жизни, в действительности, Игорек зазывал Димку по вечерам и где они, до колен приспуская с себя шорты, с сопением, с удовольствием «трахали» один одного на старом скрипучем диване, одновременно прислушиваясь, не подходит ли кто к сараю с улицы, – Димке было тринадцать лет, Игорю было в то лето столько же… теперь – в Димкином сне – это был тот же самый сарай, и парня звали точно так же Игорем, только парень был не Игорем, не деревенским Димкиным другом, а был одним из двух гопников, докопавшихся до Расима – хотевших Расима оттрахать-выебать, – парень был гопником, которому Димка во сне предложил пососать…
В сарае, куда свет проникал через множество щелей, был полумрак, – Игорь тут же сел на диван, раздвинув, расставив в стороны ноги, чтобы Димке было удобнее стать к нему ближе… «хочешь?» – зачем-то спросил-поинтересовался Димка, одновременно с этим нетерпеливо расстегивая джинсы… то, что гопник по имени Игорь хотел, было понятно без всяких вопросов и уточнений, и потому было не совсем ясно, зачем Димка об этом – вполне очевидном – желании гопника, то есть Игоря, вообще спросил, – возбуждённо и вместе с тем чуть насмешливо глядя парню в глаза, Димка извлёк из расстегнутых джинсов напряженно торчащий член – медленно, с наслаждением оттянул к основанию крайнюю плоть, обнажая чуть влажную, сочно пламенеющую головку… «ну, а кто не хочет? Здесь все хотят, только в этом не признаются…» – возбуждённо засмеялся гопник, с трудом отрывая взгляд от Димкиного члена – глядя Димке в глаза, – «ты сам мне сказал, что парень, вставляя в рот парню, в глубине души всегда хочет взять-отсосать сам… разве не так?»… дальше всё было так, как Димка видел в геевских порнофильмах на мониторе своего компа: гопник по имени Игорь сначала облизывал член, губами скользил по стволу от головки до основания, и Димка, глядя на это сверху вниз, не торопил парня, давая тому возможность вдоволь наиграться с членом… потом гопник вобрал член в рот – насадил свой рот на колом торчащий Димкин член, и тут уже Димка, ничуть не считаясь с чувствами гопника, решительно взял инициативу в свои руки: обхватив ладонями голову парня, Димка ритмично задвигал задом, вгоняя член гопнику в рот до самого основания, на всю длину… всё было так, как он, Димка, это видел это в порнофильме! Было лето – был день, и солнечный свет проникал, лился-струился в сарай через щели, – в сарае был полумрак… «давай… брюки снимай – я в жопу хочу… я тебя в жопу выебу!» – нетерпеливо проговорил Димка, рывком извлекая член изо рта парня… «мы же в гостинице так не договаривались» – гопник вскинул на Димку удивлённый взгляд, – «ты ж говорил, что лишь пососать…» – проговорил гопник, глядя на Димку снизу вверх… «а ты что – в жопу не хочешь?» – засмеялся Димка… «хочу» – секунду подумав, отозвался гопник… «ну, так чего ты ждёшь?» – Димка нетерпеливо переступил с ноги на ногу, – «не нужно бояться своих желаний!» – проговорил он, пристально глядя гопнику в глаза… как они оба оказались голыми – как раздевались-разделись, в Димкином сне совершенно смазалось, не отразилось, а только в следующее мгновение совершенно голый Димка лежал на парне уже не в сарае, а в лежал он номере гостиницы, и парнем этим уже был не гопник по имени Игорь, а парнем этим, лежащим под Димкой, был голый Расим… всё перепуталось, перемешалось в Димкином сне!
Голый Расим лежал под Димкой – лежал с разведёнными, поднятыми вверх ногами, ритмично дёргаясь, содрогаясь на постели от толчков, – лёжа на Расиме сверху – глядя Расиму в глаза, Димка сладострастно, с наслаждением двигал вверх-вниз задом… странно, но ощущения члена в теле Расима у Димки не было, словно он трахал Расима не членом, а трахал его вообще, – ощущение наслаждения не концентрировалось в какой-то части тела, и даже было не в теле, а тоже было вообще – оно было словно разлито в воздухе, и в наслаждении этом, как в океане, Димка с Расимом купались одновременно… «тебе хорошо?» – прошептал Димка, не прерывая движения задом – глядя Расиму в глаза… «да, хорошо» – отозвался Расим, глядя на Димку счастливыми, от удовольствия и довольства живо блестящими глазами, – «я два месяца думал, мечтал об этом – я два месяца этого хотел», – пояснил Расим, словно испугавшись, что Димка ему не поверит – не поверит в то, что ему, Расиму, сейчас хорошо… странно, – подумал Димка, не прерывая движения задом,– это же я два месяца думал об этом, мечтал об этом… наслаждение, между тем, нарастало, становилось с каждым мгновением – с каждым движением-содроганием – всё сильнее, всё слаще… наслаждение стало почти фантастическим, казалось, ещё немного, ещё чуть-чуть, и… не кончив во сне, не достигнув оргазма, Димка проснулся – открыл глаза, – ночь пролетела, и было утро…
Бывает, что ночь пролетает мгновенно: кажется, лишь минуту назад сомкнул глаза, провалился в сон, а вот уже утро – ночь прошла, пролетела ночь, как одно мгновение… Димка открыл глаза, и в первый миг ничего не понял: ощущение наслаждения, внезапно прерванного, за миг до оргазма остановленного, прекращенного просыпанием, ещё плавилось в теле и было так свежо, что Димка не сразу сообразил, что это был сон – всего лишь сон… ещё не успев ничего подумать, он не столько осознанно, сколько по наитию, по привычке скользнул рукой в трусы, где стоял несгибаемым колом напряженный член, и только лишь в следующее мгновение до него дошло, что лежит он не дома в своей постели, а лежит он в гостиничном номере, где они проживают вдвоём – он и Расим… ёлы-палы, до чего же был сладок сон! Димке несколько раз снился Расим – с того самого дня, как Димка Расима увидел, а увидев, в него, в Расима, по уши влюбился; Димке и раньше снился секс с Расимом, но каждый раз это было как-то размыто, урывочно и беспорядочно, а главное – убийственно коротко: сюжеты с сексом в Димкиных снах по своей протяженности были чем-то похожи на рекламные ролики, длящиеся считанные секунды… это были не сны, а одно расстройство, – просыпаясь, Димка каждый раз чувствовал себя словно обманутым… и – только лишь один раз он, Димка, во сне кончал, спустил, – это был обалденный сон! Правда, потом пришлось самому стирать простынь, и еще он был вынужден, вернувшись из школы и пользуясь тем, что дома не было никого, застирывать тот кусок матраса, где было отчетливо видно пятно во сне извергнутой спермы… «Классно было бы, если б сейчас я проснулся в мокрых трусах, а простыня подо мной была б в мокрых разводах от спущенной спермы… офонареть, как было бы классно!» – не без иронии успел подумать Димка, прежде чем повернуть голову набок – посмотреть, спит ли Расим… «Нет, сон мой прервался всё-таки вовремя, как это, блин, ни печально осознавать…» – подумал Димка, сжимая в трусах напряженный, сладко ноющий член; Расим спал.
Расим мирно спал, чуть слышно посапывая во сне… он спал, ничего не ведая ни о Димкином сне, в котором Димка его, Расима, трахал-натягивал в зад, ни о том, что Димка уже проснулся, – Расим лежал на спине, расставив ноги, разбросав в стороны руки, одеяло с него сползло в сторону, сбилось к стенке, и… было уже утро, но за окном по-осеннему было хмуро, и потому в номере было ещё не светло, а серо, – Расим лежал на спине, и трусы у Расима, круто бугрясь, вздымались натянутой тканью вверх, изнутри поднятые, подпёртые напрягшимся членом… блин! – у Димки, едва он это увидел, сладко перехватило дыхание… в том, что член у Расима стоял, ничего необычного не было – у всех пацанов, как правило, члены по утрам бывают сладостно напряжены, и это всего лишь физиология… одна лишь физиология, и не более того! Но что было Димке до всех пацанов! – затаив дыхание, тиская в кулаке свой собственный напряженный член, Димка какое-то время смотрел на стояк Расима так, как если бы он, проснувшись, увидел чудо… лежать просто так – смотреть на Расима на расстоянии – сделалось невмоготу, и Димка, стараясь всё делать как можно тише, боясь потревожить, разбудить спящего пацана, бесшумно соскользнул со своей кровати, предварительно вытащив руку из собственных трусов, чтоб, если Расим вдруг проснётся, если он вдруг откроет глаза, не оказаться в глупом-смешном положении, – прижимая ладонью свой член к животу, Димка бесшумно сделал шаг к кровати Расима – и, затаив дыхание, застыл-замер, с наслаждением, с любовью скользя взглядом по стройному телу Расима… ах, до чего же он был хорош, этот спящий Расим! Лицо Расима, и без того симпатичное, чистое, во сне словно чуть припухло, и не припухло даже, а едва уловимо, почти незаметно округлилось, сгладилось, отчего Димке оно, лицо Расима, показалось ещё миловидней – ещё любимей… плоский живот – не тощий, а именно плоский – чуть впал, потому как Расим лежал на спине, а поскольку член поднимал, дыбил на спящем Расиме трусы, то резинка трусов поднялась вслед за членом вверх, и Димка сумел рассмотреть-увидеть в образовавшуюся между животом и трусами прорезь кустик вьющихся на лобку смолянисто-черных волос, показавшихся Димке шелковистыми… а может, они у Расима и были шелковистые, – как знать! Но особенно впечатляюще – особенно возбуждающе – у любимого Расика дыбились плавки-трусики, – Димка, глядя на колом поднятую ткань трусов, стал через ткань трусов своих сладострастно тискать, сжимать и мять собственный сладко ноющий, сладко гудящий, несгибаемо напряженный член… ёлы-палы… так, на Расима глядя, можно было в любой момент кончить-спустить!
Расим шевельнул во сне губами, и Димка испуганно замер – затаил дыхание… блин, стоять так возле кровати Расима было и глупо, и опасно, – в номере с каждой минутой делалось всё светлее, Расим мог в любую секунду проснуться, в любую секунду он мог, просыпаясь, открыть глаза, и… что бы он подумал, увидев стоящего над собой возбуждённого Димку? Да, это было опасно – было чревато, как минимум, непониманием… а как максимум? Димке, стоящему у постели Расима, было страшно подумать, что мог бы вообразить про него проснувшийся Расим… и потом – смотреть на любимого Расима, беспечно разбросавшего в разные стороны руки, словно готового обнять его, влюблённого Димку, было уже невмоготу: член у Димки полыхал огнём, член распирало от жгучего, от нестерпимого желания, и хотелось… неимоверно хотелось как можно быстрее кончить… кончить, спустить, разрядиться – вот что хотелось до предела возбуждённому десятикласснику Димке, не сдрочившему перед сном, не успевшему кончить во время сна! И Димка, скользнув по Расиму взглядом ещё раз, буквально на миг задержав свой взгляд на колом торчащих плавках-трусиках, бесшумно развернулся, чтоб так же бесшумно, на цыпочках, скрыться в ванной… это на данный момент было самым разумным, самым оптимальным решением! Закрывшись в ванной, Димка тут же включил воду, чтоб создать видимость, что он принимает душ, затем он поспешно, как словно кто-то его подгонял, сдернул, рывком стащил с себя трусы, и член его, ощутив свободу, тут же подпрыгнул, как ствол зенитки, вверх – с той существенной разницей, что ствол у зенитки короткий и тонкий, а ствол у Димки, шестнадцатилетнего десятиклассника, был толстый и длинный… не зря, блин, гопник во сне так сладострастно ласкал-облизывал Димкин ствол! Вода шумела, скрывая, камуфлируя своим шумом подлинное действо, – стоя под тёплыми струями в ванне, сунув левую руку себе между ног, чуть ссутулившись от напряжения, Димка неистово мастурбировал, закрыв глаза, приоткрыв рот… гопник, сосущий в сарае… Расим, разметавший руки во сне… друг деревенский Игорь, с которым в сарае Димка «трахался», когда ему, Димке, было тринадцать лет… снова Расим, содрогающийся под Димкой… сам он, ласкающий Расима… он, сладострастно сосущий у Расика немаленький член… снова Расим, сосущий член у него… голый Расим, поднимающий ноги вверх… картинки, как слайды, летели-неслись перед мысленным взором Димки, правый кулак, сжимающий член, ходил ходуном, было утро, шумела вода… елы-палы, как всё это было неимоверно сладко!
Видимо, напряжение, скопившее у Димки за двое суток сплошного сухостоя, было такой неистовой силы, что Димка едва не вскрикнул от боли, огнём полыхнувшей в промежности, – струйка спермы, молниеносно преодолев расстояние никак не меньше пяти или даже шести дециметров, белой кляксой впечаталась в белый кафель, и вслед за ней из члена, как из жерла зенитки, вдогонку рванула-метнулась вторая струйка, и следом третья… так офигенно Димка не кончал ещё ни разу! Он стоял, тяжело дыша, конвульсивно сжимая ягодицы – глядя, как по кафельной стенке клейко сползает вниз его только что выплеснутая, извергнутая сперма… сладко было всегда, но чтобы так… чтобы так  ф а н т а с т и ч к с к и  сладко, сладко до боли – такого оргазма у Димки ещё ни разу не было! А с другой стороны… близость Расима, вчерашнее возбуждение перед сном, трах без оргазма во сне – всё это спрессовалось, сконцентрировалось, аккумулировалось у Димки так, что случился именно  т а к о й  оргазм… «да, нехило начался день…» – чувствуя в теле приятную опустошенность, лёгкость, удовлетворённость, не без юмора хмыкнул-подумал Димка; он смыл с кафеля сперму, обмылся-ополоснулся сам, с удовольствием ощущая на теле упруго бьющие – сладко бодрящие – струйки воды, и, уже когда вытирался, гадая, проснулся Расим или нет, услышал, как за дверью мощным хором грянул «Интернационал», – эту побудку на свой телефон Димка поставил неделю назад, сделав это исключительно по приколу, а вчера, ставя новое время для будильника, менять не стал – поленился… «Мы наш, мы новый мир построим…» – на полную мощь орал за дверью динамик телефона, – вытираясь, Димка не без удовольствия рассматривал себя в зеркале; фигура у него, у Димки, была классная – что плечи, что бёдра, что попка… всё Димке в самом себе в это утро нравилось! Попка была небольшая, скульптурно выпуклая, на вид – и на ощупь! – сочная… плечи широкие… бедра узкие… и при этом всё было сбито, не субтильно и не хлипко – всё в фигуре было соразмерно, пропорционально! И член, отстрелявшийся за два дня, выглядел более чем достойно: чуть потемневший, чуть припухший, член, утратив твёрдость, почти не изменил своего размера, и теперь тяжело, солидно висел вниз полуоткрытой головкой, словно сочная вкусная сарделина… телефон за дверью смолк – новый мир, очевидно, был построен, – Димка уже хотел надевать трусы, но подумал, что лучше будет на всякий случай надеть узкие плавки, не дающие члену игриво взбрыкивать в самые на то неподходящие моменты, а поскольку плавки лежали на Димкиной полке в комнате, Димка решил, не надевая трусы, на время обвернуться полотенцем… тоже получилось-вышло классно, – он обмотал полотенце вокруг бёдер, изобразив из него узкую, попку обтянувшую юбку, конец, чтоб полотенце на бёдрах держалось, подсунул под обмотку в районе живота и в таком виде шагнул из ванной в номер, ловя себя на мысли, что ему уже хочется… ему хочется видеть Расима! И оттого, что сейчас он его увидит, и оттого, что он будет видеть его рядом с собой весь день, настроение у Димки стало еще лучше…
- Что, соня… проснулся?
Расим не спал – он всё так же лежал в постели, лежал на спине, но теперь он был укрыт по грудь одеялом, и одна нога была под одеялом полусогнута в коленке, так что одеяло было над Расимом как бы чуть натянуто коленкой… «чтобы не было заметно было стояка» – мгновенно догадался Димка, останавливаясь в посередине номера.
- Проснулся… – отозвался Расим, глядя на Димку с лёгким недоумением. – Дим, что у тебя за побудка на телефоне? Я, блин, чуть не уссался…
- От кайфа? – с деланным пониманием не столько спросил, сколько утвердительно проговорил Димка, пряча улыбку.
- От кайфа… от страха, блин! Думал, что что-то случилось – что рушатся стены… как заорали!
- Ну, извини меня, Расик… прости! – Димка, изобразив на лице виноватость, от души рассмеялся… солнечно рассмеялся, легко. – Завтра будет другой музон… откуда я знал, что ты испугаешься?
- Просто, блин, неожиданно… – оправдываясь, проговорил Расим. – Если, Дим, тебе нравится, то – зачем менять? Так даже лучше… никогда не проспишь!
- А соседи за стенкой? – хмыкнул Димка. – Думаешь, ты один испугался? Нет, заменю однозначно! – Димка развернулся, направляясь к шкафу. – Ты, кстати, в душ пойдешь? Обалденное ощущение! Время ещё есть…
- Да, сейчас… – отозвался Расим, но не встал с постели – остался лежать, не меняя позу.
«Ждёт, чтоб ослаб стояк» – догадался Димка… он протянул руку за плавками, и в этот момент почувствовал, как полотенце на бёдрах, стремительно ослабевая, начинает сползать с бёдер вниз… в принципе, Димка успел бы перехватить полотенце, не дать ему упасть на пол, но мгновенно пришедшая мысль – «пусть Расим меня увидит голым!» – Димку на какой-то миг остановила, и этого мига-мгновения оказалось достаточно, чтоб полотенце, окончательно ослабнув, устремилось вниз, – полотенце соскользнуло с Димкиного тела, оставив Димку, стоящего вполоборота к Расиму, абсолютно голым…
- Блин! – чертыхнулся Димка, тут же наклоняясь – подбирая полотенце с пола. – Маленький стриптиз, – словно извиняясь, пробормотал он и, тут же быстро выпрямляясь, снова обмотал полотенце вокруг бёдер.
Всё случилось так быстро, а главное, так естественно-правдоподобно, что у Расима ни на мгновение не возникло ощущения, что Димка всё это мог подстроить… да и с какого перепуга у него, у Расима, ощущение такое могло б возникнуть? С него, с Расима, так полотенце слетало тоже, когда он у бабушки летом выходил из летнего душа… всё было объяснимо, было правдоподобно; и вместе с тем… в течение трёх-четырёх секунд – никак не больше! – Димка был перед ним, перед Расимом, совершенно голым, но этих секунд вполне хватило, чтоб Расим во всей красе увидел не только классную фигуру десятиклассника Димки, но и его солидный, по-взрослому свисающий книзу член… Это вранье, что на члены смотрят лишь парни «голубые»! Любой пацан или парень, имея такую возможность, всегда непременно, хотя бы мельком посмотрит на член у другого парня или пацана, чтобы увидеть – чтоб оценить, сравнить… любопытство это – неизменное внимание к члену  д р у г о г о  – корнями своими уходит в седую древность, когда ещё не было юной Евы, сотворённой из ребра Адама, и юный Адам от нечего делать то и дело рассматривал, изучал и исследовал свой перманентно напрягавшийся пенис, или, говоря на сленге молодёжи, свой личный пипис, справедливо предполагая, что куда-то же его можно и нужно всовывать… вообще, история эта достаточно тёмная и; как всё у святых коммерсантов, торгующих чудесами, довольно двусмысленная, а точнее сказать, лукавая: ведь если Ева была сконструирована, папой Карло сбацана-сотворена из ребра Адама, то не выходит ли так, что эта Ева, по сути своей, есть не что иное, как тот же самый Адам? Ну, то есть… гражданка Ева – это вовсе не гражданка Ева, не какая-то  и н а я  особь, а это клон гражданина Адама, лукаво замаскированный, закамуфлированный под  и н у ю  особь продублированным спереди отверстием задним? Два влагалища – на выбор… интересно получается! Но тогда получается, что никаких так называемых гетеросексуалов нет в принципе, что все эти «страшно крутые пацаны», громогласно демонстрирующие свою непогрешимую гетеросексуальность как несомненное достижение мирового прогресса – всего лишь убогие, одураченные недотёпы? Ведь если Ева… если девушка Ева – это всего лишь клон Адама, то есть ловко подделанный под девушку всё тот же парень Адам, то, следуя логике, есть те, кто, не довольствуясь подделкой, любит себе подобных непосредственно, напрямую, и есть те, кто любит себе подобных не напрямую, а опосредованно, прибегая для этого к помощи Адамова ребра, преобразованного папой Карло в Еву… черт знает что получается, если во всё это начать вдумываться!.. Впрочем, ни Димка, ни, тем более, Расим про общих своих пра-пра в лице тандема Адам-Ева по причине отсутствия в том какой-либо надобности никогда и ничего не думали вообще, – в непреднамеренном, совершенно естественном интересе Расима к члену  Д и м ы  не было ничего  т е м а т и ч е с к о г о,  и вместе с тем Расим поймал себя на смутной, как бы размытой мысли, что это естественно и даже классно, что у  Д и м ы  «классный писюн», – пацану в глубине души всегда хочется, чтоб кумир его был во всех смыслах самый-самый… ну, а самым-самым на данный момент для Расима был он, Димка, – прихватив плавки и джинсы, предусмотрительно придерживая, рукой прижимая к животу коварное полотенце, со словами:
- Расик, вставай! – Димка снова скрылся в ванной, внутренне довольный, что так неожиданно и вместе с тем так клёво, со стороны ничуть непреднамеренно и потому совершенно естественно с этим полотенцем всё вышло-получилось…  Д и м а  снова исчез в ванной, и Расим, подумав, что дальше лежать в постели будет просто глупо, решительно отбросил в сторону одеяло.
Член у Расима лишь начал ослабевать, теряя утреннюю окаменелость, и потому плавки-трусы всё ещё топорщились, выпирали вперёд крутым бугром; «хорошо, что Дима ушел… а то как бы я встал?» – подумал Расим, тут же беря в руки джинсы, чтоб ими прикрыть себя ниже пояса… в принципе, можно было б спокойно одеваться, но  Д и м а  с утра принял душ, и Расим решил от него не отставать, тем более, что  Д и м а  его, Расима, уже спросил, пойдёт ли он в душ… конечно, пойдёт! В номере было совсем светло – в окно сквозь тучи проглядывало солнце, и день за окном обещал быть сухим и солнечным, – ожидая, когда Димка выйдет из ванной, Расим посмотрел на своём телефоне время: ополоснуться, как  Д и м а,  он успеет! Потом, через сорок минут будет, завтрак… потом – разные экскурсии… и всё это время он будет рядом с  Д и м о й…  клёво! Расиму подумалось, что если он будет рядом с Димкой, то он будет чувствовать себя куда уверенней, и хотя никаких причин, чтоб чувствовать себя неуверенно, у Расима не было, всё равно ему было приятно думать-осознавать, что  Д и м а  будет постоянно рядом… разве это не клёво? Когда в школе Зоя Альбертовна на уроке сказала, что в группе, едущей на каникулах в Город-Герой, есть свободные места, а потому желающие могут к ней, к Зое Альбертовне, подойти и записаться, он, Расим, поначалу никак не отреагировал: друзей у него, у новенького, в классе ещё не было, а ехать просто так не очень-то и хотелось… но одноклассник Антон, сразу решивший, что он поедет, стал уговаривать Расима, чтоб Расим ехал тоже, говоря, что ему, Антону, будет скучно с братьями-близнецами, что они, он и Расим, попросят, чтоб их заселили в один номер, и Расим, поддавшись на уговоры – надеясь в поездке с Антоном сдружиться, сойтись поближе, согласился; он два дня уговаривал мать дать ему деньги на эту поездку, а в последний момент Антон от поездки отказался – сказал, что у него возникли «непредвиденные обстоятельства», и получилось… получилось то, что получилось: Расим поехал один, без Антона, Зоя Альбертовна заселила его в один номер с десятиклассником… ожидая, когда Димка выйдет из ванной, Расим совершенно отчетливо подумал, что, во-первых, как это классно, что у Антона возникли «непредвиденные обстоятельства», а во-вторых… и «во-первых», и «во-вторых» всё для него, для Расима, получилось как нельзя лучше!
Димка вышел из ванной в джинсах, и Расим, держа джинсы в руках – прижимая их к животу, тут же в ванной исчез, – продолжая ощущать лишь слегка ослабший, но не спадающий стояк, Расим, мимолётно улыбнувшись Димке, постарался исчезнуть в ванной как можно быстрее, чтоб Димка стояк его не увидел, но, несмотря на прикрывающие живот джинсы, Димка неуловимо скользнувшим взглядом всё равно успел заметить, успел уловить, что у Расима трусы топорщатся – в трусах стоит; прошло пять, десять, пятнадцать минут, а Расим из ванной не выходил, и Димка, вслушиваясь в доносящийся из-за двери шум воды, невольно подумал, чувствуя лёгкое возбуждение от пришедшей мысли: «тоже, наверное… тоже там дрочит сейчас – как я» – и, так подумав, это предположив, Димка, не зная этого наверняка, оказался прав: Расим, стоя в ванной под струями тёплой воды, в самом деле торопливо мастурбировал…
Расим, как и Димка, дрочил  п и п и с…  вообще-то, Расим это делать не собирался – в мыслях у него этого не было, но когда, закрывшись изнутри в ванной, он снял свои плавки-трусики, член его, тут же игриво воспрянув, сам по себе запросился в кулак, – стоя на том самом месте, где всего полчаса назад до него стоял мастурбировавший Димка, Расим торопливо сновал кулаком, точно так же, как Димка, напряженно ссутулив плечи, чуть разведя напряженные, полусогнутые в коленях ноги… конечно, ничего необычного в этом не было: приходя из школы, Расим занимался этим дома, потому что дома в это время никого не было, иногда он делал это вечером, перед сном в постели, иногда, как теперь, мастурбировал в ванной, принимая душ… покажите того, кто не делает это – не дрочит – в пятнадцать лет! Но, в отличие от Димки, Расим это делал от случая к случаю, нерегулярно, не больше двух раз в неделю, и делал он это только тогда, когда возникала необходимость снять, сбросить скопившееся напряжение, – если для Димки его мастурбация перед сном была абсолютно естественным, совершенно закономерным завершением дневных мыслей, мечтаний и чаяний, и Димка, предаваясь мастурбации, занимался этим с упоением, каждый вечер проигрывая в воображении целые сериалы, то для Расима это занятие было в первую очередь обусловлено потребностью снять напряжение и потому являлось скорее физиологическим, чем сексуально-чувственным – даже каких-то излюбленных, из раза в раз возникающих сюжетов, как это бывает у большинства парней, у него, у Расима, не было… вот и теперь в воображении Расима, торопливо снующего кулаком, картинки мелькали хаотично, быстро, без всякого мысленного смакования; пару раз в воображении Расима всплыл Димка – возник таким, каким Расим его видел в это утро, когда с него слетело полотенце… красивая фигура, солидно свисающий вниз толстый и длинный, на сардельку похожий член цвета кофе или какао, на треть разбавленного молоком… но  Д и м а  был вне того действа, каким сейчас занимался Расим, он был за пределами этого действа, и потому, работая кулаком, Расим на Димке своё внимание осознаваемо не зафиксировал, – как всегда, оргазм накатил неожиданно, сладко кольнул-ущипнул в промежности, и струйка спермы, вылетев из члена – шлепнувшись Расиму под ноги, тут же поползла, смываемая водой, к круглому отверстию слива… всё, – будто и не было ничего!.. Расим, вдруг подумав, что он зависает в ванной уже порядочно – что Дима, наверное, его ждёт, наскоро ополоснул теряющий твердость член и, закрутив воду, тут же начал торопливо вытираться.
До завтрака оставалось пятнадцать минут; к ужину накануне опоздали братья-близнецы и, конечно же, опоздала девушка Петросян, которая вышла из лифта, уткнувшись, как дурочка, в свой навороченный телефон, а потому Зебра десять раз повторила-предупредила, чтобы к завтраку никто не опаздывал – что утром ждать никто никого не будет. Димка был уже одет – он смотрел на Расима, торопливо застёгивающего пуговицы на рубашке, и сердце Димкино снова плавилось от неизбывной нежности… «пятое время года» – вдруг подумал Димка, глядя на Расима; эти три слова пришли ему в голову месяц назад – вдруг возникли в голове сами собой, непонятно к чему и зачем, – был конец сентября, стояла сухая, сказочная осень, Димка умышленно задержался в школе, чтоб пацаны ушли без него, и потом сам пошел домой не короткой дорогой через дворы, а, сделав небольшой крюк, пошел через сквер… деревья – на фоне осеннего, уже не теплого, пронзительно голубого неба стояли, как золотые, и золотыми казались шуршащие под ногами опавшие листья, – Димка шел по аллее, устланной листьями, думал о Расиме, о своей любви, о том, как нелепо устроен мир, в котором он, Димка, не может во всеуслышанье прокричать, как он любит, как страстно и нежно он любит парня по имени Расим… вот тогда-то – там, в полыхающем золотом парке – и возникли вдруг в Димкиной голове эти три слова: «пятое время года»… три случайных слова, – глядя, как Расим, стоя к нему задом, торопливо заправляет в джинсы рубашку, Димка с удивлением подумал, что слова эти, ни с чем не связанные, совершенно случайные, странным образом не забылись, не вытиснились из памяти, а снова возникли в голове – непонятно к чему…
- Дим, ты тепло оделся? – Расим, оторвав взгляд от полки, где были сложены его вещи, оглянулся на Димку, не зная, что ему надеть; Расим взял с собой два пуловера: один пуловер был яркий, в крупных, наезжающих друг на друга разноцветных квадратах, а другой был однотонный, приглушенно-желтый, словно излучающий невидимую теплоту.
- Ну, не знаю… нормально оделся – как обычно, – отозвался Димка, подходя к Расиму. – А в чём проблема?
- Этот надеть? – Расим, торопясь, сдёрнул с полки аляповый пуловер. – Или этот… – он сдёрнул с полки второй пуловер. – Ты как думаешь?
- Этот! – Димка, почти не задумываясь, кивнул головой на однотонный, матово-желтый пуловер, и лишь в следующее мгновение, уже проговорив, сказав «этот», он совершенно отчетливо вспомнил, что именно в этом пуловере Расим был в школе в тот самый день, когда его, Димку, потянуло в сквер – когда вдруг захотелось пройтись по усыпанным золотыми листьями аллеям… ёлы-палы! «Пяток время года… ну, бля, дела! Просто мистика какая-то…» – чуть ошарашено подумал Димка, вопросительно глядя на Расима.
- Ну, я тоже так думаю… этот надену! – по-своему истолковав вопрошающе устремлённый на него Димкин взгляд, мгновенно согласился Расим, швыряя аляпистый пуловер назад на полку.
Они уже выходили из номера – Расим уже открыл дверь, когда Димка неожиданно проговорил:
- Стой, воротник поправлю…
Делая вид, что он деловито поправляет на Расиме воротник рубашки, Димка прикоснулся к шее тут же замершего Расима… пальцы Димкины прикоснулись к шее, и Расим невольно зажмурил глаза от внезапного, щекотливо-приятного удовольствия, чуть откинув назад голову, чтобы Димке было сподручней воротник поправлять… в удовольствии, что мгновенно ощутил Расим, если и было что-то чувственное, то Расимом оно ещё совершенно не осознавалось как чувственное, а было… было просто чуть щекотно и необыкновенно приятно, что Димка о нем, о Расиме, заботится! Так не всегда позаботится о брате младшем брат старший, как заботился о Расиме  Д и м а…  ну, и кому это не будет приятно?
- Чего ты лыбишься? – проговорил Димка, чуть встряхивая, разглаживая отвороты рубашки – ощущая пальцами тёплую, нежную кожу на шее Расима.
- Щекотно… – отозвался Расим, терпеливо дожидаясь, когда Димка поправит-расправит на нём воротник.
- Всё, идём… а то Зебра сейчас нам обоим сделает «щекотно» – по самое никуда! – хмыкнул Димка, от которого не ускользнуло, с какой готовностью Расим остановился, чтобы он, Димка, поправил на нём воротник… член у Димки в плавках, пока он «поправлял» на Расиме воротник, сладостно заныл и даже начал медленно увеличиваться в размерах, но член был стиснут, прижат к мошонке узкими тесными плавками, и потому у Димки никакого беспокойства это не вызвало – стояк, если б он и случился, был бы всё равно незаметен.
Опоздала снова девушка Петросян, и «по самое никуда» Зебра, пока они шли на завтрак, перемещаясь из холла в ресторанный зал, вставляла Лерке, всеми силами изображавшей из себя девушку эмо; а за пару минут до этого, когда все уже были в сборе – когда, возмущаясь между собой, все ждали в холле неадекватную Петросян, случилось нечто такое, что Димку не только озадачило, но отчасти даже смутило… Сначала к Димке подошла-подрулила Светик, или, как её называли в классе близкие подруги, Светусик – одна из тех трёх девчонок, в чьём номере он, Димка, накануне вечером просидел, убивая время, без малого два часа, – подрулила, игриво строя Димке в глазки:
- Привет, Димочка! Ну, как тебе спалось на новом месте? Говорят, что сон, который человек увидит на новом месте, обязательно сбудется…
- Точно? – Димка, мгновенно подумав о  с в о ё м  сне, мечтательно улыбнулся, без труда подыгрывая Светику в плане  в о з м о ж н о й  взаимности. – Ты меня, Светик, обнадёживаешь…
- Даже так? – Светик обольстительно стрельнула глазками. – Это что же, Димочка, тебе снилось? Ты меня, Димочка, заинтриговал…
- Давай, на ушко скажу… чтоб никто не слышал, – понижая голос, игриво проговорил Димка, и когда Светик с готовностью подставила Димке ухо, он, едва слышно выдыхая одно-единственное слово, умышленно обдал ухо Светусика щекотливо горячим дыханием: – Ты…
- Ой, Дима! – негромко взвизгнула Светик, ощутив, как ухо её полыхнуло горячим жаром близких Димкиных губ. – Врешь ведь… – отстранилась она от Димки, чтоб немедля увидеть его глаза. – Дима, врешь? – повторила Светик ещё раз, не зная, верить ей или нет.
- Зачем мне врать? – Димка пожал плечами.
- Ну, не знаю… бывает, что мальчики девочкам врут, – игриво проговорила Светик, всё ещё силясь определить, правду ей Димка сказал или нет.
- Это, Светик, плохие мальчики, и врут эти мальчики нехорошим девочкам… нас это, Светик, никак не касается! – Димка, говоря это, игриво закусил губу.
- Точно? – засмеялась Светик; «врёт… всё он врет!» – подумала она, и всё равно ей было приятно.
- Однозначно! – подражая голосу всем известного своей беспринципностью шоумена от политики, подтвердил-проговорил Димка… впрочем, кто там у них, в их так называемой политике, принципиальный – кто там не шоумен? Не про них – не про клоунов – речь… разговор со Светусиком Димку и прикалывал, и веселил, но совершенно не возбуждал – не вызывал в душе ни малейшего шевеления.
- Надеюсь, Димочка, это был эротический сон? – игриво засмеялась Светик, вновь застреляв, заегозив глазками.
- Это, Светик, был очень… очень эротический сон! Просто супер! – с чувством проговорил Димка, невольно подумав о Расиме… и оттого, что он, говоря про сон, подумал про Расима, слова его прозвучали настолько искренне, что Светик вновь растерялась, не зная, верить ей или нет в то, что она сегодня Димке снилась.
- Ой, Дима… ты меня пугаешь! – изображая испуг, Светик округлила глаза. – Даже не знаю, как теперь быть…
«Волков бояться – в лес не ходить» – хотел сказать Димка, думая о том, как упоительно сладок был Расим в сегодняшнем сне… но вместо этого, глядя на Светика, Димка игриво проговорил совсем другое:
- Ну, и чего ты боишься… ты же хорошая девочка?
- Хорошая, – согласилась Светик. – Иной раз и хочется быть плохой, а… всё равно хорошая! Прям безысходность какая-то… – изобразив томный вздох, Светик вновь засмеялась. – Пойду, Димочка, порадую подружек – расскажу им, что я тебе этой ночью снилась… пусть завидуют, змеи подколодные!
- Ага, Светик, расскажи им… только ты поскромнее рассказывай – ничего вгорячах не уточняй. А то сделают они тебе тёмную – фоту твою попортят, и… никогда ты больше мне не приснишься! Прикинь, в каком непробудном горе я буду…
- Ой, Димка… какой ты болтун! – с укоризной в голосе засмеялась Светик, отходя от Димки в сторону.
Это был самый обычный трёп, иногда веселящий Димку, иногда его раздражавший, но, по большому счёту, никогда его, Димку, не напрягавший, и уж тем более никогда не волновавший, – это был тот самый трёп, который создавал Димке в школе репутацию ловеласа и бабника, всегда умеющего найти к девчонкам нужный подход… Разговаривая со Светиком, Димка стоял спиной к дверям лифта и потому не мог видеть, как из лифта вышло несколько парней, – он, едва Светик отвалила в сторону, увидел, как к нему приближается Расим, стоявший всё это время чуть в стороне в компании братьев-близнецов; взгляд у Расима был встревоженный.
- Дим, там пацаны… – негромко проговорил Расим, глядя Димке в глаза.
- Что пацаны? – невольно напрягся Димка, тут же подумав про братьев-близнецов.
- Ну, эти… которых ты вечером строил – на десятом этаже.
- Где? – Димка, говоря «где», непроизвольно оглянулся назад.
Парней было пятеро, и среди них были те двое, с которыми Димка едва не сцепился из-за Расима, – парни стояли метрах в десяти, о чём-то негромко переговариваясь, но Димка тут же выделил взглядом того, который в его, Димкином, сне у него, у Димки, отсасывал… вчера на Димку, увидевшего, как парни прессуют Расима, накатила мгновенно вспыхнувшая ярость, так что он, по сути, парней этих особо не рассматривал, готовый в любой момент вступить с ними в драку, а теперь, во-первых, он был спокоен, а во-вторых… «интересно, а он в реале взял бы в рот – он в реале сосёт?» – мелькнула у Димки вполне объяснимая мысль… парень стоял к Димке вполоборота, так что взгляды их встретились не сразу, как Димка оглянулся, и потому, с любопытством глядя на парня, Димка успел про себя отметить, что, в принципе, ничего необычного в этом парне не было: парень как парень… с виду не старше и не младше Димки: скорее всего, ему тоже было лет шестнадцать; разве что ростом чуть ниже, чем Димка… вполне симпатичный… «так классно сосал…» – глядя на парня, невольно подумал Димка; мысленно видя на втором плане сцену в сарае… «если они хотели с Расимом, то они… наверняка они тянут, ебут друг друга – шпилят один одного в очко… или – об этом мечтают… просто так желание поиметь Расика у них не возникло бы, не появилось – чтоб ни с того ни с сего» – подумал Димка, и перед мысленным его взором на миг мелькнул, явственно всплыл отрывок из сна: «а ты что – в жопу не хочешь?» – он смеётся, глядя на парня, и парень, секунду помедлив, говорит в ответ: «хочу»… ёлы-палы! – этого парня, совсем незнакомого, он, Димка, чуть не оттрахал, не натянул в очко в своём сне! А перед этим ему, этому парню, он нехило заправил в рот… и ведь как всё было натурально – как всё было ощутимо реально! Обалденный был сон…
И вот – он стоит, этот парень, и ничего, совсем ничего об этом не знает! «А ведь ты, Игорёк… ты классно сосёшь!» – чуть насмешливо подумал Димка, чувствуя, как в плавках у него сладостно заныл, утолщаясь-вставая, член; Димка смотрел на парня, не испытывая ни вчерашней злости, ни, тем более, той ненависти, что вспыхнула в нём вчера, когда он, выйдя из лифта, увидел, как два гопника в коридорном холле Расима прессуют, от него, от Расима, что-то требуют, что-то хотят, – в принципе, в какой-то мере Димка в душе был благодарен этим двум гопникам за то, что они, сами того не ведая, дали возможность ему, то есть Димке, хотя бы отчасти проявить свою любовь – дали возможность влюблённому Димке защитить Расима, спасти, уберечь его, оказать ему помощь… разве Расим не увидел это – разве он это не оценил? Потому-то Димка и смотрел на парня, стоявшего в нескольких метрах от него, совершенно спокойно, без какого-либо внутреннего негодования – смотрел с невольным любопытством, видя его на фоне спонтанно возникающих картинок из сна… «интересно, – мелькнула у Димки мысль, – а если, допустим, в реале… не во сне, а в реале встретить этого гопника вечером где-нибудь в укромном месте один на один и предложить ему взять в рот – предложить пососать… он согласится?» И в ту же секунду, как Димка это подумал, парень то ли почувствовал устремлённый на него взгляд, то ли он повернул голову в сторону Димки случайно, а только взгляды их, устремлённые друг на друга, встретились – скрестились-пересеклись… трудно сказать, о чём подумал гопник, увидев Димку, стоявшего рядом с Расимом – спокойно смотревшего на него, а Димка, по взгляду гопника видя, что гопник его узнал, вдруг подумал легко, даже весело: «что, Игорек, обломались вчера?» – мысленно называя при этом парня так, как назвала его в Димкином сне Зоя Альбертовна… вот ведь во сне как всё вышло прикольно: Игорь, и Димка с ним – в  т о м  сарае… ну, то есть, в том самом сарае – из жизни реальной, в которой был  т о ж е  Игорь… бывает же так! И ещё Димка подумал, весело глядя гопнику в глаза: «не получилось у вас с Расиком – ни фига не вышло… что – натянули, небось, друг друга?» Секунду-другую они, два незнакомых парня-ровесника, ничего друг про друга не знающие, жали-давили один одного взглядами, и… вполне возможно, что Димка первым отвёл бы свой взгляд в сторону, нимало не заботясь, как это истолкует гопник, потому как он, гопник, для Димки, рядом с которым стоял Расим, абсолютно ничего не значил, был пустым местом, но в эту минуту разъехались, распахнулись бесшумно створки лифта, из кабинки в холл энергично шагнул средних лет мужчина, по-спортивному подтянутый, сухой; мужчина остановился, недовольно глядя на компанию парней, затем властно позвал-проговорил:
- Игорь! Подойди ко мне! – и гопник, в ту же секунду дёрнув в сторону мужчины головой, первым отвёл от Димки свой взгляд; в следующую секунду, повинуясь голосу, гопник послушно поспешил к мужчине, который, видимо, был у этих парней тоже каким-то руководителем… или, может, был тренером – фиг его знает! И парни, и сам мужчина были похожи на спортсменов…
«Игорь?! – Димка невольно вздрогнул. – Этого парня… этого гопника, Зеброй названного во сне Игорем, зовут Игорем  в  р е а л е  – зовут так на самом деле?! Игорь… ну, бля, дела! Мистика какая-то…» Димка, на миг ощутив, почувствовав самую настоящую растерянность – с трудом оторвав взгляд от ставшего к нему спиной гопника, перевёл взгляд на Расима, и взгляд при этом у него, у Димки, был такой, словно он… взгляд был такой, словно он, то есть Димка, готов был на месте Расима увидеть сейчас кого угодно… или – не увидеть никого… черт знает что! «Игорь»… как могло так совпасть – так совместиться одно с другим?! Ни в какую мистику Димка не верил – учитель истории, Анатолий Филиппович, называемый в школе Филиппком, ещё в начале учебного года им популярно объяснил, что вера во всё мистическое, во всё сверхъестественное, необъяснимое возникает у людей тогда, когда люди утрачивают какие-то жизненно важные ориентиры; «Смотрите, – говорил Филиппок, – двадцатый век для страны был веком созидания, и потому общество не нуждалось в разного рода сказках – люди жили реальной жизнью; сейчас наступило время деструкции, время уничтожения в стране нравственных ориентиров, и потому в обществе усиленно насаждается, культивируется вера во всевозможные чудеса – чтобы отвлечь людей от насущных проблем, от реальных вопросов, от желания жизнь созидать самим; а потому не будьте глупцами – смотрите на жизнь реально и трезво»; так говорил Анатолий Филиппович, и Димке всё это казалось вполне разумным: он, Димка, любил Расима, любовь эта была для Димки насущна и реальна, а потому чья-то  в е р а  в то, что любовь такая постыдна или даже позорна, казалась Димке нелепым бредом… люди верят, когда не знают! Ну, а теперь он не знал, как объяснить все эти странные совпадения, и оттого готов был поверить сам, что всё это неспроста – что во всём этом есть какой-то скрытый смысл; понятно, что заселение с Расимом в одном номере он, Димка, элементарно просчитал – здесь была элементарная логика… а кнопка десятого этажа, им нажатая в нужное время? Сидел он, сидел у девчонок, а потом вдруг бац – поднялся, распрощался и по ошибке нажал в лифте  н у ж н у ю  кнопку… это как? А гопник Игорь – парень из сна, оказавшийся Игорем в жизни реальной? Конечно, всё это могло быть просто случайностями, но тогда это уже  ц е п о ч к а  с л у ч а й н о с т е й… так бывает? Димка вопросительно посмотрел на Расима – тот стоял рядом, никуда не девшись, не испарившись, не исчезнув внезапно, как это случилось во сне, – Расик – реальный, любимый Расим – был в светло-желтом, словно матово-приглушенном, однотонном пуловере, который ему, Расиму, необыкновенно шел… «пятое время года, – подумал Димка, – это – любовь, и я от любви схожу с ума…»
- Дим, если что… – Расим, отлично помнивший, как накануне парни угрожали Димке расправой, и потому теперь истолковавший вопросительный Димкин взгляд по-своему, произнёс порывисто, горячо и искренне: – Если что, то я рядом… рядом с тобой! Мы, Дима, вместе!
- Никаких «если что» не будет, – с необъяснимой себе самому уверенностью проговорил Димка, вмиг почувствовав, как от слов Расима, от его искренности мигом полыхнуло в груди нестерпимой нежностью. – Но всё равно… всё равно, Расик, ты и я… мы с тобой рядом… да?
- Да! – с невольной горячностью выдохнул – отозвался – Расим, донельзя довольный таким Димкиным ответом.
Ни Димка, ни Расим добавить что-то ещё к сказанному не успели, – в это мгновение двери лифта разъехались в стороны, и из кабинки невозмутимо шагнула в холл девушка Петросян, встреченная сдержанным, но ощутимо недовольным гулом, причём громче других своё недовольство дружно выразили братья-близнецы – то ли потому, что они, братья-близнецы, хотели есть сильнее других, то ли оттого, что на этот раз они почувствовали себя обойдёнными девушкой эмо; к девушке эмо подрулила Зебра, и все тут же, не без удовольствия наблюдая, как Зебра начала вставлять невозмутимой Лерке «по самое никуда», дружно направились в ресторанный зал – на завтрак…
После завтрака все поднялись в свои номера – на двадцать минут, чтоб одеться для выхода на улицу, и… началось то, для чего, собственно, все и ехали, – начались экскурсии в различные музеи, в разные галереи, в мемориальные квартиры… кто, будучи школьником, хоть раз бывал в подобных экскурсионных поездках, тот знает, как это происходит, – славный Город-Герой, как известно, богат на самые разнообразные, самые неожиданные достопримечательности… Димка думал о своём сне, о Расиме, о гопнике – парне по имени Игорь, о том Игоре, что три года назад зазывал его, Димку, по вечерам в сарай, где они, приспуская шорты, сладострастно тискали друг друга, тёрлись друг о друга писюнами… и снова он думал о Расике, о его искренней, неподдельной готовности «в случае чего» встать рядом – Димка думал о своей невидимой любви к Расиму, о том, что Расим про любовь его ничего не знает… а ещё Димка весь день с наслаждением вспоминал, как любил он Расима во сне, и член у Димки весь день то и дело вставал, незримо напрягался, сладостно гудел, – то и дело выхватывая Расима взглядом из общей массы, Димка внешне безучастно, внешне равнодушно смотрел на него, ещё более желанного, страстно желаемого, но каждый раз за секунду до того, как возникало ощущение, что Расим может посмотреть на него тоже, Димка поспешно отводил взгляд в сторону, чтоб Расим не подумал, что он, Димка, на него пялится, – взгляды их не встречались практически весь день, и Расим поневоле начал беспокоиться, полагая-думая, что  Д и м а  в нём, в Расиме, совсем не нуждается… Димка весь день общался с одноклассниками – весь день был рядом с Вовчиком, с Толиком и с Серёгой, и теперь уже Расим в глубине души хотел, чтоб на него, на  Д и м у,  напали бы те парни, что ему угрожали, и тогда бы он, Расим, смог бы легко доказать  Д и м е,  что слова его про помощь были сказаны не просто так…
Перед обедом к Димке подошли Ленусик и Маришка, жившие в одном номере вместе со Светусиком; сама Светусик при этом демонстративно осталась стоять в стороне, издали посылая Димке томные взгляды.
- Димочка, что мы узнали! Это правда? – округляя глаза, прошептала Маришка.
- Что вы узнали? – Димка, тут же догадавшись, о чём пойдёт речь, блудливо заморгал, захлопал ресницами, подыгрывая девчонкам.
- Это правда, что ты… – начала Маришка, но её, не дав ей сказать, перебила Ленусик:
- Что ты, Димочка, видел сегодня во сне Светика?
- И не просто видел, а это был сон… – подхватила Маришка, и снова, не дав ей договорить, её перебила Ленусик:
- Это был эротический сон… Димочка, это правда?!
- Да, Димочка! Это правда?
Димка, на миг закатив глаза – продолжая девчонкам подыгрывать, с лёгкой укоризной в голосе вздохнул:
- Ох, девчонки… какие вы любопытные! Любознательные – как на уроках. Ничего от вас не скроешь – ничего не утаишь…
- Значит, снилась змея подколодная… – резюмировала Ленусик, издав при этом горестный вздох.
- Ну, а мы?! – возмущенно воскликнула Маришка, ещё больше округлив глаза. – Как же мы, Димочка?!
- Да, Димочка… – подхватила Ленусик, – как же мы?! Почему тебе снилась эта змея, а не мы, две красивые девочки?
- Ну, посудите сами… – Димка развел руками. – Вы же хорошие девочки?
- Да! – в один голос проговорили-воскликнули Маришка и Ленусик, как если бы они эту синхронность долго и упорно репетировали.
- Вот! Вы хорошие девочки… ну, и как вы могли мне вдвоём присниться? Сами подумайте… – Димка хмыкнул, всем своим видом изображая свою правоту. – Ведь если б вы мне вдвоём приснились, то это было бы… что это было бы?
- Эротический сон… – Маришка, посмотрев на Ленусика, мечтательно закатила глаза.
- Это, девочки, была б оргия… вот что это было бы! – с жаром проговорил Димка, чуть растягивая слово «оргия» – проговаривая его сочно, смачно, едва ли не по слогам.
- Ой, Димочка, ты нас пугаешь… – засмеялась Ленусик, оглядываясь назад. – Светусик, иди сюда! Он признался… во всём признался!
- Что – рассказал свой сон? – подошла-подскочила Светусик, демонстрируя лёгкую возбуждённость.
- Нет, Светусик… увы! Димочка нам открылся – честно сказал нам, что всё он тебе наврал… ни фига ты ему не снилась!
- Ах, коварный! – с чувством проговорила Светусик, изображая гнев. – Обнадёжил меня, поманил… я, как дура, ему поверила, а он, коварный…
- Потому что, Светусик, ты дура и есть – самая натуральная! – засмеялась Маришка. – Разве можно верить красивым мальчикам? Вот… Толик идёт! Сейчас спросим, что снилось ему…
- О чём базарим? – с улыбкой произнёс Толик, подходя к одноклассникам.
- Толик, скажи нам… что тебе снилось сегодня? – деловито, как врач на приёме, проговорила Ленусик, всем своим видом демонстрируя серьёзность вопроса.
- В смысле? – не понял Толик.
- Ну, сегодня – на новом месте… что тебе снилось?
- Ничего, – Толик пожал плечами. – Мне сны вообще снятся редко…
- Вот! Ты, Толик, у нас не маньяк какой-нибудь – ты, Толик, достойный член нашего общества! – Маришка, изображая торжество своей мысли, вскинула вверх указательный палец с ярко накрашенным длинным ногтем. – А Димочке, между прочим, снились мы – ему сегодня снилась оргия…
- С нами оргия, - уточнила Ленусик, томно закатывая глаза.
- Ну, правильно! – Толик, тут же поняв-врубившись, что к чему, весело подмигнул улыбающемуся Димке. – Вы же сами всё время вьётесь вокруг Димона – сами не даёте ему прохода… вот и снятся ему кошмары всякие!
- Интересно узнать… в каком это смысле – «кошмары всякие»? – медленно проговорила Ленусик, делая вид, что пристально смотрит Толику в глаза.
- Ну, а чего здесь непонятно? – рассмеялся Толик. – Оргия с вами… вот в каком смысле – в этом самом!
- Ой, Толик! Какой ты хам! Какой неотёсанный грубиян! – всплеснула руками Маришка. – Вместо того чтоб сказать нам что-то приятное…
- Да, Толик! Вместо того чтоб нас поддержать-обнадёжить… – встряла Светусик…
Они протрепались, подначивая, подкалывая друг друга, еще минут двадцать, стоя в холле гостиницы – ожидая, когда подойдёт время обеда, и снова это был обычный, ничего на значащий трёп, от которого Димке, без какого-либо труда подыгрывавшему девчонкам, было ни холодно и ни жарко, – разговаривая с девчонками, влюблённый Димка то и дело думал о Расиме, который перед обедом пошел в номер к братьям-близнецам…
После обеда была запланирована поездка в усадьбу какого-то то ли графа, то ли князя, жившего в позапрошлом веке, но в усадьбе что-то случилось, что-то в усадьбе произошло, и усадьба была заменена на Музей Изящных Искусств, посещение которого предполагалось в предпоследний день пребывания в Городе-Герое, – у экскурсантов такая замена никаких эмоций не вызвала. Переходя из зала в зал, Димка снова думал о Расике – снова бросал на Расима мимолётные, внешне равнодушные взгляды, точно так же стремительно отводя глаза в сторону, едва возникало ощущение, что Расим может посмотреть в его, Димкину, сторону… и всё это время Димка думал, что ему сделать, что предпринять, какую создать ситуацию, чтоб Расиму быстрей открыться и чтоб всё при этом было естественно, легко и непринуждённо – как само собой разумеющееся; проще всего было б просто обнять Расима, прижать его к себе… и – целовать! целовать! целовать, задыхаясь от счастья…  ч т о  могло быть естественнее такого искреннего, такого непосредственного проявления любви? Между тем, Димка смотрел на возможность слияния, на момент  а б с о л ю т н о г о  сближения глазами Расима, ставил себя на место Расима, и… он не знал,  ч т о  ему сделать, чтоб Расим всей душой поверил в то, что чище его, Димкиной, любви нет ничего на всём белом свете! Димка видел и чувствовал, что они неуклонно сближаются, что он становится для Расима другом, что он вызывает у Расима растущую симпатию, и всё это Димку безмерно радовало, всё это наполняло его сердце горячей нежностью, нестерпимым желанием обнять Расима, прижимать его к себе… но ведь дружба – это ещё не любовь! Он, Димка, сгорая от страсти, хотел Расима целовать, ласкать губами его член, входить в него членом своим, ощущать его член в себе… но ведь вполне возможно, что у Расима, готового стать для него, для Димки, другом, были совсем иные представления о дружбе, и в эти представления – в представления Расима – не входили ни объятия, ни ласки, ни секс… ложные представления могут блокировать его, Димкин, порыв – вот в чем была проблема! А с другой стороны… с другой стороны, когда сегодня утром, делая вид, что он поправляет на Расиме воротник рубашки, Димка касался пальцами шеи Расима, разве Расим не щурился, не улыбался от удовольствия? Стоял, довольно улыбался… но где гарантия, что это удовольствие хотя бы отчасти осознавалось Расимом как удовольствие эротическое? Не было такой гарантии… и Димка, глядя на экспонаты в Музее Изящных Искусств – слушая экскурсовода, напряженно думал… думал, не находя решения, – думал, вспоминая сон, в котором он Расима любил, и член в плавках у Димки то и дело затвердевал, наполняясь неизбывной сладостью…
Наверное, проще всего было бы затеять с Расимом шутливую борьбу, какую-нибудь возню, повалить его на кровать, непринуждённо смеясь, дурачась… собственно, именно так началось всё у него, у Димки, с Игорем – в то лето, когда он гостил у бабки в деревне: они, тринадцатилетние пацаны, боролись, сопели-пыхтели, поневоле вжимаясь один в другого… никто не хотел уступать, силы были примерно равные, и когда у обоих случилась эрекция – у обоих от борьбы члены вскочили-затвердели, борьба их непримиримая сама собой перешла в сладострастное ёрзанье друг по другу… классное было лето! Но, во-первых, им было тогда по тринадцать лет, и потому  т а к о е  воспринималось совсем по-другому… по-детски такое воспринималось; а во-вторых, если б Димка затеял нечто подобное сейчас, то член у Димки подскочил бы буквально в первую секунду, так что тут же пришлось бы или отваливать в сторону, или объясняться, открывать свои чувства, свою любовь, не зная, опять-таки, как его признание воспримет Расим, – сейчас никакой шутливой борьбы, никакой нейтральной возни у него, у Димки, просто-напросто не получилось бы… да, они жили вдвоём в одном номере, и Расим уже был почти другом, но это, как ни странно, нисколько не облегчало Димке задачу; наоборот, Димке начинало казаться, что секс с Расимом – по мере того, как они сближались – становился всё более проблематичен… не в плане желания, потому как желание Димкино было уже на пределе, а в плане объяснения – в плане открытия своих подлинных чувств…
- Посмотрите, как он прекрасен! – донёсся до Димки голос тётки-экскурсовода, и Димка, отчасти повинуясь этому голосу, отчасти делая это на своей волне, лишь мельком взглянув в ту сторону, куда показывала указкой экскурсовод, посмотрел на Расима… весь день Димка избегал встречаться с Расимом взглядом – весь день стремительно отводил свой взгляд в сторону, едва у него возникало ощущение, что Расим может повернуть голову в его сторону, а в этот раз они повернули головы друг к другу синхронно, посмотрели друг на друга одновременно – взгляды их встретились… и на лице Расима тотчас обозначилась неуверенная, как будто вопрошающая улыбка, как если бы он, Расим, не знал, чего ему от Димки ждать-ожидать, – улыбка Расима мгновенно отозвалась в Димкиной душе новым всплеском горячей нежности, и Димка в ответ, на миг позабыв про осторожность, улыбнулся Расиму так, как улыбаются влюбленные любимым: он улыбнулся в ответ открыто, щедро, горячо, не в силах спрятать, скрыть, сдержать прорвавшиеся чувства, пылавшие в его, Димкиной, душе… и хотя Расим не понял, не распознал и не расшифровал  и с т и н н о г о  смысла Димкиной улыбки, он, Расим, совершенно определённо увидел-понял, что  Д и м а  на него не злится, что он его не игнорирует, что ничего в их начинающейся дружбе не изменилось, а это для Расима было самое главное, – Димка, улыбнувшись Расиму, одновременно с этим весело, хитро подмигнул правым глазом, и в ответ улыбка у Расима вмиг сделалась теплой, благодарной, совершенно счастливой – как если бы он, Расим, всей душой рванулся навстречу Димке… «елы-палы… я сейчас кончу – кончу здесь, в Музее Изящных Искусств… кончу в плавки себе – не дотяну до вечера», – подумал старшеклассник Димка, ощущая-чувствуя, как от улыбки Расима член у него в плавках стал невидимо и вместе с тем стремительно затвердевать, наполняясь-наливаясь нестерпимой сладостью… шутливо нахмурившись – сделал строгое лицо, Димка, глядя на Расима, чуть двинул подбородком в сторону тётки-экскурсовода, тем самым как бы говоря, шутливо приказывая Расиму: «слушай – не отвлекайся!»
Сколько длились эти взгляды-улыбки? Две-три секунды… не больше! Но Димке, увидевшему, как осветилось лицо Расима в ответ на его подмигивание, как искристо вспыхнули у Расима глаза, вполне хватило, чтоб совершенно отчётливо, со всей определённостью неожиданно твёрдо подумать: «сегодня… сегодня будет  в с ё…  я признаюсь Расику, откроюсь ему, и мы… или мы будет любить друг друга, или…» Чем могло быть второе «или», Димка не додумал, потому что второго «или» для страстно влюблённого Димки просто-напросто не могло быть! В принципе – не могло быть! И хотя было совершенно непонятно,  к а к  и м е н о  он, Димка, собирается открываться, потому как никакого конкретного плана-сценария у него ещё не было, а он хотел, чтоб всё было для Расима и естественно, и ненапряжно, как нечто само собой разумеющееся, однако, неожиданно твёрдо подумав о том, что «сегодня будет  в с ё»,  Димка, не имея на то никаких оснований, никаких  т е м а т и ч е с к и х  предпосылок, тут же поверил в это, как если бы это было то же самое, что, например, восход солнца… разве не глупость – сомневаться в том, что солнце взойдёт, что утро настанет? Солнце зайдёт, и вечером… всё у них будет, и всё у них будет – сегодня! Любимый Расим был рядом, а это значит… нельзя, невозможно так долго скрывать, прятать-таить от Расима свои настоящие чувства! Что в его чувствах плохого?! Что плохого в любви?! И потом… у него, у Димки, уже не было никаких видимых сил это делать – изображать из себя не влюбленного! Слушая тётку-экскурсовода, Димка думал: «Я выключу свет, подойду в темноте к кровати Расима, сяду на край его постели… он, наверное, удивится – не сразу поймёт, но я… я ему всё, всё, всё скажу! Честно скажу, ничего не скрывая… скажу, что люблю его… что не могу без него… что он – самый лучший пацан на свете! Я в темноте протяну к нему руку – я обниму его… прижмусь к нему – крепко-крепко… прижму его крепко к себе, и мы… почему Расим должен мне не поверить – должен меня оттолкнуть? Что плохого может быть в нашей взаимности? Если я всё ему объясню… я найду самые нежные, самые лучшие, самые искренние слова – он услышит меня, он поймёт меня, он поверит мне, и всё… всё у нас будет сегодня!» Слушая, но не слыша тётку-экскурсовода, Димка сосредоточенно – снова и снова! – крутил-прокручивал в голове план-сценарий, уточняя его деталями, жестами, словами…
На ужин девушка эмо, она же девушка Петросян, снова невозмутимо опоздала: ни на кого не глядя, уткнувшись в телефон, она неспешно прошла к своему месту, когда все за столами уже сидели, весело позвякивая вилками… и после ужина в холле Ленусик и Светусик энергично подрулили к Димке – подошли-подскочили сказать, чтобы он через тридцать минут был в их номере, куда также придут Вовчик, Серёга и Толик и где они все, вместе объединившись, с Леркой серьёзно поговорят о её напряжном поведении.
- Совсем, бля, охуела! Корчит из себя хуй знает кого! – не в силах сдерживать себя в амплуа «гламурной девочки», на самом что ни на есть понятном наречии в сердцах выдохнула, резанула-выдала возмущенная Ленусик, так что в этот момент проходивший мимо них парень-африканец в приятном удивлении весело, одобрительно заулыбался, растянув толстенные, но вполне симпатичные губы на сильно смуглом лице. – У меня тоже есть телефон… но я ж не хожу, в него уткнувшись, не раздражаю остальных… кошка драная!
- Короче, Дима, через полчаса… будем её прорабатывать! – серьёзно, чуть ли не скорбно проговорила Светусик, всем своим видом подчеркивая неоспоримость их общих с Ленусиком чувств, пусть даже выраженных Ленусиком не без помощи нескольких экспрессивных слов.
- Стоп! Вы её будете прорабатывать… – хмыкнул Димка. – А что сама Лерка? Она что – явится, как овца, на вашу проработку?
- Мы ей сказали… и придёт, и явится! Куда она денется?– живо отозвалась Ленусик, глядя вслед прошедшему парню. – Ой, Светусик, ты глянь… глянь, какая у негра фигурка!
- Тише, Ленусик! Какая ты… – Светусик запнулась, подыскивая слово.
- Не политкорректная, – подсказал Димка, не глядя на Светусика. – Расим! Ты домой идёшь? – окликнул Димка Расима, проходящего мимо в компании братьев-близнецов.
- Да… не знаю, – остановился Расим. – Переодеться нужно, и к пацанам потом… Гера приставку купил… покажут мне.
- Какую приставку купил, Героин? – Димка перевёл взгляд на братьев-близнецов, которые при близком рассмотрении, хоть и были близнецами, всё-таки малость друг от друга отличались; того, который был чуть-чуть мордатей своих братьев, звали Герой, и в группе его сразу же, ещё в аэропорту, окрестили, не мудрствуя, Героином.
- Да… как сказать? Не совсем приставка…
- Ладно, не напрягайся! Потом расскажешь! – оборвал Димка Героина. – Расик, возьми ключ! – он протянул Расиму ключ. – Подожди меня в номере пять минут – не уходи. Я сейчас перетру здесь пару минут и – поднимусь тоже… хорошо? Подождёшь меня пять минут? Я быстро…
- Конечно! – кивнул Расим, с трудом удерживая себя, чтоб благодарно, признательно Димке не улыбнуться; потому как… коротко и властно оборвал Героина, даже не став его слушать, старшеклассник  Д и м а  одновременно с этим у него, у Расима, спросил, подождёт ли Расим его пять минут… да ещё при этом назвал Расиком – назвал просто, совсем по-дружески! Для него, для  Д и м ы,  всё это было мелочью, ерундой, а для Расима… в присутствии братьев-близнецов такой расклад дорого стоил!
Расим, взяв ключ, направился вмиг окруженный братьями-близнецами к лифту, и Димка, с трудом оторвав взгляд от удаляющегося Расима, перевёл взгляд на Ленусика-Светусика… «сегодня… сегодня у нас будет  в с ё!»  – подумал Димка, чувствуя, как томительно сладко отзывается на эту мелькнувшую мысль в плавках член.
- Значит, что у нас получается? – Димка, изобразив на лице шутливую строгость, посмотрел на Ленусика, на Светусика. – Вас мамы отправили за духовностью – в музеи ходить, в картинные галереи… дали вам денег на жвачку, на разноцветное мороженое… а вы?
- А мы… а что мы? – Ленусик, не поняв, куда Димка клонит – к чему говорит всё это, недоуменно хлопнула ресницами.
- А вы… «глянь, Светусик, какая у негра фигурка!» – проговорил, и даже не проговорил, а, подражая голосу Ленусика, пропел Димка, с трудом сдерживая смех. – Вы же хорошие девочки… ну, и что теперь думать про вас? Пацана назвали негром… как это всё понимать?
- Ой, Дима! – с едва уловимой досадой в голосе проговорила Ленусик. – Можно подумать, что вы на девчонок не смотрите – не обсуждаете…
- Мы африканских девушек не обсуждаем! – назидательно проговорил Димка, и снова… снова сама собой у него мелькнула мысль: «сегодня… всё будет сегодня!»
- Это мы, Димочка… мы тебя, Димочка, проверяли! – игриво повела глазами Светусик. – Проверяли: будешь ты ревновать своих одноклассниц к мальчику-африканцу или нет?
- Ой, девчонки… – делая вид, что он поверил, Димка обескуражено развёл руками. – Какие вы… какие коварные!
- А то! – игриво проговорила Светусик. – Мы такие…
Они перебросились ещё двумя-тремя фразами и, условившись, что Димка через полчаса придёт к девчонкам в номер, разошлись: Димка поспешил к лифту, а Светусик с Ленусиком остались в холле, чтоб дождаться еще не вышедшую из ресторанного зала Лерку – «чтобы напомнить ей, овце, что её, овцу драную, будут ждать»…
На всех чётных этажах, начиная с четвертого, были мини-бары: кофе, бутерброды, соки, минералка и еще масса всяких съедобных мелочей, иронично называемых Димкой «разноцветным мороженым»; Димка вышел на восьмом этаже, достал телефон и, открыв в телефоне адресную книгу, щелкнул пальцем по сенсорному экрану, вызывая Расима; номерами они обменялись еще вчера, когда Димка диктовал Расиму номер Зебры.
- Да, Дима? – отозвался Расим, едва Димка поднёс телефон к уху.
- Я в баре, – проговорил Димка, входя в небольшое уютное помещение всего на четыре столика. – Я возьму себе минералку… если она есть. Что взять тебе?
- Мне? – отозвался Расим, и в голосе его Димке послышалась едва уловимая растерянность. – Мне… ничего мне не надо, Дима, спасибо!
- Смотри… – проигнорировав отказ Расима, Димка пробежал глазами по узким полочкам с выставленными на них разными разностями. – Есть «пепси», «спрайт», «минералка»… соки разные… есть вино, – улыбнувшись, проговорил Димка, и улыбка эта мгновенно отозвалась в интонации его голоса. – Будешь пить вино?
- Вино на вынос не продаётся! – глядя на Димку, встряла в разговор Димки с телефоном средних лет барменша с пухлыми, ярко накрашенными губами. – Вино продаётся лицам…
- Понял! – Димка, на этот раз улыбнувшись барменше, кивнул головой. – Расик, с вином облом… да, обломайся! Его, во-первых, нельзя выносить – его пить нужно здесь…
- Дима, я не хочу вино! Я вообще вино не пью! – донёсся до Димки голос Расима.
- Знаю, что хочешь – что любишь и пьёшь… а что я могу сделать? – Димка, дурачась, энергично заговорил дальше, как если б Расим произнёс-сказал нечто совсем противоположное: – Да, Расим, да – нельзя выносить… говорю, что нельзя… это в нашем городе можно, а здесь – нельзя… это не я говорю – это мне сказали… да, так сказали – именно так сейчас сказали… при чем здесь администратор? Расик, я старше тебя, и я лучше знаю, что можно делать, а что нельзя… это во-первых, а во-вторых, я ещё маленький… я говорю, что я ещё маленький – малолетний… ну-да, мне всё равно продать не могут… это в нашем городе всем продают, а здесь – не могут… да, и на вынос нельзя, и возраст не тот у меня – хоть так, хоть этак, а с вином пролёт… Ну, и что с того, что ты пьешь вино с семи лет… с шести лет пьёшь? Нет, Расик, никаких исключений здесь не делают… говорю, пролёт – вина не будет! Не кина, а вина… говорю: вина не будет, а кино будет… обязательно будет! Что? Хочешь фильм эротический? Ну, хорошо, хорошо… будет сегодня эротика! Говорю: будет сегодня эротика… да, без вина – одно лишь кино! Я понимаю, что лучше с вином… ну, а что я могу сделать? Расик, смотри: есть ещё соки, тоники разные… что тебе взять – вместо вина?
- Ну, не знаю… бери, что хочешь! – ответил Расим, и Димка, мысленно видя Расима перед собой, по голосу понял, что он, Расим, сейчас улыбается. – Возьми, что себе будешь брать.
- Я минералку пью… может, «спрайт» тебе взять? Или сок какой-нибудь… ты что хочешь?
- Ну, можно «спрайт»… если можно, – отозвался Расим, и в его голосе Димка уловил… во всяком случае, Димке послышалась – показалось-почудилось – в голосе Расима что-то мягкое и тёплое, отзывчиво благодарное, почти интимное… а может быть, не почудилось это Димке, не показалось? Может быть, он уловил-услышал то, что было на самом деле? «Если можно…» – подумал Димка, ощущая-чувствуя, как волна горячей нежности, вновь всколыхнувшись, в один миг наполнила и сердце, и тело…
- Можно, Расик, можно! Это у них, может быть, нельзя, а у нас – всё можно! Сейчас я приду… – весело, уверенно проговорил Димка, вкладывая в слова свой – потаённый – смысл… «сегодня… – подумал Димка, завершая вызов – прерывая с Расимом телефонный разговор, – сегодня у нас будет  в с ё…  всё-всё! Потому что, Расик, я люблю тебя… если б ты только знал, как я тебя люблю!» И снова – сами собой! – вдруг всплыли, возникли-вспыхнули в голове Димки слова… те самые слова, которые он сегодня уже вспоминал: «пятое время года» – но на этот раз Димка совершенно не удивился этим словам, потому что… «пятое время года – время любви моей…» – подумал Димка, невольно добавив к трём предыдущим словам три новых… и снова он ничуть, нисколечко не удивился, уловив во фразе их шести слов послышавшуюся ему музыку, потому что сама любовь – его любовь! – была для него нескончаемой музыкой… «я люблю тебя, Расик, – подумал Димка, – и эта любовь… это и есть пятое время года – время всех тех, кто любит, как я…»
Димка шел по коридору, нёс две бутылки – одну со «спрайтом», другую с минералкой – и сердце у Димки прыгало, рвалось из груди от счастья… какай это был ощутимый, лишь ему одному понятный, им одним ощущаемый кайф – просто купить для Расима бутылку воды! Ёлы-палы… «я выключу свет, подойду в Расиму – к его кровати… я сяду на край его постели – ладонью коснусь его груди…» – думал Димка, шагая по коридору, и такой вариант начала их  н а с т о я щ и х  отношений, такой вариант признания и объяснения, прокрученный им за вечер не один десяток раз, казался Димке самым естественным и потому самым верным, самым правильным, – Димке трудно было поверить, и он не хотел верить, что Расим не поймёт его, не услышит и не расслышит, не разделит его, Димкины, чувства… когда любишь всецело, всепоглощающе, то трудно представить, что может случиться так, что ты со своей любовью окажешься абсолютно ненужным, даже смешным тому, ради кого ты готов в огонь и в воду, – в это Димка верить не мог – в это верить он не хотел, и потому он в это не верил; «я прикоснусь к его груди – пальцем нежно трону в сосок…» – думал Димка, шагая по коридору… дальше для Димки всё расплывалось, было невнятно, но это Димку не беспокоило, потому как главным было  н а ч а л о,  а дальше… он столько раз страстно, самозабвенно любил Расима в своих мечтах, столько раз, мастурбируя перед сном, он в своих грёзах-фантазиях Расика  б р а л  и ему, любимому Расику,  о т д а в а л с я,  что о том, что последует дальше, он сейчас уже не думал, – сейчас он был весь сосредоточен на  п е р в о м  шаге – на первом слове, на первом движении… это, и только это, сейчас было самым главным – первостепенным!
Хотя… какого-либо реального – настоящего, то есть – сексуального опыта в формате «парень-парень» у Димки не было, если не брать в расчет то наивное «траханье», что на старом скрипучем диване происходило по вечерам в сарае с Игорем, потому как ничего по-настоящему в то лето они не делали… то есть, что они делали в то лето – в том сарае по вечерам? Приспускали шорты, дрочили друг другу возбуждённые члены, потом ложились один на другого, поочерёдно елозили друг по другу, торопливо тёрлись друг о друга твёрдыми горячими писюнами… сопя и содрогаясь, они каждый раз добивались сладостных оргазмов, извергая из зажимаемых животами членов клейкую влагу… вот и всё, что было в то лето – в сарае по вечерам! Никакой любви у них не было, а было нормальное, совершенно естественное пацанячее желание заполучить удовольствие, и они этому обоюдному желанию не чинили препятствий: они не обсуждали это, не пытались это анализировать, не изнуряли себя ненужной рефлексией – они просто шли в сарай, приспускали шорты… в тринадцать лет это делать намного проще, намного легче и беззаботней, чем делать это же самое в пятнадцать или в шестнадцать лет: в тринадцать лет ещё не встаёт вопрос сексуальной идентификации, и потому в тринадцать лет это часто воспринимается как приятная, вполне безобидная забава – воспринимается как игра-развлечение… окажись на месте Игоря в то лето какой-нибудь другой пацан и случись такая же точно ситуация, Димка то же самое проделывал бы с пацаном другим, – никаких проблем в то лето не было! И потом… они не брали друг у друга в рот, не вставляли члены друг другу в попы – им вполне хватало того, что было, то есть им хватало взаимной дрочки, хватало сладкого трения друг о друга напряженно твёрдыми писюнами, и потому сама мысль о том, чтоб продвинуться дальше, чтобы сделать что-то по-настоящему, им обоим в голову как-то не приходила… ну, и какой это опыт, если брать по-серьезному? Детский сад… детским садом всё это было, и не более того! На следующий год, когда Димка вновь поехал в деревню, он Игоря не увидел: Игорь в то время, когда Димка приехал, уехал на Чёрное море – в детский оздоровительный центр, или, как сказала Димке мать Игоря, «в пионерский лагерь», – они разминулись, хотя Димка ехал в деревню с тайной надеждой, что всё у них повторится, и даже… даже, быть может, не просто всё повторится, а они, уединившись в сарае, попробуют секс по-настоящему – в рот или в зад; но – не сложилось… или, как говорят ещё, не случилось – не получилось попробовать. А в прошлом году…
В прошлом году, когда Димка опять был в деревне, вдруг оказалось, что дважды войти в одну и ту же воду никак невозможно: прошло два года, им было уже по пятнадцать лет, и потому… может быть, потому, что в пятнадцать лет всё это уже не совсем игра, или даже совсем уже не игра, а может быть, по какой другой причине, а только Игорь Димку в сарай не позвал ни в первый вечер, ни во второй, ни в третий… он, Игорёк, ни единым словом не намекнул Димке на то, что было у них – между ними – два года тому назад, и Димка, в свою очередь, тоже сделал вид, что ничего никогда не было – что не дрочили они друг другу члены, вгоняя их в жарко сжимавшие кулаки, что не кончали они, друг на друга ложась, поочередно друг в друга вжимаясь – елозя один по другому с приспущенными штанами… может быть, Игорь втайне ждал, что первым о том, что было, «вспомнит» Димка, а может быть, для него, для Игоря, всё это было на самом деле детской забавой-игрой, уже не уместной в пятнадцать лет, а только о том, что было в сарае по вечерам, оба они «не вспомнили» – оба себя повели так, будто в сарае по вечерам не было ничего, и… тайные надежды Димки, связанные с Игорем, не сбылись – никакого нового опыта он, Димка, не приобрёл; и… жизнь покатила дальше, – весь месяц, что Димка пробыл в деревне, он мастурбировал по вечерам, делая это в одиночестве – воображая и фантазируя,  ч т о  могло б у них с Игорем быть, если бы всё сложилось-срослось… это было в прошлом году – перед девятым классом. А весной – на исходе девятого класса – Димка, сидя дома за компом, готовясь к экзамену по математике, вбил в поисковой машине на «гугле» слова «гей голубой секс», и – вдруг открылся, распахнулся необъятный радужный мир, о котором он, Димка, лишь смутно догадывался… фотки, истории, видеоролики – это было как раз то самое, что Димку уже манило, втайне от всех влекло, потому как в мечтах своих он всё чаще и чаще видел-воображал парней, а не женщин и не девчонок… и – началась для Димки двойная – двойственная – жизнь: в школе, в своей дворовой компании Димка усиленно делал вид, что ему интересны девчонки, одни девчонки и только девчонки, создавая тем самым себе репутацию ловеласа, а дома, усаживаясь за комп, он загружал фотки с парнями и, тиская свой напряженный член, всматривался в их симпатичные лица, в их фигуры, в их грациозно раскрепощенные позы… елы-палы, как Димке хотелось в такие минуты любви! И любви хотелось, и секса… Вот, в общем, и всё, что было у Димки до Расима…
А в самом начале десятого класса в жизни Димки возник Расим – в Димкину жизнь ворвалась любовь… ну, и какой у Димки был опыт – в смысле реального, настоящего секса? «Трах» на скрипучем диване – в сарае в тринадцать лет? Опыта не было никакого – ни орального, ни анального… никакого не было опыта – такого, чтобы было в реале по-настоящему! А с другой стороны… да, Димка ни разу не брал в рот, и никто никогда в рот не брал у него, он никогда никому не вставлял в попу, и никто не вставлял в попу ему – ничего из  т а к о г о  опыта накануне Расима у Димки не было… но разве опыт влюблённого сердца – это не опыт? Разве мысли-мечты, неотступно бурлившие целых два месяца, – это не опыт? Или, может быть, опыт души, устремлённой к любимому, менее ценен, чем опыт секса? Димка любил, и любовь… страстно желаемая, всепоглощающая любовь – мечта о горнем слиянии душ и сердец – была неразрывно слита с неодолимым желанием секса, – секс снился Димке во сне, о сексе Димка думал-мечтал, и в то же время секс – оральный или анальный – не был для Димки единственной целью, к которой он, Димка, стремился любыми способами, секс в представлении Димки был неотделим от любви… и потому теперь, когда до решающего момента оставались считанные часы, Димка думал не столько о сексе, сколько о том, какое он скажет Расиму первое слово, каким должен стать его первый жест… вот что было теперь по-настоящему важно!
Расим открыл сразу же, едва Димка стукнул в дверь, славно он, Расим, за дверью стоял – Димку ждал… «а может быть, ждал?» – подумал Димка. Расим уже успел переодеться – сменил свитер, в котором он был на ужине, на просторную, как балахон, клетчатую рубашку, надетую поверх тёмно-синей футболки.
- На… твой «спрайт», – Димка, проходя в номер, протянул Расиму бутылку с водой.
- Ага, Дим, спасибо! – Расим улыбнулся, не зная, как выразить Димке свою благодарность… он, Расим, не мог даже предположить, что жить в одном номере со старшеклассником будет настолько кайфово! И потом… в тот самый момент, когда  Д и м а  ему позвонил, он, Расим, совсем не испытывал жажды – он пить не хотел, а теперь вдруг так захотелось пить… словно эту возникшую жажду  Д и м а  каким-то образом предугадал… разве такое может быть? И потом… глядя на Димку, Расим вдруг подумал, что он бы, наверное, не догадался… да, он бы точно не догадался купить воду Димке, а Димка…  Д и м а  догадался! – Дим, сколько я должен?
- Что? – не сразу понял Димка.
- Ну, за «спрайт»… – произнёс Расим, и тут же, увидев Димкин взгляд, услышав, с какой интонацией Димка сказал-произнёс своё «что?», он в тот же миг почувствовал странную, непонятную и вместе с тем совершенно ощутимую неуместность и своего вопроса, и своего пояснения… ну, то есть,  Д и м а  потратил деньги, купив ему воду, и деньги нужно было отдать, исходя из обычных соображений… это было понятно – было логично; а если по-дружески, то… глядя на Димку – видя устремлённый на него Димкин взгляд, полный удивления-непонимания, Расим на миг растерялся, не зная, что правильнее: «исходя из обычных соображений» или «по-дружески».
- А по ха не хо? – улыбнулся Димка, до которого лишь секунду спустя дошло, о чем Расим у него спросил – чем любимый Расик обеспокоен; «а по ха не хо?» – так говорили в школе, и означало это «а по харе не хочешь?», причём всё зависело от того, с какой интонацией это спрашивалось – с шутливой или с серьёзной; чаще, так говоря, пацаны шутили.
- Не хо, – отозвался Расим, невольно улыбаясь.
«Сейчас, пользуясь моментом, можно вдогонку к вопросу шутливо сцепиться с Расимом, затеять дурашливую борьбу… и, повалив его на кровать…» – мелькнула у Димки шальная мысль, но… у Димки уже был план, и потому Димка возникшей возможностью не воспользовался – этот шанс пропустил.
- Смотри… а то будет хо! – строго, как старший младшему, проговорил Димка, и вопрос, как быть с оплатой за «спрайт», оказался решенным, как если б вопроса этого, прозвучавшего из уст Расима, не было вовсе.
Димка прошел к своей кровати – плюхнулся на постель, одновременно скручивая с горлышка бутылки колпачок.
- Расик, я что хочу… – обхватив губами горлышко бутылки, Димка, глядя на Расима, сделал несколько глотков; вода была сильно газированная, холодная, приятно бодрящая жгучим покалыванием во рту. – Я сейчас тебе звонил, и вот я о чём подумал… все номера в телефонной книге у меня с фотками, потому что мне так удобнее – я сразу вижу, кто звонит мне или кому звоню я… даже номер Зебры с фотографией. А твой номер пустой – просто «Расим», и всё… понятно, что в книге телефонной у меня Расим один – это ты, и всё равно без фотки мне как-то непривычно… мне так не в кайф! Короче, Расик… давай, я сейчас тебя сфоткаю, чтоб номер твой был у меня – как все номера… ну, то есть, чтоб был он в моём телефоне нормально оформлен… ага?
- Ага, хорошо! – отозвался Расим; он точно так же, как Димка, обхватил губами горлышко бутылки, сделал, щурясь от удовольствия, несколько глотков. – А я, Дима, сфоткаю тебя… да?
- Конечно! – согласился Димка. – Я тебя, а ты меня…
Лишь сказав – проговорив «я тебя, а ты меня» – Димка сообразил, какой скрытый смысл мог таиться в этой фразе: я тебя, а ты меня… кайф! Именно этого страстно хотел Димка – об этом мечтал он, это воображал, когда, задыхаясь от удовольствия, мастурбировал по вечерам в своей постели… и именно это должно было произойти, сбыться-случиться сегодня – через несколько часов! «Я тебя, а ты меня…» – мысленно повторил Димка собственные слова, глядя на Расима – думая о взаимной любви… но  э т о т  смысл для Расима был ещё скрыт –  т а к о й  смысл Димкиных слов для Расима ещё не вызрел, ещё не сложился из чувств-желаний, и потому Расим в словах Димки не услышал того, что услышал в своих словах сам Димка.
- Давай, Расик… становись к свету! – Димка, не задумываясь, автоматически отвел руку с бутылкой минералки в сторону, ставя бутылку на кровать – рядом с собой… и только в следующую секунду, вставая с кровати – доставая из кармана джинсов телефон, по лицу Расима Димка увидел, что что-то случилось, что-то не так.
- Дима, вода! – быстро проговорил Расим, одновременно с этим пальцем показывая на постель.
- Что вода? – Димка, стремительно оглянувшись, увидел, как на постель из упавшей бутылки льётся вода. – Блин! – Димка поспешно схватил бутылку, из которой успело вылиться, может быть, глотка два… короче, успело вылиться чуть-чуть. – У меня, блин, дома… – Димка поставил бутылку на тумбочку, – дома приставлен к стулу журнальный столик, и я привык на него, не глядя, отставлять всё то, что мешает мне на столе… словом, забылся, что я не дома! – Димка, сам удивляясь своей рассеянности, улыбнулся. – Хорошо, Расик, что ты заметил… автоматически, блин, поставил – совсем не думая!
- Ну-да, – согласился Расим – я тоже, бывает, что-нибудь делаю на автомате – тоже совсем не думаю…
- Да, так бывает, – сказал-согласился Димка. – Воды пролилось чуть-чуть – Димка ладонью провёл по чуть потемневшему месту на покрывале. – Короче, фигня! Давай… становись вот сюда – к свету! Птичку не обещаю…
Расим засмеялся, и Димка в этот момент, наведя на него телефон, щелкнул пальцем по кнопке «фото»… снимок вышел чудесный: Расим лучисто, счастливо смеялся, глядя открыто распахнутым взглядом юно искрящихся глаз… солнечный вышел снимок!
- Что, Дим… получилось? – Расим, сделав шаг, приблизился к Димке – стал рядом с Димкой почти вплотную
- Да, нормально… – отозвался Димка, глядя на фотографию… как он раньше не догадался, раньше не додумался Расима сфоткать? Вот… теперь Расик – любимый Расим – будет в любой момент улыбаться ему с монитора его телефона… разве это не кайф? И – то ли от близости парня, подошедшего близко-близко, почти вплотную, то ли оттого, что фотка вышла действительно классная, Димка тут же почувствовал, ощутил в плавках сладостное томление. – Ты, блин, на фотке прям светишься… как гирлянда на ёлке! – чуть иронично проговорил Димка, пряча под иронией распирающую сердце нежность.