Пятое время года

И действительно… действительно, он, пятнадцатилетний Расим, всем телом, всей душой был устремлен навстречу Димке! Понятно, что в этой искренней устремлённости Расима было вполне естественное, для его возраста уже более чем насущное желание сексуального удовольствия, и то, что партнёром стал парень, практически не влияло ни на степень желания, ни на саму возможно полноценного сексуального контакта, потому как любой возбуждённый парень при наличии минимальной симпатии к другому парню в определённых условиях может и хотеть, и иметь такой секс… мало, что ли, парней, которые, не будучи «голубыми», это или пробуют, или даже в течение какого-то времени регулярно практикуют – кайфуют и в рот, и в зад! В том возрасте, в каком был Расим, парни идут на подобные контакты – пробуют это хотя бы раз, хотя бы из любопытства – достаточно легко, и происходит это довольно часто… то есть, происходит это – без всякого о том уведомления окружающих, родственников и друзей – между парнями сплошь и рядом, а потому не было ничего удивительного в том, что он, Расим, был всем своим сладостно гудящим телом устремлён навстречу Димке, – он, пятнадцатилетний Расим, был возбуждён сексуально, а потому он готов был пробовать, готов был экспериментировать, и в этом смысле он, пятнадцатилетний Расим, был самым обычным парнем… но устремлён он был не только телом, а и душой, и душой устремлён Расим был навстречу не Димке, а устремлён он был навстречу  Д и м е,  потому как для него, для Расима, не было ни «Димки», ни «Димона», а был именно  Д и м а  – парень, с которым ему, Расиму, хотелось сдружиться по-настоящему… юная жажда дружбы –  н а с т о я щ е й  дружбы с  Д и м о й  – соединилась, сплавилась, слилась-переплелась с возникшим сексуальным желанием в неразделимое целое! Ну, и как он, Расим, при таком раскладе мог не быть устремлён навстречу Димке? Тем более что он, Расим, жаждавший  н а с т о я щ е й  дружбы, не мог не чувствовать исходящую от  Д и м ы  самую неподдельную любовь, хотя слово это – слово «любовь» – его, Расима, ещё ни разу не озарило…
Прикоснувшись губами к  Д и м и н о м у  члену, Расим замер, ощутив лёгкую, едва уловимую солоноватость обнаженной головки… и тут же у Расима мелькнула мысль, что так, наверное, и должно быть, потому как член парня – это не сладкий батончик, не леденец, – та часть головки, которую он, Расим, обхватил губами, была горячая, упруго-мягкая и, как показалось Расиму, необыкновенно нежная…  «Д и м и н  пипис» – подумал Расим, осознавая прикосновение своих жаром пылающих губ к напряженному Димкиному члену, – разве в нём, в этом прикосновении, было что-то плохое или неприятное?  Д и м а  только что сам у него, у Расима, брал в рот – ласкал его член губами, и ему, Расиму, это было сказочно приятно… так почему он, Расим, не может сделать точно так же – почему он не может взять в рот член  Д и м ы?  «Может», «не может»… вся эта пустая, ничтожная, не от сердца идущая хрень лишь на какой-то миг мелькнула в сознании Расима и, не задержавшись, не сбив Расима с толку, тут же вытиснилась из головы неодолимым, страстным желанием сделать  Д и м е  приятное… и  Д и м е,  и себе – себе тоже! – потому что губы Расима от ощущения  Д и м и н о г о  члена  тут же наполнились сладостным, щекотливо-приятным зудом, – губы Расима наполнились неодолимым желанием, и Расим… он, пятнадцатилетний Расим, не раздумывая – нисколько не сомневаясь в правоте своих действий, жарким кольцом округлённых губ скользнул по головке  Д и м и н о г о  члена, уверенно вбирая горячую, сочную и нежную головку в рот… разве всё это с его, Расимовой, стороны не было искренним и потому совершенно естественным, закономерным проявлением безоговорочно желаемой  н а с т о я щ е й  дружбы? Той самой дружбы, по которой томилась и к которой стремилась его чистая, юная, не замутненная глупыми предрассудками, не растленная извращенными представлениями о любви и дружбе душа… разве не всего этого, весь сегодняшний день то и дело думая о дружбе с  Д и м о й,  он, Расим, хотел в глубине своей души, сам не ведая – не подозревая и не догадываясь – о  т а к о м  своём желании?
Перехватив пальцами Димкин член у самого основания, Расим медленно, плавно насадил округлившийся рот на твёрдый горячий ствол, – на секунду он, Расик, замер, ощущая – осознавая! – во рту напряженный, сладко волнующий  Д и м и н  член, показавшийся ему, Расиму, очень даже немаленьким, и тут же, подталкиваемый неодолимым желанием, ритмично задвигал, заколыхал головой, скользя по стволу жарко обжимающими губами… о, какой же это был кайф – невообразимо сладкий, ни с чем не сравнимый кайф! – разводя, раздвигая ладонями и без того распахнутые Расимовы ягодицы, Димка нетерпеливо потянулся головой вверх, устремляя свои жаждущие губы к нему, к любимому Расику! Промежность Расима, склонившегося над Димкой, была аккурат над его, Димкиным, лицом, – направив член Расика обнаженной головкой вниз, Димка кончиком языка провел по уздечке, отчего Расим, не переставая сосать, тут же сладострастно дёрнулся всем телом, затем, точно так же округляя губы, медленно вобрал член Расима в рот, но сосать в таком положении, когда голова была навесу, оказалось не очень удобно, и Димка, не выпуская член изо рта – скользнувшими на поясницу Расима ладонями пригибая попу Расика книзу, снова опустил голову на подушку… теперь было самое то! – ощущая влажно скользящие губы Расима на члене своем, Димка, ослабив кольцо обжимающих губ на члене Расима, обхватил Расима за бёдра и, подсказывая ему, как надо делать – как именно он, Димка, хочет! – усилием рук двинул бёдра Расика вверх-вниз, чтобы Расик сам… чтоб он, Расим, сам – сам! – задвигал, заскользил членом в его, Димкином, рту! И Расим эту  Д и м и н у  подсказку понял – уловил-почувствовал, – не выпуская член Димы изо рта, Расим задвигал, заколыхал задом, скользя членом своим во рту Димы… ах, какой это был кайф – невообразимо сказочный кайф!
Но и это не могло продолжаться долго! Потому как хотелось… ему, влюблённому Димке, хотелось всего – всего-всего, словно он, не веря в происходящее, торопился-спешил зафиксировать своё счастье максимально полно, во всех его ипостасях! Per omnes modus et casus – вот чего хотел Димка! Расик – любимый Расик! – не переставая сосать, одновременно с этим двигал задом, таким образом сладострастно трахая его, влюблённого Димку, в рот, – член Расима скользил в кольце обжимающих Димкиных губ, и Димке было неимоверно приятно ощущать во рту живо снующий горячий ствол Расимова члена, но ещё приятней ему, Димке, было осознавать, что Расим это делает  с а м  и что, делая так, он, Расим, по-настоящему с ним, с Димкой, кайфует; попа Расима, смутно видимая в темноте, ритмично колыхалась над Димкиным лицом, они оба – оба! – кайфовали от ощущения бушующего в их раскалённых телах наслаждения, и можно было бы таким образом им обоим кончать – спускать друг другу в рот, но оргазмы стали бы завершением, физиологией обусловленным окончанием их взаимного наслаждения, а он, Димка, ни окончания, ни завершения ещё не хотел… никак не хотел! И потом… для ощущения полного, всеобъемлющего и безоговорочного, всей душой желаемого счастья, для осознания необратимости их  о б о ю д н о й  – взаимной! – любви ему, Димке, страстно хотелось слиться с Расимом посредством взаимного проникновения членов в сладостно ноющие, сладко зудящие девственные анусы… почувствовать Расика членом  с з а д и,  почувствовать член любимого Расика в попе своей – вот как должна была завершиться эта их первая, сладкая, упоительно сказочная ночь! Димка, вновь раздвигая, разводя-распахивая ладонями страстно колыхающиеся ягодицы Расима, снова коснулся большими пальцами туго стиснутого Расимова входа, и… ощутив-почувствовав, как под пальцами его рук мышцы сфинктера у Расима сладострастно сжимаются, он, Димка, вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется… до конца не додумав возникшую мысль, Димка тут же – в порыве мгновенно вспыхнувшего желания – усилием рук мягко надавил на попу Расима, отстраняя её, страстно желаемую попу любимого Расика, от своего лица, – мокрый член Расима легко выскользнул из Димкиного рта, и Димка, убирая пальцы рук с Расимова входа, ещё больше разводя – раздвигая-растягивая – ягодицы Расика в разные стороны, тут же оторвал голову от подушки, устремляя к манящей попе свой жаждущий рот…
Расим, почувствовав, как  Д и м а  отстраняет его от себя, и вслед за этим тут же ощутив, как его жаром распираемый член вследствие этого отстранения одномоментно выскользнул из сладко знобящего кольца огнём обжимающих  Д и м и н ы х  губ, поначалу ничего не понял;  Д и м а  оттолкнул, отстранил его, Расика, от себя, и у Расима невольно мелькнула мысль, что, может быть, он, Расим, по причине своего незнания сделал что-то не так: «что-то не так» – подумал на миг растерявшийся Расим, и в это мгновение… в это мгновение он, пятнадцатилетний Расим, ощутил-почувствовал, как к его туго стиснутому входу прикоснулось что-то влажно-горячее, обжигающее сладкое, – вздрогнув от небывалого наслаждения, Расим растерянно замер, ощущая, как это «что-то» мотыльком затрепетало в самой сердцевине его попы… и только в следующее мгновение его, пятнадцатилетнего Расика, школьника-девятиклассника, озарила, ошпарила догадка: «это  Д и м а…  он делает  э т о  языком!» – то есть он, старшеклассник  Д и м а…  он его, Расимову, попу трогает-ласкает кончиком языка! И даже не попу, не булочки, а сам  в х о д  – сладко зудящую сжатую дырочку… «разве  т а к  можно?» – ошалело подумал Расим, содрогаясь от новой волны небывалой сладости… а Димка, без малейших раздумий подчинившись внезапно возникшему желанию – прикоснувшись языком к туго стиснутой дырочке Расикова входа, в первый миг ощутил лёгкий, едва уловимый вкус заднего прохода, но вкус этот – вкус характерный, узнаваемо специфический – был удивительно  ч и с т ы й,  т о н к и й,  не вызывающий ни малейшего отторжения… да и какой ещё мог быть вкус у страстно любимого Расика? Только такой – чистый и тонкий, как аромат… и Димка, ни секунды не колеблясь, ощущая упругую сжатость Расимова входа, изнемогая от страсти, от любви, кончиком влажно-горячего языка страстно заскользил, мотыльком запел-затанцевал в самой сердцевине Расимовой попы! – содрогаясь от кайфа, конвульсивно сжимая под пляшущим  Д и м и н ы м  языком мышцы сфинктера, Расим подумал, точнее, не подумал даже, а душой и телом почувствовал, что  Д и м а…  что лучше  Д и м ы  нет никого на свете! И если он, обожаемый  Д и м а,  делает  т а к,  значит… «так можно!» – с чувством наполнившего сердце ликования подумал Расим, обжимая губами горячий Димкин член.
Конечно, Димка такое – чтоб попу ласкать языком – нередко видел на фотографиях, которые он среди прочих геевских фоток находил на сайтах с гей-эротикой, но, думая о Расиме, мечтая о страстной любви с Расимом, в своих сладостных грёзах-фантазиях Димка  т а к о е  ни разу не представлял – никогда он  т а к  не делал в своих неотступных мечтал, и теперь, в эту первую ночь, когда любовь его, материализуясь, стала стремительно обретать плоть, перед мысленным взором Димки не возникло, не всплыло ни одно из виденных ранее изображений, – порыв Димкиных губ к Расимовой попе был вызван не подражательством ранее виденному, а чувством бушующей, распирающей тело и душу любви, то есть в этом спонтанно возникшем порыве было одно лишь страстное, неодолимым желанием стать для Расика ещё ближе, слиться с любимым Расимом максимально – всеми возможными способами… вот что двигало Димкой, страстно вжимающим влажно-горячие полуоткрытые губы в туго стиснутое колечко Расимова входа! – может, минуту, а может, полторы Димка жарко, самозабвенно ласкал-целовал любимого Расика в попу… наконец, оторвав свои губы от конвульсивно сжимавшихся мышц Расимова сфинктера – чувствуя, как всё тело его распирает от сладости, Димка дрожащим голосом выдохнул:
- Расик… давай… в попу давай – в зад… друг друга… да? – он зачем-то добавил в конце своих слов это совсем не нужное, абсолютно излишнее вопрошающее «да?», как будто Расим, у которого мышцы горячо обласканного сфинктера уже вовсю полыхали огнём неодолимого желания, смог бы ему,  л ю б и м о м у  Д и м е,  ответить сейчас отказом…
Расим, оторвав свои губы от члена – вытирая мокрые губы ладонью, разогнулся, становясь на коленях сбоку от Димки… конечно, в попу! – он, Расик, сам… он сам хотел в попу! Димка, приподнявшись – повернувшись к Расиму, стоящему на коленях, обхватил губами головку Расикова члена, и снова Расим невольно вздрогнул от наслаждения, – Димка, скользнув кольцом обжавших губ вдоль Расимова ствола, вобрал член в рот почти до основания, на мгновение замер, ощущая, как рот его сладко заполнился твердостью его, Расикова, возбуждения, и тут же задвигал, заколыхал головой, не в силах удержать себя от желания любить Расима везде – сзади, спереди… per omnes modus et casus, и это всё сразу, одновременно! Да и как он, Димка, мог удерживать себя, как он мог не хотеть этого, когда Расик – любимый Расик! – был готов отзываться на все его, Димкины, устремления? Скользнув ладонью по сочно-упругим, горячим, округленно оттопыренным ягодицам стоящего перед ним на коленях Расима, Димка, выпуская член Расика изо рта, нетерпеливо выдохнул – горячо прошептал:
- Расик, давай… ложись сюда… сюда – на моё место… – одновременно с этими торопливыми словами отодвигаясь в сторону – уступая место Расиму.
Расим на секунду замешкался, не зная, как ему ложиться – на живот или на спину…  Д и м а  сказал, что они «друг друга», и у него, у Расима, ни на секунду не возникло вопроса, кто кого будет первым, – и без вопросов было понятно, что  Д и м а  будет первым… а кроме того, у него, у Расима, мышцы сфинктера полыхали огнём, и ему, пятнадцатилетнему Расиму, самому хотелось, чтоб  Д и м а  был первым – чтоб  Д и м а  вставил, вогнал свой член в его возбуждённо зудящий, огнём полыхающий анус… ему, Расиму, хотелось – нестерпимо хотелось – чтоб в попу его вошел, внедрился-вскользнул напряженный, горячий, несгибаемо твёрдый член! Да и какому нормальному парню, окажись он на месте Расима,  э т о г о  не хотелось бы?!
- Расик, на спину ложись… – подсказал Димка, не столько заметив, сколько почувствовав, как Расим, стоя на четвереньках, по причине незнания замер, на миг замешкался. – Ноги раздвинь… вверх подними – и в стороны… Расик… в стороны ноги раздвинь – разведи…
Димка, командуя – выдыхая вполголоса жаркие, возбуждённо звучащие фразы-слова, оказался стоящим на коленях перед раздвинувшим ноги Расимом, – молча, послушно, безоговорочно подчиняясь  Д и м и н ы м  словам, Расим развел в стороны полусогнутые, поднятые вверх ноги, и его ягодицы щедро раздвинулись, распахнулись перед Димкой, тут же опустившимся вниз – севшим на постель аккурат против попы Расима… «angulus ridet»: девственно сжатая, туго стиснутая дырочка Расика была готова для сладостного слияния их двух страстью пышущих юных тел в нерасторжимое целое, и Димка, держа залупившийся, напряжением распираемый, губами Расима обласканный член, ощутил-почувствовал, как от радости, от ликования у него ещё слаще, ещё сильнее забилось-заколотилось сердце… разве это было не счастье? Видеть-осознавать, что Расик хочет, что он готов… разве не этот сладостный миг он, любящий Димка, день за днём лелеял в своих неуёмных фантазиях? Разве он, любящий Димка, видя Расика в школе на переменах, не об этом думал-мечтал? Разве он, мастурбируя перед сном, не об этом грезил – не этого страстно, неутолимо желал, лёжа с приспущенными трусами на чуть поскрипывающем матрасе своей одинокой постели? Расик – любимый Расик! – лежал перед ним… и Димка, качнувшись всем телом вперёд – опершись на левую руку, правой рукой нетерпеливо направил член, всем своим телом, всей душой предвкушая сладостное слияние – апофеоз безграничной любви…
Обнаженная, жаром налитая – в темноте невидимо пламенеющая – головка члена коснулась горячих мышц Расимова сфинктера… на мгновение Димка замер, осознавая возникшее ощущение: головка несгибаемо-твёрдого, распираемого от наслаждения члена упёрлась в жаром пышущий Расимов вход… затем, двинув бёдрами – напирая бёдрами на Расима, Димка нетерпеливо, уверенно надавил членом на туго сжатые мышцы сфинктера, и… дёрнувшись всем телом – ускользая от напирающего Димкиного члена в сторону, Расим в то же мгновение поспешно, стремительно отстранился, одновременно с этим непроизвольно выдыхая исказившимся от боли ртом протяжный стон, – ему, Расиму, показалось, что зад его от напора Димкиного члена обожгло, опалило огнём… тупая боль, полыхнув между ног Расима, в один миг наполнила собой мышцы сфинктера, промежность, внутренние стороны ягодиц.
- Ты чего? Расик… чего ты? – Димка, ничего не понимая, снова двинул бёдрами вперёд, с силой напирая, надавливая головкой несгибаемого члена на туго стиснутый вход.
- Дима, больно! – Расим, опять дёрнувшись – опять ускользая, стремительно опустил разведённые в стороны ноги. – Не могу… не могу я… больно…
Только теперь до Димки дошло: Расим говорил ему, напирающему своим рвущимся вперёд немаленьким членом, что ему, Расику, больно… «больно… больно» – дважды царапнули Димку Расимовы слова, и Димка растерянно замер, соображая, – в голове у Димки от жаром распирающего, напористого желания, разлитого по всему телу, от бушующей в сердце любви, от юной горячей страсти был туман… «больно» – мелькнула у Димки мысль, и тут же растерянность Димкина сменилась недоумением: Димка не то чтобы Расику не поверил, а просто… просто он – влюбленный, разгоряченный, всем своим существом устремлённый к Расиму, жаждавший апофеоза – не мог, не хотел в это верить! «Больно… но ведь не на столько же больно, чтоб было нельзя… чтоб было никак невозможно…» – лихорадочно подумал Димка, нависая над Расиком с раскалённо-гудящим, залупившимся, нетерпеливо вздрагивающим членом, и в тот же миг в его, Димкиной, голове калейдоскопом промелькнули фотки, которые он, Димка, видел на каком-то тематическом сайте: огромные члены были наполовину или даже полностью, до самого основания вставлены в попы парней, и парни, довольные, улыбались или, закрыв глаза, млели от кайфа… разве это не кайф?! Конечно, на тех фотографиях парни были сплошь опытные, поднаторевшие в таком сексе, и всё равно… все равно – разве может такое быть, чтоб  э т о  у них, у Расима и Димки, здесь и сейчас не получилось, – разве могут быть у любви препятствия?!
- Расик… давай… давай ещё раз! – горячо, нетерпеливо прошептал Димка, одновременно с этим сжимая, тиская пальцами свой залупившийся член.
- Я не могу… не могу я, Дима… не могу! – отозвался Расим, прикрывая ладонью промежность – упреждая новый напор его,  Д и м и н о г о,  члена.
- Я осторожно… чуть-чуть… – настойчиво выдохнул Димка, сам не зная, что значит его «чуть-чуть». – Расик, давай… ещё один раз… давай!
- Дима, я не могу! – срывающимся голосом прошептал-выдохнул Расим, прижимая к промежности ладонь – закрывая ладонью стиснутый вход, и в интонации его голоса Димка уловил отчаяние, как если бы он, Расим, не мог это сделать – снова подставить  Д и м е  попу – вопреки своему желанию.
- Ну, один раз… ещё один раз… попробуем, Расик… просто попробуем… один только раз… давай… ещё один раз, и всё… может, получится… – нетерпеливо, горячо, настойчиво прошептал, проговорил возбуждённый Димка, не веря, что что-то может не получиться… он убеждал, он просил Расима не столько словами, жарко срывавшимися с губ, сколько просил, убеждал самой интонацией – напористой, не оставляющей выбора интонацией, с какой слова эти выдыхались.
- Не получится… – вновь отозвался Расим, но голос Расима утратил категоричность – словно он, Расим, сам усомнился в том, что сказал… он сказал «не получится», и – сам усомнился в том, что сказал… да и как могло быть иначе – разве он, Расим, не хотел?! Он хотел – ещё как хотел! – и если б не эта боль… «не получится» – отозвался Расим, и вместе с тем он почувствовал, что, говоря так, он, Расим, сейчас  Д и м е  уступит… ещё один раз… почему не попробовать? Они просто попробуют, и, может… может, действительно, всё получится!
- Расик, давай! Ещё один раз… – напористо выдохнул Димка, почувствовав, что Расим, говоря «не получится», в то же время готов был… в душе – вопреки словам! – он, Расим, готов был попробовать ещё раз! – Если вдруг станет больно, то ты лишь скажи… ты только скажи, и я сразу… я сразу пипис уберу! – убеждая Расима в том, что бояться не надо, горячо, нетерпеливо произнёс-пообещал Димка, одновременно с этим сдвигая ладонь Расима с промежности.
Подчиняясь  Д и м е  – его словам, его страстно звучащему голосу – Расим снова поднял разведённые ноги вверх, и снова его ягодицы раздвинулись, снова раскрылись, распахнулись перед Димкиным членом, – словно желая проверить готовность Расима к анальному сексу, Димка пальцем коснулся – слегка надавил – на туго сжатые мышцы Расимова сфинктера, в то же мгновение ощутив, как Расим невольно напрягся, конвульсивно дёрнув мышками сфинктера под его, Димкиным, пальцем.
- Расик, не бойся… – прошептал Димка, подушечкой пальца поглаживая – лаская – Расимов вход. – Растяни… растяни свою попу руками… – прошептал Димка, вновь нависая над парнем-девятиклассником, на спине лежащим с широко разведенными, вверх запрокинутыми ногами.
Обхватив ладонями ягодицы, Расим еще больше развёл, распахнул-растянул их в разные стороны – так, чтоб  Д и м е  было удобней, – Димка, рукой направляя член, снова приставил сочно налитую, пламенеющую головку к Расимову входу, ощутив, головкой почувствовав, как вздрогнули мышцы сомкнутого сфинктера.
- Расик, не бойся… – вновь повторил – горячо, нетерпеливо прошептал – Димка, изнемогая от предвкушения… «пятое время года» – мог бы подумать Димка, но мыслей в Димкиной голове никаких не было – было одно сплошное желание, огнём полыхавшее в теле… и желание, и страсть, и любовь, и нетерпение – вот что было в Димкиной голове! Осторожно двинув бедрами, Димка надавил головкой члена на Расиков вход, пытаясь вскользнуть, войти-проникнуть членом Расиму в анус, и… невольно вскрикнув от давящей боли, вновь полыхнувшей в промежности, торопливо дёрнувшись, убегая-спасаясь от этой боли, Расим снова стремительно отстранился от Димки в сторону, невольно сжимая, с силой стискивая ладонью промежность, – елы-палы… снова… снова у них ничего не вышло – опять ничего, совсем ничего не получилось! Причём, на этот раз Димка сам почувствовал, что, надавив членом на туго стиснутый вход, головкой члена он не продвинулся ни на миллиметр: головка члена тупо упёрлась в мышцы сфинктера, не разжимая их, не растягивая… ёлы-палы! – член не входил – не  в с к а л ь з ы в а л  – в попу…
- Смазка нужна, – с отчаянием проговорил Димка, и было совершенно неясно, кому он это сказал – себе он это сказал или сказал он это Расиму, вновь опустившему ноги…
Конечно, нужна была смазка! Разве он, Димка, ни разу не слышал про вазелин? Разве не должен был предполагать, что для секса анального им обязательно потребуется смазка? Конечно, он слышал… он слышал об этом, слышал неоднократно – и должен был, должен был это предполагать! Он ехал с уверенностью, что Зебра его и Расима поселит в одном двуместном номере… он закачал на свой комп-наладонник несколько классных галерей с молодыми трахающимися парнями – предполагая, что, может быть, Расику это придётся показать… он купил себе пару тесно обтягивающих плавок – чтобы скрывать стояк, возникающий всякий раз при мыслях о нём, о любимом Расиме… он взял с собой все свои деньги, горя желанием сделать Расиму какой-нибудь классный подарок… он целыми днями думал, мечтал и грезил об их взаимной любви… он думал-планировал, как всё устроить так, чтоб всё получилось у них естественно… и – он совсем, совсем упустил из виду такой пустяк, как тюбик со смазкой! Тюбик с вазелином – всего-навсего… ну, и что теперь было делать? Вазелина не было, и Димка, на коленях стоя перед лежащим на спине Расиком – ощущая, как член его распирает он неизбывного желания, лихорадочно думал-соображал, чем можно смазать головку члена вместо вазелина. – Расик… смазка нужна! – повторил Димка голосом, полным отчаяния. – У тебя есть какой-нибудь крем? Любой… просто крем – чтобы смазать головку и вход…
- Нет, – отозвался Расим, и это было действительно так: у него, у Расима, крема не было… да и зачем ему нужен был крем – ему, пацану?
- Ну, и что теперь делать? – проговорил Димка растерянно, и опять… опять было непонятно, у кого он об этом спрашивает – у себя, стоящего на коленях с набухшим, сладко окаменевшим членом, или спрашивает он это у Расика, лежащего перед ним на спине с разведёнными, широко раздвинутыми ногами… как будто он, Расим, мог лучше Димки знать-понимать, что теперь делать!
- Не знаю… – произнёс – отозвался – Расик… да и откуда он мог знать, если  Д и м а  был старшим – был в  и х  постели ведущим, а он, Расим, был всего лишь ведомым!
Секунду-другую они молчали… конечно, отсутствие вазелина было всего лишь временным, чисто техническим сбоем, и потому невольно возникшая заминка никак не могла повлиять на их юное возбуждение – на их обоюдное, жаром бушующее желание, – они оба хотели, неутолённая страсть никуда не делась, и Димка, сжимая-тиская член в кулаке, с жаром проговорил, предлагая Расиму другой вариант:
- Расик, давай… давай, теперь ты… ты попробуй меня… может, получится у тебя…
- Дима, это больно… больно будет! – отозвался Расим, то ли желая Димку тем самым предупредить, то ли невольно делясь с ним, с Димкой, своим неудавшимся опытом.
- Ну, попытка не пытка… вдруг получится! – отозвался Димка, отодвигаясь в сторону – уступая Расиму своё место.
Конечно, Димке хотелось – нестерпимо, страстно хотелось! – самому войти в Расика, вставить ему, Расиму, в попу… за два месяца он, Димка, несчётное число раз об этом мечтал – фантазировал-грезил! В школе на переменах, провожая Расима взглядом, он невольно смотрел на Расимову попу… дома, лёжа в постели – сжимая свой член в кулаке, представлял он Расимову попу… в ванной, стоя под струями тёплой воды, воображал он попу Расима… попа Расима, недосягаемая до этой ночи, просто сводила Димку с ума! И вот, когда всё так прекрасно сложилось, из-за отсутствия смазки… было от чего прийти в отчаяние! А с другой стороны… разве член любимого Расика, вставленный в него, в Димку, не означал бы их сладостного слияния в нерасторжимое целое? Почувствовать, ощутить член Расика в попе своей – разве это не станет апофеозом их страстной любви? «Активный», «пассивный»… может быть, это где-то и важно, а для любви это были пустые, совсем ничего не значащие понятия, и потому Димка не менее страстно хотел почувствовать член Расима в попе своей! Если, конечно, получится…
Они поменялись местами: Димка лёг на место Расима, а Расик с торчащим вверх членом встал на колени перед Димкой – между его разведёнными, полусогнутыми в коленях ногами… мысль, что он, Расим, сейчас вставит, всунет в  Д и м и н у  попу свой возбуждённый, сладостью распираемый пипис, казалась Расиму невероятной, – ещё час назад, собираясь спать, он, Расим, ничего подобного не мог даже предполагать… да что там предполагать! Он вообще ни о чём  т а к о м  не думал – совершенно не думал! А между тем, голый  Д и м а  – парень-десятиклассник – лежал перед ним, и у него, у такого же голого Расима, парня-девятиклассника, несгибаемым колом стоял залупившийся член, – ему, Расику, это казалось невероятным, и вместе с тем это был не сон – это была реальность… самая настоящая, сладостная, страстью наполненная реальность, – он, пятнадцатилетний Расим, никогда ни о чём  т а к о м  не думавший, никогда о подобном не помышлявший, нестерпимо хотел… хотел вставить, вогнать свой пипис в горячую  Д и м и н у  попу – хотел сладостно слиться, сплавиться с  Д и м о й  в нерасторжимое целое, – он, Расим, хотел  Д и м у  любить! Или, может быть, он  у ж е  л ю б и л?
- Расик, давай… я пипис послюню – смажу головку твою слюной… – проговорил Димка, нетерпеливо приподнимаясь – наклоняясь торсом к Расимову паху; конечно, слюна не смазка – не вазелин, и тем не менее… обхватив Расима ладонями за ягодицы, Димка вобрал в рот головку Расикова член, предварительно собрав у самых губ во рту максимальное количество слюны, и Расим в тот же миг содрогнулся от наслаждения… о, какой это был обалденный кайф – чувствовать член у  Д и м ы  во рту! Чувствовать член Расима губами – это был обалденный кайф! – Всё… давай! Должно получиться… – горячо, нетерпеливо выдохнул Димка, вновь откидываясь на спину.
И – ничего у них, у Димки и Расика, снова не получилось… подняв вверх широко разведённые ноги, ладонями рук обхватив ягодицы – ещё больше разводя, растягивая их в стороны, Димка подставил под член Расика свой девственно сжатый вход, но когда Расик, приставив мокрую головку своего члена, с силой надавил на мышцы сфинктера, пытаясь войти, втиснуться в Димку одним горячим рывком, у Димки от боли, полыхнувшей в промежности, на миг потемнело в глазах, – половина головки члена, раздирая мышцы сфинктера, успела втиснуться внутрь, прежде чем Димка, рванувшись от боли, успел порывисто выскользнуть из-под Расимова натиска!
- Пипец… – выдохнул Димка, так же, как Расик, стремительно опуская на постель ноги. – Ни фига без смазки не выйдет…
- Я ж говорил… – словно оправдываясь, виновато прошептал Расим, машинально сжимая, стискивая в кулаке свой каменно твёрдый, огнём полыхающий член. – Смазка нужна…
- Завтра, Расик… завтра мы купим вазелин… или просто куплю какой-нибудь крем – для рук, для лица… и – завтра у нас всё получится… всё у нас, Расик,  получится! – убеждённо выдохнул Димка, потянув Расима на себя.
Повинуясь  Д и м е,  Расим податливо качнулся вперёд, и – два голых парня, соприкоснувшись жаждущими телами, одновременно почувствовали новый прилив неизбывного наслаждения; напряженный, ало залупившийся член Расика твёрдым горячим стволом ощутимо вдавился в Димкин живот, напряженный член  Д и м ы  горячо вдавился в живот Расима, Димка обхватил Расима, оказавшегося сверху, любящими руками, нежно и страстно прижал его, бесконечно любимого, к себе… в попу у них не получилось – друг другу в попы они не вставили, но любовь от этого не испарилась, не стала слабее, – они оба были возбуждены… они оба были нисколько не утолены, – Расим почувствовал, как горячие  Д и м и н ы  ладони, скользнув по его спине, обтекаемо замерли на ягодицах… обхватив ладонями попу Расима, Димка замер от наслаждения, – о, как нежно, как страстно любил он Расима! – любил его всем своим телом, всей душой! Не смогли они в попы – не получилось… ну, и что? Получится завтра! Всё – всё-всё! – у них завтра получится, – ощущая ладонями сочно-упругую мякоть Расимовых ягодиц, Димка с нескрываемой в голосе радостью жарко, возбуждённо прошептал:
- Расик… а ты всунул немного… да?
- Ну… чуть-чуть! – отозвался Расим, невольно сжимая, стискивая ягодицы – вдавливая свой распираемый сладостью член в лежащего под ним старшеклассника  Д и м у.
Димка, почувствовав это непроизвольное и вместе с тем страстное движение Расимовых бедёр, ладонями рук надавил на попу Расима, одновременно с этим порывисто двигая вверх бёдрами своими – с силой вжимая свой пах в пах Расима.
- Расик… поцелуй меня… – чуть слышно прошептал Димка, изнемогая от страсти, от желания, но ещё больше изнемогая от распирающей сердце нежности.
- Я не умею… – отозвался Расим, и в этом по-детски бесхитростном, искреннем ответе было столько подкупающей простоты, что у Димки от неизбывной любви перехватило дыхание.
- Ты что – никогда ни с кем не целовался? – прошептал Димка, скользнув ладонями по спине Расима вверх – обняв лежащего сверху Расима за плечи.
- Никогда, – выдохнул Расим, нисколько не стесняясь в этом признаваться… да и чего ему, Расику, было стесняться? Конечно, бывает, и часто бывает, когда пацаны, стремясь скрыть свою  н е п р о д в и н у т о с т ь  в области секса, выдают себя за людей бывалых – навязчиво или походя изображают из себя уже  в к у с и в ш и х,  уже всё познавших и всё испытавших… но ведь это бывает либо от неуверенности в самом себе, либо в силу каких-то скрываемых комплексов, либо бывает ещё, когда хочется пацанам выглядеть более взрослыми, и они, пересказывая где-то увиденное или услышанное, выдают желаемое за действительное… фигня всё это! У него, у Расима, не было ни малейшего желания хоть в чём ему,  Д и м е,  врать, и потому… «никогда» – честно признался Расим в ответ на Димкин вопрос.
- Ну, это ж легко… смотри! – Димка, ладонью руки скользнув на затылок Расима, легонько надавил на голову Расима, приближая тем самым его губы к своим, и – губы их слились в долгом сладостном поцелуе…
Димка хотя и сказал Расиму «это ж легко!», но ведь он, Димка, тоже делал это впервые – в первый раз в эту ночь целовался взасос… другое дело, что это действительно было  л е г к о  – и легко, и сладостно! Да и как могло быть иначе? Губы у Расима были сладкие, горячие, податливо-отзывчивые – страстно желанные, и потому… потому – сосать в губы Расима было не просто легко, а кайфово… необыкновенно кайфово! Димкины ладони, скользнув по спине Расима, снова наполнились сочной упругостью ягодиц… от одного этого можно было бы запросто – в два счёта – кончить!
- Давай… теперь ты! – прошептал Димка, выпуская губы Расима из губ своих.
Расим, лежа на Димке – вдавливаясь в него, в старшеклассника  Д и м у,  сладко гудящим членом – приблизил свои вновь потолстевшие губы к губам  Д и м ы  и, приоткрыв рот, попытался сделать так же, как это только что делал  Д и м а…  но – то ли потому, что он, Расим, ещё недостаточно сильно  Д и м у  любил, то ли потому, что от жаркого  Д и м и н о г о  сосания его вновь потолстевшие губы сделались непослушными, а только у него, у Расика, ничего не получилось… или, может быть, не получилось потому, что  Д и м а  был старше не только по возрасту, но и был старшим в его, Расимовом, ощущении, и он, Расим, полагал, что в губы сосать должен старший младшего – независимо от пола партнёров, в силу бытующего стереотипа о доминирующих ведущих и подчиняющихся ведомых… а может быть, не получилось потому, что он, Расим, пытаясь засосать  Д и м у  в губы, делал это отчасти осознаваемо, и потому невольным внутренним зрением он как бы смотрел в этот миг на себя самого со стороны – в то время как Димка сосал-целовал Расима, нисколько об этом не думая, или, точнее, он целовал-сосал в губы любимого Расика так, как дышат… разве мы, делая выдох-вдох, думаем, как и зачем мы это делаем? После майского ливня мы жадно вдыхаем озоном насыщенный воздух лишь потому, что воздухом этим так упоительно, так удивительно радостно дышится…
- Не получается… – рассмеялся Расим с едва уловимой виноватостью в голосе.
- Расик… ну, как это – «не получается»? Всё получается… смотри! – Димка, рассмеявшись вслед за Расимом, снова вобрал его губы в свои – словно, ничуть не задумавшись, сделал глубокий вдох… или подобно путнику-пилигриму, изнемогающему от жажды, жадно припал к живительному источнику – вот с каким чувством он, влюблённый Димка, вновь засосал Расима в губы!
Между тем, всякая страсть, трансформируясь в действия рук и губ, в конечном счёте стремится к оргазму – венцу любой сексуальной активности; можно какое-то время оттягивать этот момент, стремясь насладиться самим процессом, самим упоительным действом, но в любом случае – рано или поздно, но неизменно и обязательно – возникает, в конце концов, та «точка невозврата», когда, поплутав в лабиринтах страсти, мы выходим на финишную прямую, чтобы, уже не делая передышек, гнать на всех парусах к желаемому итогу, к финишу; и чем моложе любовники или партнёры, тем скоротечнее их лабиринты, – влюблённый, огнём пылающий Димка не столько подумал о неуклонно растущей жажде оргазма, сколько почувствовал эту стремительно нарастающую – неодолимую! – жажду-желание… не выпуская губы Расима из губ своих, обняв-обхватив Расима за спину – не отрывая его от себя, Димка усилием всего тела перевернул Расима на спину, в одно мгновение поменявшись с ним, с Расимом, местами: теперь Димка был на Расиме сверху, а Расик – под ним, под  Д и м о й… невольно раздвинув ноги – шире разведя свои ноги в стороны, Расим, не задумываясь, что делает, сомкнул руки на  Д и м и н о й  спине, и Димка с силой вдавился, вжался в Расима своим напряженным, сладко гудящим членом…
- Расик… – оторвав свои губы от губ Расима, страстно выдохнул Димка, одновременно с этим сжимая, стискивая ягодицы. – Расик… – повторил Димка ещё раз, и Расим уловил жаром пышущее дрожание в  Д и м и н о м  голосе.
Чувствуя, что в настроении  Д и м ы  что-то неуловимо изменилось, Расим не отозвался… да Димке, собственно, в эти минуты никакого отзыва от Расима уже было не нужно, – ткнувшись губами Расиму в шею, сжимая упругие ягодицы, Димка медленно, сладострастно задвигал бёдрами, словно стараясь втереть в Расима свой стиснутый животами каменно твёрдый, скользяще залупающийся член… собственно, так он, Димка, по вечерам на скрипучем диване делал в свои тринадцать лет с Игорем, а Игорёк, соответственно, делал с ним, но тогда было детство, и такой «трах» в сарае был больше похож не на секс, а на манящую, сладко-приятную тайную игру; и потом… тогда Димкин член был не бог весть каким большим – тогда, три года назад, член у Димки был в стадии роста, в поре взросления, а теперь Димке было шестнадцать лет, теперь он страстно, самозабвенно любил Расима, и член у него, у старшеклассника, был более чем приличный, – содрогаясь от наслаждения, жарко сопя Расику в шею, ощущая Расима пахом, руками, сосками, лицом, животом, Димка, сладострастно двигая бедрами, судорожно сжимал, стискивал ягодицы, и его член, от этих движений невидимо залупаясь, подобно поршню влажно скользил-двигался между горячими животами взад-вперёд… разве это было не наслаждение – не упоительный кайф? Расик – то ли отчасти подражая  Д и м е,  то ли сделав это непроизвольно, по наитию – скользнул ладонями по спине содрогающегося на нём старшеклассника, и ладони его наполнились страстно сжимающимися полусферами сочно-упругих  Д и м и н ы х  ягодиц, – Димка, страстно двигая телом, жарко сопел Расиму в шею, и у Расима от этого жара на шее, от ощущения  Д и м и н ы х  телодвижений сладко сжимались мышцы сфинктера; тело Расима под Димкой послушно, податливо дёргалось… разве всё это был не кайф – не упоение наслаждением?
Оргазм, как всегда, возник-зародился где-то  в н у т р и  туго стиснутого отверстия зада и тут же, стремительно вырываясь наружу, огнём небывалого наслаждения ожег-опалил промежность, мошонку, невыносимо зудящий анус, – содрогнувшись от сладости, на какой-то миг буквально парализовавшей всё тело, Димка в то же мгновение почувствовал, как из члена его неукротимой лавой рванулась струя обжигающей спермы… стало не просто сладко, а стало невыносимо сладко – до боли в промежности, – Димка, уткнувшись лицом Расику в шею, судорожно всхлипывающими, обжигающими вдохами-выдохами тяжело, прерывисто дышал, упиваясь апофеозом своей любви… ради этих стремительно ускользающих, но пережитых секунд упоительного, ни с чем не сравнимого блаженства, наполнившего все тело, стоило жить… и жить, и мечтать, и ждать, и надеяться! И неважно, что эти секунды так скоротечны – их можно будет теперь повторять, проживая снова и снова… разве не так? Расик – любимый Расик – лежал под Димкой, и животы их клейко слипались Димкиным соком осуществлённой мечты… разве всё это было не счастьем?
- Расик… – оторвав пламенеющее лицо от шеи замершего, неподвижно лежащего под ним Расима, чуть слышно выдохнул Димка, и в этом коротком выдохе-слове было всё: и любовь, и нежность, и благодарность… чувство горячей благодарности наполнило сердце влюблённого Димки! – Расик… давай… теперь ты – как я… ты – меня – тоже так…
И тут же, нисколько не сомневаясь в том, что возбуждённый Расим, лежащий под ним, хочет ничуть не меньше, чем этого хотел он сам, Димка усилием тела, качнувшись набок – увлекая Расика за собой, рывком опрокинулся, перевернулся на спину, – они вновь поменялись местами… чтоб Расиму было удобней, Димка шире раздвинул под ним, под Расимом, ноги, одновременно с этим скользнув ладонями к неистребимо манящей Расимовой попе, – Димка, целуя Расима в кончик носа, вдавил ладони в сочно-упругие ягодицы, тем самым стараясь сильнее вжать напряженный горячий член Расима в свой липко-клейкий живот.
- Давай… – выдохнул Димка. – Расик… давай!
Димка чувствовал в теле приятную опустошенность, и вместе с тем из души шестнадцатилетнего Димки никуда не делась, не испарилась любовь, – любимый Расик лежал на нём, и Димке – влюблённому Димке! – страстно хотелось, чтобы Расиму было так же кайфово, так же классно и обалденно, как только что было кайфово, классно и обалденно ему… «давай!» – прошептал Димка Расиму, но Расим, жаждавший с  Д и м о й  настоящей дружбы, сейчас нисколечко не нуждался ни в подсказках, ни в каком-либо руководстве с Димкиной стороны: Расим не по-детски был возбуждён, голое тело его полыхало желанием, он лежал на только что кончившем  Д и м е,  в гостиничном номере было темно, они были вдвоём, и при этом при всём он, пятнадцатилетний девятиклассник, был совершенно нормальным – вполне адекватным ситуации – парнем… ну, а какой адекватный – нормальный – пацан в  т а к о й  ситуации не сумел бы, не смог бы сообразить, что и как ему надо делать? Тем более, когда сердце искренне устремлено… какие подсказки могли быть в такой ситуации? Нужно было быть конченым извращенцем, чтобы в  т а к о й  ситуации что-то не понять или, тем более, не захотеть! Вжимаясь всем телом в тело  Д и м ы,  Расим сладострастно задвигал мальчишескими бёдрами, опуская-вздымая вверх-вниз голый зад, – содрогаясь всем своим юным телом от неуклонно растущего наслаждения, Расик всем своим естеством устремился к апофеозу… да и как могло быть иначе? Только так – и никак по-другому! Расим скользил, двигал членом между животами, но теперь животы были липкими, и головка его, Расимова, члена, залупалась в  Д и м и н о й  сперме легко и сладостно… головка Расимова члена, сжатая животами, залупалась-каталась – как сыр в масле!
Димка, ладонями ощущая, как сладострастно сжимаются – танцуют-играют – Расимовы ягодицы, закрыл глаза… разве сейчас Расик – любимый Расик! – его не любил, содрогаясь на нём, на Димке, от наслаждения? Конечно, это был секс – всего лишь секс: нормальный секс нормального парня… «любви не бывает без секса, а секс может быть без всякой любви, и Расик… сейчас, в эти сказочные секунды, он любит меня или просто… просто кайфует – как кайфовать может всякий и как кайфовал бы он с кем-нибудь другим, окажись этот кто-то другой на моём месте?» – подумал Димка, всем своим телом влюблённо вслушиваясь в тело содрогающегося Расима, – между тем, Расик его, влюблённого Димку, лежащего на спине с расставленными, разведёнными в стороны ногами, трахал с упоением, с полной самоотдачей… и хотя секс без любви встречается сплошь и рядом, что-то подсказывало Димке, что сейчас это был не просто секс – не просто трах, – Димка ощущал, с каким упоением содрогается на нём жарко сопящий Расим, Димка чувствовал твердый горячий член любимого Расика, Димка ласкал ладонями спину Расима, его плечи, его поясницу, его судорожно сжимающуюся попу, и ему, влюблённому Димке, хотелось думать, что Расик не просто… не просто трахает его – кайфует на нём, используя его, влюблённого Димку, в качестве удачно подвернувшегося сексуального партнёра, а любит… именно  л ю б и т  – как любил его, пятнадцатилетнего Расика, он, шестнадцатилетний Димка! Хотя… какая была разница, кому сколько лет? Разница в возрасте – разница в год – для влюблённого Димки в принципе не имела значения, а теперь эта разница не будет иметь никакого значения и для Расима, – «он любит меня!» – подумал Димка, и ощущение счастья горячей волной опалило его юное ликующее сердце… «он любит меня!» – мысленно повторил Димка, ощущая-чувствуя страсть содрогающегося от кайфа пятнадцатилетнего парня по имени Расим… разве счастье бывает только в грёзах – только в мечтах-фантазиях?
Между тем, Расим вдавился пахом в пах  Д и м ы  изо всей силы, на какой-то миг замер, словно сердце его остановилось, и тут же тело Расима содрогнулось от накатившего оргазма, – из члена, стиснутого животами, вырвалась струя пацанячей спермы, огонь полыхнул в промежности, обжег мышцы ануса… никогда ещё ему, Расику, не было так сказочно сладко! Ни в какое сравнение с  э т о й  сладостью – с  э т и м  небывалым наслаждением – не шла сладость от суходрочек! Когда Расик дрочил, сладко делалось только в попе – в районе ануса, и сладость эта была короткая, скоротечная: раз – и всё… а теперь сладость, пронзив туго сжатый анус, горячей лавой разлилась по всему телу – как если бы он, Расим, с головой нырнул в бочку солнцем нагретого золотистого меда! Кончил… «с  Д и м о й  кончил – на  Д и м у…  как он – на меня…» – мелькнула у Расима радостная мысль, и Расим, ощущая в промежности огнём полыхающую сладость, с чувством невольно возникшей благодарности обессилено ткнулся пересохшими горячими губами в Димкину шею; «завтра нам будет стыдно…» – подумал Расим, но эта возникшая мысль никак не вязалась с его чувствами, и Расим тут же отмахнулся от этой мысли, однако ощущение лёгкой виноватости снова царапнуло сердце, как это бывало у него, у Расика, всегда, когда он кончал в одиночестве, занимаясь мастурбацией… «стыдно… почему нам должно быть стыдно, если обоим нам – и  Д и м е,  и мне – было так хорошо?» – подумал Расим, чувствуя горячее объятие крепких  Д и м и н ы х  рук, в то время как сам Димка, лёжа под Расимом – прижимая кончившего Расика к себе, с чувством ликующей радости думал о том, что сейчас случилось-произошло самое главное: Расик кончил – испытал с ним, с Димкой, не просто оргазм, а познал несомненное наслаждение, и теперь… «теперь он уже никуда… никуда не денется от нашей взаимной любви!» – ликующе думал Димка, ощущая сухие горячие губы Расима на своей шее – чуть ближе к ключице… разве это было не счастье?
Какое-то время они лежали молча, не шевелясь, – смешавшаяся сперма липко склеивала их животы, и Димке было приятно думать о том, что сперма его и сперма Расима перемешалась в одну неделимую субстанцию; это смешение казалось Димке символичным – имеющим сакральный смысл… как если бы это смешалась не их горячая сперма, а они сами слились друг с другом и душами, и телами в неразделимое целое! Повернув голову набок – не размыкая объятий, Димка краем дотянувшихся губ поцеловал Расима в пылающую скулу.
- Расик… – чуть слышно прошептал Димка, и руки его ещё крепче прижали Расима к груди.
- Что? – так же тихо – так же чуть слышно – отозвался Расим, не делая никаких попыток высвободиться из  Д и м и н ы х  объятий.
- Я люблю тебя… Расик, я люблю тебя!
Слова эти прозвучали, сорвались с Димкиных губ совершенно спонтанно, сами собой… конечно, Димка сотни раз говорил эти слова мысленно, видя Расика в школе, или думая о нём дома, или общаясь с пацанами-приятелями во дворе, но теперь – именно в эти минуты! – он, Димка, о признании Расику в любви совершенно не думал, поскольку в эти минуты для него, для Димки, любовь не требовала никаких словесных воплощений, и тем не менее… слова сами сорвались с Димкиных губ: «я люблю тебя» – дважды произнёс-повторил Димка, выдохнув эти слова жарко, порывисто, нежно, искренне, и Расим… услышав от  Д и м ы  эти слова, Расим нисколько не удивился: он вдруг подумал, что он, Расим, об этом знал – знал об этом сегодня, знал об этом вчера… знал с того самого момента, как они вошли вместе в номер, и даже ещё раньше знал, когда они шли по коридору – когда уточняли, как друг друга зовут… конечно, этого не могло быть, потому что  Д и м а  эти слова – «я люблю тебя» – произнёс-проговорил сейчас впервые, а ему, Расиму, слово «любовь» вообще ни разу не приходило в голову ни вчера, ни сегодня, и тем не менее… тем не менее, он, Расим, услышав Димкино признание, нисколько не удивился… как будто он знал об этом – знал всегда! Расим нисколько не удивился, услышав эти слова от  Д и м ы,  и вместе с тем… вместе с тем, это было и странно, и необычно – услышать  т а к и е  слова от парня, – если бы он,  Д и м а,  сейчас произнёс бы, проговорил бы не «любовь», а «настоящая дружба», это было бы Расику совершенно понятно:  н а с т о я щ а я  д р у ж б а,  наверное, такой – именно такой! – и должна быть… а любовь?
- Дима, мы ж пацаны… – тихо проговорил Расим, и в интонации его голоса Димке почудилось едва уловимое замешательство. – Ну, то есть… мы с тобой парни – пацаны… как ты можешь меня  л ю б и т ь?
- Просто… люблю – и всё, – отозвался Димка, скользнув ладонью по спине Расима. – Разве парни не могут любить друг друга? – Димка умышленно проговорил «друг друга», таким образом делая свою любовь взаимной – обоюдной.
- Не знаю… наверное, могут, – чуть помедлив, отозвался Расим, невольно вслушиваясь в собственные слова – в собственный голос… «наверное, могут» – сказал-услышал Расим и тут же подумал… разве он, Расим, не любил сейчас  Д и м у  – не испытывал чувство необъяснимого удовольствия от ощущения максимально возможной близости? Конечно, это можно было б называть сейчас  н а с т о я щ е й  дружбой, и это тоже, наверное, было б правильно… но разве  т а к а я  дружба – это не есть любовь? А с другой стороны… как они могут любить друг друга? Трахаться, кайфовать, друг другу всегда и во всём помогать, один другого всегда во всём поддерживать… словом, дружить крепко, по-настоящему – это ему, Расиму, было понятно… то есть, стало понятно теперь – после всего… а любить… как они могут  л ю б и т ь  друг друга, если они обычные парни – обычные пацаны? – Дима… можно, я о чём-то тебя спрошу? – неожиданно для себя самого проговорил Расим.
- Спроси… – отозвался Димка, мгновенно догадываясь,  о  ч ё м  Расим его хочет спросить – о чём он сейчас его спросит. – Ну, спрашивай! – повторили Димка, понятия не имея, что и как он будет Расику отвечать.
- А ты не обидишься? – чуть помедлив, проговорил Расим; он оторвал лицо от Димкиной шеи, но Димка по-прежнему прижимал его к себе, и потому он по-прежнему лежал на нём, на  Д и м е,  сверху; огнём полыхнувшая сладость из тела Расима ушла, уступив место не менее приятной легкой опустошенности… опустошенности в теле, но не в душе!
- А ты разве хочешь сейчас о чём-то меня спросить для того, чтоб меня обидеть? – вопросом на вопрос отозвался Димка.
- Конечно, нет! – не задумываясь, искренне проговорил Расим. – Я совсем не хочу тебя обидеть… нисколько не хочу!
- Ну, и как в таком случае я могу обидеться? – невольно улыбнулся Димка, и ладони его медленно скользнули по спине Расима к ягодицам… горячие ладони Димки обтекаемо замерли на упруго-сочных Расимовых булочках. – Спрашивай…
Если б  Д и м а  не произнес «я люблю тебя» – не сказал бы сейчас само слово «люблю», то у него, у Расима, этот вопрос не возник бы… ну, то есть, возник бы – наверняка возник бы! – но не сейчас, потому что сейчас… сейчас ему, пятнадцатилетнему Расиму, было хорошо без всяких вопросов! Они стали друзьями – стали  н а с т о я щ и м и  друзьями, и это было классно: непредвиденный, совершенно неожиданный, но обалденный секс органично дополнил накануне возникшую у Расима горячую симпатию по отношению к  Д и м е:  секс неожиданно, но удивительно верно раскрыл, расшифровал подлинный смысл его, Расимовой, симпатии, и, таким образом, тайное желание  н а с т о я щ е й  дружбы у него, у пятнадцатилетнего Расика, осуществилось, сбылось… они стали  д р у з ь я м и,  – какие могли быть еще вопросы? Но  Д и м а  сказал  «я люблю тебя… Расик, я люблю тебя!», и этими словами невольно сбил Расима с толку, подтолкнув к тому, чтоб его,  Д и м у,  спросить… чтоб задать ему, старшекласснику  Д и м е,  вопрос, который он, Расик, в данное время задавать не собирался – о чём он, Расим, совершенно не думал…
- Ну… чего ты, Расик, не спрашиваешь? Спрашивай! – повторил-проговорил Димка, чувствуя, как Расим невольно замер, то ли думая, как лучше сформулировать свой вопрос, то ли решая, задавать или нет свой вопрос вообще… они, шестнадцатилетний десятиклассник Димка и пятнадцатилетний девятиклассник Расим, лежали на смятой постели в гостиничном номере, и смешавшаяся сперма, спущенная с интервалом в несколько минут из двух раскалённых мальчишеских членов, липко склеивала их по-мальчишески плоские животы; была уже глубокая ночь, и где-то – совсем рядом – спали  л е н у с и к и,  спали братья-близнецы, дружно подрочившие перед сном на своих кроватях после того, как погасили в номере свет, спал Толик, перед сном в ванной комнате кончивший с мыслями о Светусике, спали без сновидений Серёга и Вовчик, спала неугомонная Зоя Альбертовна, после ужина позвонившая сыну в армию, спала отрешенная от всех – то ли глупая, то ли слишком умная – девушка эмо… спали все, прилетевшие Город-Герой в составе туристической группы, и только они, Димка и Расик – двое из этой группы –  лежали без сна в одной постели: голый Расик лежал на голом Димке, и Димка – счастливый Димка! – в ожидании вопроса, одной рукой обнимая Расима за плечи, ладонью другой руки неутоляемо, ненасытимо ласкал по-мальчишески сочные, мягкие и вместе с тем нежно упругие Расимовы ягодицы; «спрашивай…»
- Дима, скажи мне… ты голубой? – прозвучал в темноте вопрошающий голос Расима.
Конечно, он, Димка, угадал,  о  ч ё м  Расик его, Димку, хочет спросить… «ты голубой?» – прозвучал в темноте вопрошающий голос Расима, и Димка, предчувствуя именно этот вопрос –  о ж и д а я  этот вопрос, вдруг неожиданно для себя самого растерялся: у него, у влюблённого Димки, не было ни для Расима, ни для себя исчерпывающе короткого – внятного и однозначного – ответа на этот вопрос! Как будто на все другие вопросы можно всегда отвечать однозначно и коротко… «ты голубой?»
«Голубой», «не голубой» – «да», «нет»… не было у Димки, шестнадцатилетнего десятиклассника, однозначного ответа на этот вопрос – ни для себя ответа не было, ни для Расика. Потому как он – по своим устремлениям – явно склонялся в сторону предпочтения однополого секса, и вместе с тем он внятно – обдуманно и осознанно – ещё не сказал самому себе, что парни, и только парни, ему, Димке, нужны по жизни… о каких однозначных выводах можно говорить в шестнадцать лет?! Дело ведь не в словах, которыми одни – по своему недомыслию или по иным, нередко мутным, причинам – спешат-торопятся поименовать других: «голубой», «голубой»… дело не в словах, или, точнее, не в самих словах, а в осознании этих слов как единственно верных, не подлежащих внутреннему сомнению… вот в чём было всё дело! Проще говоря, «голубым» парень становится не тогда, когда скажут ему об этом другие, а тогда, когда скажет об этом себе он сам – когда внутренне это осознает, а осознав, это внутренне примет, причём, без разницы, оповестит он об этом мир или скроет это знание о самом себе внутри своей собственной души; у шестнадцатилетнего Димки такого внутреннего осознания не было, и потому Димка, будучи честным по отношению к самому себе, не мог – stricto, strictissimo sensu – назвать себя «голубым»; но и назвать себя «не голубым» – в строгом, строжайшем смысле слова – он тоже не мог, потому как тема эта его, Димку, и волновала, и манила… волновала и манила ещё до того, как он страстно влюбился в Расима! Тема манила, волновала… но и здесь – в предыдущей Димкиной жизни, то есть в жизни до любви – всё было тоже не совсем однозначно! Потому как…
В тринадцать лет он, Димка, «трахался» с Игорем – в сарае они приспускали с себя штаны и, испытывая совершенно естественное удовольствие, на старом скрипучем диване поочерёдно тёрлись друг о друга своими сладко напрягавшимися пиписами… ну, и что с того, что всё это было – в тринадцать лет? Мало, что ли, мальчишек делают точно так же, вступая в пору своего нетерпеливого, жадного к разным познаниям взросления? Понятно, что их пацанячий «трах» в сарае по вечерам был в то лето всего лишь игрой, был подростковым экспериментом, и потому ни о какой конкретной ориентации тот первый сексуальный опыт свидетельствовать не мог. Потом, спустя два года, когда секс с Игорьком не случился, Димка всё лето мастурбировал, воображая Игоря и себя… и опять в тех фантазиях не было ничего особенного: он, мастурбируя, наиболее ярко представлял то, что знал. В это же время он стал обращать внимание на парней как на возможных сексуальных партнёров… но ведь он, взрослеющий Димка, не был при этом совсем равнодушным-амбивалентным и к девчонкам – девчонки его волновали тоже! Не какие-то конкретные девчонки, а вообще… он, Димка, нисколько не сомневался, что у него будет всё, что бывает у всех: и любовь, и семья, и дети, – девчонки его волновали тоже, но он, открыв для себя в интернете мир однополых отношений, стал всё чаще и чаще мастурбировать, думая не о девчонках, а о парнях, страстно трахающих друг друга на бесчисленных сайтах с их бесконечными галереями… и снова: разве можно было на основании одного лишь этого делать вывод, что он, Димка, является «голубым»? Разве не могло получиться так, что – по мере взросления – весь этот интерес к однополым отношениям постепенно притупился бы или даже совсем исчез бы? Ведь, сидя дома перед монитором – мастурбируя «на парней», Димка вместе с тем не стремился вступить с каким-нибудь конкретным парнем в реальный половой контакт – никто из парней ни в школе, ни во дворе у него, у Димки, такого желания, чтоб сильно-сильно хотелось, не вызывал… ну, и какой же он был «голубой»?
Димка не стремился к однополому сексу в реале, словно раздумывая, нужно или не нужно такое ему  в  р е а л е…  и то же время он, Димка, не только рассматривал фотки, мастурбируя «на парней», но ещё и читал на всяких тематических сайтах разные статьи, и хотя чтение это было совершенно хаотичное и бессистемное, тем не менее он, Димка, уяснил для себя два важных момента: во-первых, в занятиях однополым сексом нет ничего постыдного или предосудительного и только совершенно безграмотные либо лукавые люди могут считать или утверждать, что такой секс позорен и недопустим, а во-вторых, Димка с удивлением узнал, что есть немало людей, которые периодически имеют секс то с партнёрами пола своего, то с партнёрами пола противоположного… или даже имеют секс с партнёрами разных полов не периодически, а параллельно, то есть мужчина может быть успешно женат и при этом с таким же успехом ходить «налево», то есть трахаться на стороне, но трахаться не с женщиной, а с парнем… эти два осмысленных Димкой знания сделали для него, для Димки, вопрос о его возможной «голубизне» и несущественным, и неактуальным, – «надо просто жить, полагаясь на собственную природу, а не на визг подзаборных гопников или лукавые нравоучения внешне респектабельных козлов… потому как в жизни есть только два пути: либо быть самому кузнецом своего судьбы, либо безмозглой овцой брести в общем стаде, бездумно потребляя то, что тебе будут подсовывать лукавые пастухи» – так вполне здраво решил неглупый Димка накануне десятого класса, предполагая в самом ближайшем будущем попробовать секс и с девчонкой, и с парнем… ну, и какой же он был «голубой» – stricto, strictissimo sensu? А в начале десятого класса…
В начале десятого класса в Димкину жизнь ворвалась любовь: он увидел Расима, нового парня в своей родной школе, и у него, у Димки, в один миг «сорвало крышу» – в его жизни внезапно наступило радостное, мучительное, неизбывно-томительное, сладкое, ни на что не похожее и ни с чем не сравнимое  п я т о е  в р е м я  г о д а,  как он сам в один из осенних дней, возвращаясь домой через парк, утонувший в золоте листопада, определил свое состояние упоительной влюблённости:  п я т о е  в р е м я  г о д а…  любовь завладела Димкой всецело – он по уши влюбился, втрескался-втюрился в парня, и здесь-то, казалось бы, к нему и должно было прийти осознание того, что он, Димка, однозначно и безоговорочно «голубой»… ну, а как могло быть иначе? Это трахаться могут в формате «парень-парень» все поголовно – и геи, и натуралы, и гопники, и гомофобы, и бедные, и богатые, и мракобесы, и атеисты, и люди с высшим образованием, и люди без всякого образования… ну, то есть, все – без всякого исключения – могут в формате «парень-парень» с успехом трахаться-кайфовать, но чтоб влюбляться, и влюбляться по-настоящему… много званых, да мало избранных, – разве он, Димка, по уши влюбившись в Расима, не должен был сделать вывод, кем он, шестнадцатилетний десятиклассник, является на самом деле – в плане своей сексуальной ориентации? Вроде как должен был бы сделать однозначный вывод – мысль о безоговорочной «голубизне» лежала, как говорится, на поверхности. А между тем… между тем, по уши влюбившийся Димка ни разу не подумал об этом – ни разу не возникла у него мысль увязать свою любовь с сексуальной  о р и е н т а ц и е й,  потому как любовь его – любовь парня к парню! – была такой небывалой силы, она пылала в Димкином сердце таким неизбывным, с ума сводящим огнём, что сама мысль о какой-либо ориентации своей любви показалась бы Димке и смехотворной, и нелепой… при чём здесь была какая-то ориентация, если он, Димка, любил! Он любил, и любовь его была вне всяких ориентаций! За все два месяца – с того самого дня, как он увидел Расима впервые стоящим на перемене в школьном коридоре, и до этой сегодняшней сказочной ночи – он, Димка, лишь пару раз заходил на сайты с гей-эротикой, потому как сама собой исчезла такая потребность: Расик – любимый, один-единственный! – заполнил все Димкины мысли, чувства и желания, напрочь вытеснив из круга его потаённых интересов бесконечные галереи трахающихся парней… никакие парни, кроме Расима, его, Димку, не интересовали! И даже цвет… даже цвет у его, у Димкиной, любви был не шаблонно «голубой», а был нежно-желтый – под цвет обалденного пуловера, в котором любимый Расик однажды, в золотой листопад, пришел в школу…
«Дима, скажи мне… ты голубой?» – прозвучал в темноте вопрошающий голос Расима, и Димка, которого этот вопрос не волновал и не заботил, но который предугадал этот вопрос, на какой-то миг растерялся… не было у него, у счастливого Димки, лежащего под Расимом, однозначно исчерпывающего ответ – ни для себя, ни для Расика; не было ответа… не было потому, что он, Димка, любил – любил страстно, самозабвенно, и это было для него, для Димки, главное… а «голубой» он или «не голубой» – эти вербальные определения по сравнению с чувствами были для него, для влюблённого Димки, мало что значащими… и даже совсем ничего не значащими! Между тем, Расим ждал – ждал от него, от Димки, ответа… и ему, не втискавшему свою любовь в какой-то заданный цвет, ничего не думавшему об этом, теперь нужно было на вопрос Расима отвечать, – Расим задал нормальный вопрос… вопрос был нормальный, да только вот он, влюблённый Димка, понятия не имел, как на этот вопрос ответить, – он, шестнадцатилетний Димка, сам не знал, «голубой» он или «не голубой».
- Расик, скажи… а это так важно: голубой я или нет? – медленно проговорил Димка, словно встречным своим вопросом желая узнать о своей собственной ориентации у него, у любимого Расика.
- Ну, не знаю… – Расим, ожидавший ответ, но никак не встречный вопрос, на миг запнулся… «действительно… разве это так важно?» – мелькнула у Расима мгновенная мысль… ну, в самом деле: разве  Д и м а  перестанет быть  Д и м о й,  если он сейчас скажет, что он голубой? Ну, голубой… допустим, что голубой… «и что с того?» – подумал Расим, чувствуя под собой горячее  Д и м и н о  тело – ощущая, как  Д и м а  приятными прикосновениями нежно гладит своими ладонями его, Расимовы, ягодицы… наверное, если б он, пятнадцатилетний Расим, узнал о том, что старшеклассник Димон, заигрывая с девчонками, на самом деле является голубым, ещё в тот момент, когда они только-только заселялись, то есть еще до того, как у него, у Расима, возникло неодолимое желание с  Д и м о й  сдружиться, то, вполне возможно, реакция у Расима была бы совсем другой… а теперь, когда было  в с ё,  и это  в с ё  было так классно… какая  т е п е р ь  была разница, голубой старшеклассник  Д и м а  или нет? Ему, Расику, было классно… ему было кайфово от мысли, что они –  Д и м а  и он – стали друзьями… они стали настоящими друзьями, и это было самое главное! – Думаю, что неважно… – буквально через секунду после сказанного «не знаю» проговорил Расим, и Димка не мог не почувствовать искренность этих слов.
- Расик! – Димка, ладонь одной руки вдавив в Расимову попу, ладонью другой руки прижал лицо Расима – его горячие губы – к своей щеке… ему, Димке, это тоже было неважно, «голубой» он или «не голубой», и теперь это его ощущение неважности всяких определений своей любви совпало с точно таким же ощущением Расима… разве это было не счастье? Димкино сердце вновь захлебнулось в волне накатившей нежности! – Ты думаешь, что неважно… я тоже так думаю, Расик! – горячо, порывисто прошептал Димка, и руки его сомкнулись на спине лежащего на нём Расима – Димка страстно и крепко прижал Расима к себе, словно желая с ним слиться в одно неразрывное целое. – Я думаю так потому… ты спросил меня, голубой ли я, а я сам… я сам не знаю ответа на этот вопрос! Иногда мне кажется, что «да» – что я голубой… а иногда я думаю, что никакой я не голубой… я сам – сам! – этого не знаю, потому что не это главное… не это главное, Расик! Главное то, что мы… что я… я люблю тебя, Расик! Я люблю тебя вне каких-либо определений любви, вне всяких классификаций, и… и мне всё равно… нам с тобой всё равно, в какой цвет маркируют другие нашу любовь! – Димка – в порыве нахлынувшей нежности – совсем неумышленно спутал местоимения, говоря то «я», то «мы», и потому получилась эта непреднамеренная подмена совершенно естественной, абсолютно искренней. – Разве не так, Расик? Разве не так?
- Так… – отозвался Расим, невольно заражаясь ликующе-радостным, жаром пышущим  Д и м и н ы м  настроением; «нашу любовь» – выдохнул Димка, прижимая лежащего сверху Расима к себе, и его, Расима, нисколько не царапнули, ничуть не смутили прозвучавшие местоимения «мы», «нашу» – он, Расим, подумал совсем о другом… он вдруг подумал, что  Д и м а,  несколько раз опять выдохнув-проговорив слово «любовь», не совсем точно определяет их новые отношения, потому как любовь… любовь может быть у парня с девчонкой или у двух парней – у парней «голубых»… а они… никакие они не «голубые»!  Д и м а  просто не знает, как нужно правильно говорить… конечно, большой роли это не играло, потому как важны были чувства, а не слова, и тем не менее, прижимаясь всем телом к Димке, Расим подумал, что надо всё-таки уточнить – надо ему,  Д и м е,  подсказать… он уже хотел это сделать, но в этот момент Димка снова – словно дразня Расима своим непониманием – страстно, порывисто выдохнул:
- Я люблю тебя, Расик! Просто люблю! Ну, то есть, не просто… не просто люблю, а люблю тебя сильно-сильно!
- Но любовь… это ведь все равно, что дружба – настоящая дружба… да? – проговорил Расим, невольно выделяя голосом слово «настоящая».
- Да! Всё равно что дружба – настоящая! – словно эхо, отозвался Димка, так же, как Расик, выделив голосом слово «настоящая»; конечно, Димка мог бы сейчас сказать, что в мире, насквозь пронизанном ложью и лицемерием, любовь, чтоб спасти-уберечь себя от пошло-усредненных, для окормления паствы предназначенных представлений, порой может или даже бывает вынуждена маскироваться – называться  н а с т о я щ е й  дружбой… но ведь суть от этого не менялась! Любовь… или дружба – настоящая дружба… разве всё это не синонимичные понятия, наполняемые одним и тем же содержанием – страстью, нежностью, упоительно-сладким сексом?
«Настоящая дружба – это любовь» – подумал Расим; «ну, то есть, любовь – это дружба… так будет правильней» – сам себя тут же поправил Расим, прижимаясь всем телом к телу  Д и м ы,  – теперь для него, для Расима, всё стало понятным, всё встало на свои места: если слово «любовь» Расима чуть-чуть напрягало, то слово «дружба», наоборот, наполняло сердце горячей радостью… да и как Расиму было не радоваться? Он страстно хотел подружиться с  Д и м о й,  и… это желание осуществилось – они стали не просто друзьями, а стали друзьями  н а с т о я щ и м и…  самыми-самыми настоящими! Как ему, Расику, было не радоваться?
Горячие руки  Д и м ы  скользнули вниз, – Димка вновь обхватил ладонями сочно-упругие половинки Расимовых ягодиц, легонько сдавил их, одновременно с этим растягивая, разводя в стороны… ёлы-палы… так классно – так упоительно классно! – всё получилось, и… из-за какой-то долбаной смазки… как он, Димка, мог упустить это из виду?!
- Завтра куплю вазелин… и – в попу… друг друга… да? – прошептал Димка, касаясь подушечкой пальца туго стиснутого девственного входа. – Расик… в попу – друг друга… ты хочешь?
- Как голубые? – едва слышно засмеялся Расим, непроизвольно дёргая мышцами сфинктера – конвульсивно сжимая, от удовольствия стискивая и без того сжатый-стиснутый вход.
- Как друзья… как настоящие друзья! – отозвался Димка, чувствуя, как отзывчиво, жарко играют под пальцем мышцы Расимова входа. – Расик… ты не ответил на мой вопрос!
- На какой вопрос? – чуть помедлив, отозвался Расим, то ли действительно не поняв, о чём его Димка спросил, то ли делая вид, что не понял… во всяком случае, в голосе Расима прозвучала одновременно и искреннее, и, как показалось Димке, вместе с тем весёлое, от ответа уходящее лукавство.
- На такой вопрос… – подражая интонации Расика, произнёс-прошептал Димка, одновременно с этим целуя Расима в ухо. – Я спросил тебя: в попу друг друга… хочешь?
- А ты? – прошептал Расим, чувствуя, как от жаркого  Д и м и н о г о  дыхания, от кругами скользящего между ягодицами  Д и м и н о г о  пальца у него, у Расима, по телу побежали сладостные мурашки.
- Я хочу… – прошептал Димка, шевеля жарко пышущими губами у самого-самого уха. – Я очень хочу! А ты?
- Я – как ты, – отозвался Расим, содрогаясь от удовольствия.
- Уговорил! – засмеялся Димка. – Завтра будет у нас любовь…
- Дружба, – поправил Расик.
- Дружба у нас сегодня… – прошептал счастливый Димка – А завтра… – руки Димки горячо скользнули по спине Расима вверх: Димка обнял Расима за плечи, крепко и страстно прижал его к груди. – Завтра куплю вазелин, и будет уже не дружба, а будет у нас любовь… Расик… если б ты знал, как я тебя люблю!
В Димкином шепоте было столько нежности, столько нескрываемой, жаром пышущей страсти, столько искренней, щедро распахнутой, не подлежащей никакому сомнению  л ю б в и,  что у Расима по телу вновь побежали щекотливо-сладостные мурашки… словно сладкий озноб пробежал, прокатился по телу – то ли от странно волнующих  Д и м и н ы х  слов, то ли от той интонации, с какой он слова свои выдохнул-прошептал, – старшеклассник  Д и м а,  лёжа под Расимом – лаская Расима горячими ладонями,  упорно называл дружбу любовью, при этом он говорил «люблю» ему, Расиму, так страстно и проникновенно, так радостно, так уверенно, что Расим, невольно сжимая, конвульсивно стискивая от удовольствия мышцы сфинктера, неожиданно для себя подумал, что, наверное, дружба… «настоящая дружба – это любовь» – подумал Расим, чувствуя, как в теле его незримо плавится, полыхает щекотливо-сладкий озноб.
- Расик… – прошептал Димка, целуя Расима в губы… не в засос целуя, а нежно касаясь губами губ.
- Что? – отозвался Расим, невольно млея от удовольствия.
- В душ идём?
- Идём, – словно это, проговорил Расим.
- Так вставай с меня… – тихо засмеялся Димка, не разжимая объятий.
- Ты же держишь меня – не пускаешь… – засмеялся – отозвался смехом на смех – Расим.
- Потому что, Расик, я люблю тебя… – прошептал Димка, снова касаясь губами губ Расима.
- Дима, ты всё время… всё время об этом говоришь! – отозвался Расим с едва уловимым осуждением в голосе.
- Потому что я люблю тебя… – повторил Димка и, тихо засмеявшись – ещё крепче прижимая Расима к себе – пояснил-добавил: – Я всё время… всё время тебя любою!
Откуда ему, Расиму, было знать, что эти слова – «я люблю тебя!» – обращенные к нему, к Расиму, он, Димка, за два месяца проговорил-прошептал мысленно бессчётное число раз: он говорил эти слова в школе, видя Расика на перемене – мимолётно скользя ничего не выражающим взглядом по его лицу, он шептал мысленно эти слова, глядя Расику вслед – надеясь, что Расим каким-то образом однажды почувствует его, Димкину, любовь, он шептал эти слова дома, мысленно представляя Расима… бессчётное число раз эти слова, обращённые к Расиму, выдыхались Димкой в пустоту, и вот – Расим был рядом… любимый Расик был рядом, и Димка готов был снова и снова повторять «я люблю тебя», упиваясь одним лишь тем, что он может говорить это вслух – может говорить эти слова ему, любимому Расиму…
- Вставай! – Димка, разомкнув объятия, шутливо хлопнул Расима по попе… и детское слово «попа» нравилось Димке применительно к Расиму, и нравилось слово «вазелин», потому что завтра он купит этот самый вазелин, чтобы любить Расика глубоко-глубоко – до самого донышка… чтобы любовь Расима ощутить в себе – в своём жаждущем  т а к о й  любви теле… он, Димка, готов был любить всё, что имело хоть какое-то отношение к любимому Расику!
Расим, поднимаясь, оторвал свой живот от живота Димки – отлип от Димки, часть  Д и м и н о й  спермы забирая с собой, часть спермы своей отставляя на теле  Д и м ы, – «всё перемешалось» – подумал Расим, вставая на пол, и тут же, вслед за ним, упруго подбросив тело, встал на ноги Димка, чувствуя, как холодком обдало его мокрый от спермы живот.
- Держим курс на ванную… кто навигатором будет? – дурачась, прошептал Димка.
- Ты! – рассмеялся Расим, тут же включаясь в  Д и м и н о  дурачество.
- Согласен… ну, Расик… опять ты меня уболтал! – отозвался Димка, рассмеявшись вслед за Расимом. – А если я навигатор, то делаем так… – Димка протянув в темноте к Расиму руку, и Расим почувствовал, как член его оказался в свёрнутой  Д и м и н о й  ладони. – Идём… – легонько сдавив член Расима в своем кулаке, Димка потянул Расима за собой.
-Дима! – словно протестуя, с легким возмущением выдохнул Расим, но… непонятно было, то ли Расик возмутился действительно, то ли сделал вид, что он возмутился. – Ты как маленький… тянешь меня за пипис!
- А я и так маленький! – тут же согласился Димка, увлекая Расика за собой – держа его за мягкий и вместе с тем ощутимо упругий член. – Мне в баре даже вино не продали… барменша сказала: ты ещё маленький!
Расим рассмеялся, вспомнив, как  Д и м а  дурачил его по телефону, – ведь сначала он, Расим, подумал, что  Д и м а  всерьёз говорит про вино… а потом, когда понял, что  Д и м а  дурачится, стало слушать прикольно – в кайф… классный розыгрыш получился!
- А что – барменша поверила, что ты хотел мне вино купить? – проговорил Расим, невольно улыбаясь.
- А фиг её знает… во всяком случае, на меня она смотрела осуждающе… может, она бы и не поверила, да ты ж в телефоне кричал: «вина! хочу вина!»… думаешь, она не слышала?
- Я не кричал: «вина! хочу вина!»… чего ты придумываешь? – Расим тихо рассмеялся.
- То есть, как это – я придумываю? Ничего я не придумываю! – запальчиво проговорил Димка, с трудом удерживая смех. – Хочешь, завтра пойдём, и ты сам у ней спросишь… она подтвердит, что слышала, как ты требовал в номер вина, кина и главного администратора… спросим?
- Спросим! – подыгрывая Димке, живо отозвался Расим.
- Вот… сразу говоришь, что спрашивать не надо! Потому что знаешь, что я прав… – Димка легонько сжал в кулаке чуть напрягшийся член Расима, чувствуя, как от ощущения в ладони горячего Расикова члена у него, у Димки, незримо разливается по телу сладостная истома. – Кажется, прибыли… без происшествий и аварий. Классный я навигатор? – улыбнулся в темноте Димка, пытаясь нащупать на стене сенсорный переключатель света.
- Ага, – отозвался Расим, вдруг подумав, что сейчас… сейчас  Д и м а  включит в ванной яркий свет, и они… как они посмотрят в глаза друг другу – при ярком свете? Разве им, двум парням, не будет стыдно за всё то, что они только что делали-вытворяли? Они, два парня… они друг у друга сосали, и друг другу пытались вставить в попы, и  Д и м а  в попу его, Расика, целовал… и ещё говорил, что он завтра купит вазелин, а он, Расим, против этой покупки нисколько не возражал, – разве за это… за всё за то им не должно быть стыдно? Блин… «хорошо, если б свет сейчас не зажегся, по какой-то причине не загорелся» – подумал Расим, ощущая в своей пацанячей душе и смятение, и невесть откуда взявшийся стыд… то есть, он, Расик, понимал, что, во-первых, стыдиться им уже поздно, потому как  в с ё  уже случилось – всё уже произошло; а во-вторых… во-вторых, стыдиться им было вроде как нечего, потому как всё, что между ними было в постели, было классно, причём классно им было обоим – и ему, и  Д и м е… они оба сладостно кончили, и сперма их смешалась на их животах, – стыдиться им было нечего, и всё равно у Расима от чувства внезапно возникшей неуверенности неприятно засосало под ложечкой: Расиму вдруг показалось, что всё то, что они делали и что говорили друг другу в темноте, сейчас, когда  Д и м а  включит свет, будет восприниматься совсем по-другому… «неужели Дима об этом не думает?» – мелькнула у Расима смятением рождённая мысль…
- Блин, где же эта иллюминация… – нетерпеливо прошептал Димка, ладонью водя по стене; по идее, переключатель должен был бы иметь какую-то минимальную подсветку, но её то ли не было вообще, то ли она перегорела… впрочем, то, что «по идее», часто не совпадает с тем, что «в реале», – как образно сформулировал один шибко популярный персонаж из театра абсурда, «мухи отдельно, а котлеты отдельно», возразив тем самым другому в своё время не менее популярному персонажу из того же театра, просившему не раскачивать лодку, поскольку, как он полагал, «все мы сидим в одной лодке», точнее, все плывём в одной общей лодке: и зайцы, и герасимы, и дедушки мазаи, и мухи, и котлеты, и муму… и ленусики, и светусики, и Расик, и Димка, и девушка эмо, и сексуально озабоченные гопники, что зазывали Расика в свой номер, – все в одной лодке: absque omni exceptionae – ab unum omnes… как бы не так! – Блин… то вазелина нет, то свет не включается… что у нас, Расик, за жизнь? Не жизнь, а одно выживание… в экстремальных условиях… – ворчливо прошептал Димка, шаря рукой по стенке… ему, влюблённому Димке, не терпелось поскорее включить свет, чтоб при свете увидеть Расима рядом – любимого, обнаженного, доступного, отзывчивого… такого, каким Димка видел его всё время в своих фантазиях! Это Расик, пятнадцатилетний девятиклассник, в эту ночь лишь вкусивший сладость дружбы, но ещё не познавший счастья любви, по наивности, по неопытности и чистоте души своей в смятении думал, что то, что они делали в темноте, при ярком свете может показаться и постыдным, и нехорошим… а Димка – уже не просто влюблённый, а счастливо влюблённый – думать о стыде не мог в принципе, потому как «стыд» и «любовь» были для него, для Димки, категориями несовместимыми, взаимоисключающими: любви не могло быть без обнаженности чувств и желаний, без неуёмности губ и рук, и потому говорить или думать о каком-то стыде после упоения страстью, после сладостного взаимного наслаждения было бы для него, для влюблённого Димки, и смешно, и нелепо, – Димке нужен был свет, чтобы видеть любимого Расика, чтоб смотреть на него, чтобы им любоваться… он, старшеклассник Димка, жаждал света!
Пальцы Димки были подобны заблудившимся в ночи пилигримам… наконец, Димка нащупал небольшой, со стенкой слившийся квадратик сенсора-переключателя, и – в ванной вспыхнул яркий молочный свет.
- Ну, наконец-то! – облегчённо выдохнул Димка, широко открывая, распахивая в ванную комнату дверь… он повернул голову в сторону стоящего чуть позади Расима – посмотрел Расиму в глаза, и… на него, на Расима, из ярко блестящих, широко распахнутых Димкиных глаз хлынул поток такой неодолимой страсти, неизбывной нежности, радостной, торжествующей любви, что у Расима на миг перехватило дыхание… «разве так можно смотреть парню на парня?» – подумал Расим… и вообще: никогда он, Расим, не видел такого обжигающе солнечного, счастливого, ликующе-радостного, взгляда! – Расик… – прошептал Димка, и улыбка – такая же радостная, солнечно щедрая, нескрываемо счастливая – в один миг озарила Димкино лицо. – Ты воду какую любишь?
- Какую воду? – не понял Расим, чувствуя, как в глубине его души невольно рождается, ответным теплом возникает такое же – встречное! – чувство сладко щемящей радости… на постели – в темноте комнаты – был несомненный кайф, но то был кайф от секса, от ощущения соединявшихся тел… там, в темноте комнаты, были почти неразличимы лица, и удовольствие Расиму доставляли жаром пылающие  Д и м и н ы  губы, его обжигающе горячие ладони, а теперь Расим видел перед собой знакомое и вместе с тем странно изменившееся – радостно светлое, счастливое, ставшее ещё более симпатичным – лицо не просто старшеклассника  Д и м ы,  а лицо  д р у г а  Д и м ы,  и у него, у Расика, это выражение Димкиного лица, выражение его глаз невольно рождало в душе ответное чувство и радости, и благодарности, и чего-то ещё такого, чего он, Расим, никогда не испытывал…
- Ну, под душем… какую мы воду сделаем – какую ты любишь? – Димка, шагнув в ванную комнату, протянул руку к смесителю. – Расик, чего ты замер в дверях? Как не родной стоишь… заходи! Тёплую, чуть-чуть тёплую, сильно тёплую, горячую, холодную… какую воду нам делать?
- Не знаю… я горячую всегда делаю, – отозвался Расим, непроизвольно прикрывая ладонью, как щитом, свой полунапряженный, словно налитый – обтянутый нежной матовой кожей – упруго-мясистый пипис.
- Я тоже всегда горячую делаю! – мгновенно откликнулся Димка, и из подвешенного на кронштейне распылителя ливнем брызнула-полилась вода – заструились перламутром серебристые нити. – Расик… ну, чего ты стоишь? Иди… – нетерпеливо проговорил Димка, только тут заметив, что Расим, остановившийся в дверях, словно стесняясь-стыдясь, прикрыл ладонью свой пацанячий член. – Ра-а-а-сик… – прошептал Димка укоризненно, по-смешному растягивая первую гласную, – ты чего?
И тут же, шагнув к Расиму сам, Димка порывисто, страстно обнял Расима – прижал его, любимого, к себе, словно стараясь тем самым защитить его от глупого, совершенно неуместного смущения, от нелепого стыда, от наивного непонимания… от наивного, детского непонимания того, как прекрасна может быть любовь не только в темноте комнаты, но и в молочно-ярком свете горящей «иллюминации», – губы Димкины ткнулись в губы Расима – и снова, как в комнате, Димка пылающим жаром своих неуёмно страстных, ничего не боящихся губ влажно обвил губы Расима, втянул его губы в свой жадный, огненно обжигающий рот, и Расим, невольно поддаваясь этому искреннему, не подлежащему никакому сомнению  Д и м и н о м у  порыву, медленно отвел свою руку в сторону, убирая от пиписа щит-ладонь… какое-то время Димка страстно целовал Расима взасос, обвив его шею руками, вдавливаясь членом в член; наконец, оторвавшись от губ Расима – ликующим взглядом блестящих глаз глядя Расиму в глаза, Димка жарко выдохнул-прошептал:
- Расик… – всего одно слово проговорили Димкины губы! Но в этом слове – в одном-единственном слове! – было всё: и ликование юности, и счастье первой любви, и неизбывная нежность, и неуёмная страсть… он, Димка, любил Расима – любил самого прекрасного парня на планете, и Расик, бесконечно милый своей наивной мальчишеской целомудренностью, своей доверчиво отзывчивой искренностью, чистотой своей ничем не замутнённой юной души, его, Димкину любовь, не отвергал… какие ещё нужны были слова?! – Расик, идём… под душ идём! – нетерпеливо проговорил Димка, увлекая Расима за собой.
Горячая вода приятно расслабляла – добавляла в юные обнаженные тела дополнительную сладость… казалось бы, после всего, что уже было, что случилось-произошло, стесняться было нечего, а между тем Расим стоял перед Димкой с опущенными руками, и по нему, по Расиму, было видно, что он снова смущен… «как не пацан!» – с чувством лёгкой досады на себя самого мимолётно подумал Расим, ощущая в себе неуклонно растущую потребность прикасаться к  Д и м е,  трогать его, ласкать – так, как это делал с ним он,  Д и м а…  намылив безучастно стоящему Расиму живот, Димка протянул мыло Расиму:
- Расик, на… делай, как я! – нетерпеливо проговорил Димка, счастливо смеясь искрящимся взглядом. – Я обкончал тебя, и потому я мою тебя… а ты обкончал меня – ты моешь меня… справедливо?
- Справедливо, – отозвался Расим, и ответная улыбка озарила его лицо; беря из рук Димки мыло, Расим почувствовал, как в душе его мгновенно вспыхнула радость, и даже непонятно было, отчего эта радость вспыхнула – то ли от устремленного на него Диминого взгляда, то ли оттого, как правильно – как справедливо! –  Д и м а  всё рассудил.
Расим всё делал так, как делал Димка, – стоя друг против друга, они медленно скользили мыльными ладонями друг другу по животам, по груди, по плечам… снова по животам… и снова по груди… они мылили – ласкали – друг друга, не прикасаясь при этом к членам, словно сознательно оттягивая эти самые сладостные прикосновения, желая предварительно насладиться ощущением плеч, животов, сосков друг друга, – они оба – и любящий Димка, и любимый Расик! – испытывали одно и то же чувство томительно сладкого, упоительно неспешного, чарующего удовольствия от этих взаимных, наполненных страстью горячих прикосновений… да и как могло быть иначе? Димка любил стоящего перед ним обнаженного Расима своими трепетно скользящими по телу Расима ладонями, и Расим, который с явным удовольствием делал всё в точности, как делал  Д и м а,  в свою очередь тоже… он, Расик, тоже  л ю б и л  – любил его, Димку! Как же это было сладко… как упоительно, невообразимо сладко было видеть перед собой любимого Расика, ласкать ладонями его плечи… живот… рука Димки, на миг остановившись чуть ниже пупка, скользнула вниз – и Димка, глядя Расиму в глаза, сжал, легонько стиснул ладонью, свернувшейся в трубочку, полунапряженный – толстый, мягко-упругий, на сардельку похожий – Расимов член, – рука Расика, остановившись чуть ниже пупка на животе Димы, не двигаясь вниз, нерешительно замерла…
- Расик… – прошептал Димка, мыльной ладонью сдвигая, смещая на члене Расима крайнюю плоть – обнажая продолговато-округлую, на ягоду клубники похожую сочно-алую голову. – Делай, как я…
«Делай, как я» – прошептал Димка, сладострастно сжимая член Расима в ладони… он уже стискивал, уже ласкал член Расима в комнате, делая это и рукой, и губами, но в комнате было темно, а теперь Димка, ощущая в ладони твердеющий член Расима, смотрел Расиму в глаза, и это было совсем другое наслаждение – ещё более сладостное, более упоительное… «делай, как я» – сказал Дима, и ладонь Расима медленно, неуверенно скользнула вниз… Только глупые, никогда никого не любившие, ничего не смыслящие в любви штатные моралисты, либо лукавые бородатые  к о з л ы, ненавидящие любую любовь кроме той, которая им приносит барыш, либо такие же мутные политиканы-законодатели, превращающие любовь в разменную монету своего дешевого пиара, могут твердить-утверждать, что любви в однополом формате не существует… кто им дал право судить обо всех? Два парня – Расим и Димка – друг против друга стояли в ванной под серебристо струящимися нитями льющейся сверху воды, и тела их вновь наполнялись музыкой негасимой юной страсти, – слаженно, синхронно двигая руками, они смотрели друг другу в глаза, и уже не нужно было… не нужно было никаких слов! Их члены – их юные, но вовсе не маленькие пиписы – были снова налиты горячими соками неудержимого желания, и сладость опять растекалась по их обнаженным телам, – музыка страсти неслышимо, но вполне ощутимо звенела-звучала в их юных душах: стоя друг против друга, они сладострастно ласкали – мыльно дрочили – друг другу напряженные, сладким жаром распираемые пиписы, приближая один для другого желаемые оргазмы… и – оргазмы не заставили себя ждать!
Димка почувствовал, как судорожно дёрнулись, конвульсивно сжались мышцы его сфинктера, – невольно двинув бёдрами вперёд, Димка судорожно сжал, стиснул свои ягодицы, и в то же мгновение из его окаменевшего члена молниеносно вылетела струйка перламутровой спермы… струйка долетела до Расима – влепилась в Расима чуть ниже пупка, и тут же, буквально через секунду, Димка ощутил, как упруго дёрнулся, встрепенулся в его кулаке член Расика, – он увидел, как на миг лицо любимого Расика словно застыло от ощущения ознобом прокатившегося по телу кайфа; сперма Расима, не долетев до Димкиного живота, крупной горячей каплей вязко шлёпнулась Димке на ногу…
- Расик… – то ли выдохнул-прошептал, то ли всхлипнул-проговорил Димка, порывисто прижимая податливо подавшееся тело Расима к себе. – Расик…
Разве это было не счастье? Расим, подавшись вперёд – всем телом прижавшись к Димке, непроизвольно вскинул руки вверх, обвил руками Димкину шею, уткнув пылающее лицо Димке в щеку, – какое-то время они стояли, обнявшись, не шевелясь, ощущая-чувствуя, как полыхнувшее, прокатившееся по их телам обжигающе сладкое наслаждение медленно испаряется, словно сворачивается, вновь возвращается в скрытые глубины их юных тел… «пятое время года – это не осень… и не зима, не весна и не лето… пятое время года – это любовь» – подумал Димка, прижимая любимого Расика к себе – ощущая, как сердце его наполняется чувством ликующе-радостной благодарности… кого он, счастливый Димка, должен был сейчас благодарить? Конечно же, Расика – любимого Расика! – прежде всего: за то, что он, обалденный пацан, есть на земле… и ещё – самого себя: за то, что так вовремя он узнал, что Расик едет в Город-Герой в составе группы… и Зое Альбертовне Димка был искренне благодарил – за то, что она заселила его и Расима в двуместный номер… и той барменше, что продала ему воду, он тоже был благодарен… и даже гопникам – озабоченным гопникам – Димка был чуточку благодарен, поскольку они ему дали возможность реально спасти-уберечь Расима от неминуемой беды… любовь щедра, и Димка – любящий Димка – был благодарен всем-всем! Он держал в объятиях Расика – прижимал Расима к себе, и сердце его, шестнадцатилетнего Димки, никакого не взрослого старшеклассника, а мечтателя и фантазера, плавилось от любви, от нежности, от горячей благодарности… разве это не счастье? Ау, нестриженые козлы! Любовь двух парней – это, по-вашему, извращение? А вот хуй вам… «хуй вам, девочки» – легко, весело подумал Димка про неведомых ему  к о з л о в,  потому как даже к  к о з л а м,  извратившим любовь и растлившим своим лицемерием целый мир, он, Димка, сейчас не испытывал ни малейшей капли гнева, потому как любовь… благодарная любовь всегда безгранично щедра!
Сколько они простояли, обнявшись, в серебряных нитях неутомимо льющейся сверху воды? Минуту? Две? Наконец, разжимая объятия, Димка мягко отстранил Расима от себя, посмотрел Расиму в глаза. И тут же, не удержавшись, поцеловал Расима в губы – не засосал, а лишь коснулся губами губ, выражая тем самым свою никуда не девшуюся – неиспарившуюся – нежность.
- Расик… давай снова обмываться – по-новой! – тихо засмеялся Димка, наклоняясь за мылом. – А то, блин… пришли обмыться, а сами – как маленькие… – в голосе Димки звенели колокольчики искрящейся радости. – И всё, блин, ты… несдержанный какой!
- Кто несдержанный? Я? – Расим шутливо округлил глаза. – Сам ты, Дима, несдержанный…
Смеясь, шутливо перебраниваясь, они снова начали мылить друг друга… они снова друг другу мылили плечи и животы, мылили один одному упругие, сахарно-сладкие попы и потемневшие, солидно свисающие книзу мальчишеские пиписы… они мыли друг друга в свете «иллюминации», и Расим уже не испытывал ни стыда, ни стеснения, ни смущения, – шутливо отбирая друг у друга мыло, они шутливо толкались под серебристыми струями льющейся сверху воды, то и дело смеясь, без конца подначивая друг друга… и – трудно было сказать, отчего Расим так внезапно преобразился, – то ли глаза его привыкли к свету, то ли всё дело было во взаимной, упоительно сладкой мастурбации… эта, в принципе, совершенно банальная мастурбация, которой парни в пятнадцать-шестнадцать лет предаются повсеместно и в которой никогда не признаются другим, если только не делают это совместно или взаимно, удивительным образом подействовала на Расима: он, отдрочив  Д и м и н  пипис, вдруг почувствовал, что  Д и м а,  оставаясь для него старшим в их дружбе, вместе с тем как бы перестал быть для него, для Расима, старшеклассником: взаимная мастурбация удивительным образом уравняла их в глазах пятнадцатилетнего Расика, отчего ему, Расику, сделалось удивительно легко и свободно… как если б они – Расим и Димка – познакомились не вчера при заселении в номер гостиницы, а уже знали друг друга тысячу лет! При этом Димка не упускал момента поцеловать Расима, а Расим, шутливо вырываясь, не упускал момента напомнить Димке, кто именно  в с ё  начинает:
- Дима, ты сам… сам несдержанный! – вырывался, смеясь, Расим, на что Димка, прижимая Расима к себе, округлял глаза, изображая смущение и возмущение:
- Расик, пусти… не приставай ко мне! Блин, ну какой ты… какой ты несдержанный! – шептал Димка, прижимая любимого Расика к себе.
Пару раз Димка садился на корточки – брал в рот член Расима, желая тем самым досконально проверить, не осталось ли на головке Расимова члена «микроскопических молекул мыла», – член у Расима – как и у Димки – был «в состоянии нестояния», и месте с тем он был словно налит, то есть он был не твердым, а мягко-упругим, как аппетитная сарделька… Расик не сделал так ни разу – не изъявил ответного желания проверить на предмет наличия «микроскопических молекул мыла» головку члена у Димки, но Димку это нисколько не напрягло и уж тем более не обидело, – Димка, дурачась сам, ни разу Расима к этому не подтолкнул… да и зачем было подталкивать Расима теперь, когда он, любимый Расик, во всём остальном дурачился ничуть не хуже самого Димки? Они дурачились, и Димка… шестнадцатилетний Димка был счастлив! Но теперь он был счастлив ещё и потому, что он чувствовал, как любовь –  е г о  любовь – по крупицам передаётся бесконечно любимому Расику… разве  э т о  было не счастье?
Когда они вышли из ванной комнаты, Димка, понятное дело, тут же выключил-погасил в ванной комнате «иллюминацию», и на какой-то миг всё вокруг погрузилось в непроницаемую тьму.
- Расик, ты теперь будешь навигатором, – предложил Димка. – Посмотрим, кто из нас лучше…
- Посмотрим! – Расим тихо рассмеялся в темноте. – Идём… – Расим в темноте нащупал Димкину руку. – Курс на базу!
- Расик, так нечестно! – тут же энергично запротестовал Димка, не трогаясь с места. – Я тебя вёл не за руку…
- Ну, Дима… ты как маленький! – Расим снова тихо рассмеялся в темноте. – Идём… курс на базу! – Расим потянул Димку за руку.
- Никуда не идём! – не тронулся с места Димка.
- Ну, Дима… – шутливо капризничая, пропел-прошептал Расим.
- Ну, Расик… – подражая Расиму, пропел-прошептал в ответ Димка. – Ты навигатор или нет?
- Ну, хорошо… уговорил! – Расим в темноте нащупал ладонью Димкин пипис, несильно сжал его в кулаке, и от этого ощущения – от ощущения горячей ладони Расика на своем члене – у Димки вмиг полыхнуло огнём благодарное сердце. – Идём? – спросил Расим, не трогаясь с места – ожидая, что скажет  Д и м а.
- Идём… – отозвался Димка, в темноте скользнув ладонью по округло упругой Расимовой попе. – Курс на базу… веди!
Конечно, Расим был тоже отличным навигатором! Он вёл Димку, преодолевая невероятные трудности, вёл, минуя смертельные опасности, обходя коварные рифы, избегая встречи с метеоритами, залетавшими в их мир из других галактик… и только уже у самой «базы» Расим неожиданно растерялся, – остановившись между кроватями, он обернулся к едва различимому, смутно видимому в темноте Димке:
- Дим… а трусы наши где? – прозвучал озадаченный голос Расима.
- Трусы? Зачем нам трусы? – удивлённо отозвался Димка.
- А как… без трусов будем спать? – не менее удивлённо проговорил Расим, одновременно с этим осмысливая стремительно возникающую – совершенно новую – ситуацию. Ведь одно дело – снять трусы для секса… ну, то есть, для дружбы… или, как говорит  Д и м а,  для любви… и совсем другое дело – спать голыми всю ночь… «всю ночь…» – подумал Расим.
- Без трусов, – подтвердил Димка, невольно любуясь в душе наивностью Расика… и наивность Расима, и его милая, смешная, искренняя непосредственность – всё это в один миг вызвало у Димки новый прилив горячей нежности… «в трусах он хочет спать… как вообще такое могло прийти в голову?» – искренне удивился Димка, мысленно хмыкнув: спать сейчас в трусах было всё равно что знойным летом загорать на пляже в скафандре… «Расик… какой ты дурак!» – подумал Димка, изнемогая от нежности – от распирающей сердце любви.
- Совсем? – спросил Расим, тут же сам понимая – осознавая – глупость своего прозвучавшего вопроса.
- Нет, наполовину… – засмеялся Димка, жарко прижимаясь к Расику сзади – горячо обнимая его кольцом скрестившихся на груди рук. – Сейчас мы наденем трусы, как полагается, а потом до колен их приспустим, как нам этого хочется, и… как говорится в таких случаях, и волки будут сыты, и овцы будут целы! – тихо засмеялся Димка, сладострастно вжимаясь горячим полустоячим членом в Расимовы ягодицы… точнее, вжимаясь членом в расщелину, образованную двумя упруго-мягкими, сладостно округлыми полушариями. – Расик… – прошептал Димка, целуя Расима в затылок, – завтра будем трусы искать… ложись!
Димка, колыхнув бёдрами, подтолкнул Расима к кровати, и они тут же повалились на постель… какие трусы могли быть в эту сказочную, необыкновенную, упоительно счастливую для них для обоих ночь? «Завтра нам будет стыдно» – сказал Расим накануне взаимной любви, совершенно не понимая, что  т а к о г о  завтра, в котором им, двум в унисон дышащим пацанам, было бы стыдно, не наступит никогда… в принципе – никогда! Потому что…
- Дим… – прошептал в темноте Расим, жарко вжимаясь в Димкино бедро своим горячим полустоячим членом. – Ты поменял побудку на телефоне?
- Ага, – отозвался Димка, едва уловимыми движениями ладони легонько теребя, лаская Расимовы ягодицы. – Ты же сказал поменять… на фиг нам нестандартный кайф! – Димка тихо рассмеялся, вспомнив, какое лицо у Расима было утром. – Пусть нестандартно кайфуют другие…
- А мы не проспим? – вопросительно прошептал Расим, осторожно трогая пальцем Димкин сосок.
- Расик… какой ты умный! – Димка в порыве нежности прикоснулся губами к щеке Расима. – Конечно, проспим… ещё как проспим! Я вообще про это забыл – совсем не подумал… блин! Что – ставим музон назад?
- Я думаю, да, – отозвался Расим, ощутив-почувствовав полыхнувшую в его сердце радость от искренней Димкиной –  Д и м и н о й  – похвалы.
- Я тоже так думаю! – отозвался Димка, мягко отстраняя Расима от себя – садясь на кровати. – Сейчас переставлю музон назад, и… – Димка, протянув руку – взяв со стола телефон, неслышно забегал пальцами по ярко вспыхнувшему сенсорному экрану, – и пусть наши соседи справа и слева пакуют за стенками чемоданы… а мы с тобой точно уже не проспим… всё! – Положив телефон назад, на стол, Димка вновь опрокинулся на постель – вытянулся, прижимаясь полустоячим членом к горячему Расикову бедру. – Расик… – чуть слышно прошептал Димка, снова касаясь губами нежно-горячей Расимовой щеки.
- Что? – отозвался Расим, обнимая Димку за поясницу.
- Я люблю тебя!
Димка подумал, что Расим, может быть, сейчас скажет ему то же самое, скажет тоже «люблю», и… он даже замер на миг от сладкого предвкушения этих простых и вместе с тем бесконечно значимых слов, но… обнимая Димку за поясницу, он, любимый Расик, этого не сказал, – чувствуя удовольствие от ощущения горячо вдавившегося в бедро полустоячего Диминого члена, обнимая Димку за поясницу, Расим на мгновение замер, невольно повторив про себя горячие  Д и м и н ы  слова, и… плотней прижимаясь к самому лучшему в мире  д р у г у,  в ответ чуть слышно прошептал-проговорил:
- Дим, давай спать… а то, блин, ни фига завтра не встанем – не проснёмся!
- Давай, – словно эхо, отозвался Димка, снова целуя – едва касаясь губами – Расима в щеку… он, счастливый Димка, нисколько не обиделся на любимого Расика, что Расик  т а к  отреагировал на его слова о любви… в конце концов, любовь можно выражать не только словами – любовь можно выражать прикосновениями, близостью тел, жарким шепотом, обжигающим в темноте… разве всё это не любовь? Прижимая Расима к себе, Димка подумал о том, что он, Расим, с завидным упорством избегает этого самого лучшего, самого прекрасного в мире слова – слова «любовь»… «он хочет думать, что это дружба…  н а с т о я щ а я  дружба… ну, и что?» – мысленно сам у себя спросил Димка, оправдывая Расима; «любовь это или дружба – настоящая дружба… разве дело в названиях – дело в словах?» – вполне резонно подумал неглупый Димка, чувствуя, что Расик начинает в самом деле засыпать… и действительно: разве дело было в словах? – любимый Расик лежал на постели рядом, они прижимались друг к другу горячими обнаженными телами, и Димка… шестнадцатилетний Димка был бесконечно счастлив – без всяких слов! И, уже засыпая сам, он, нежно прижимающий спящего Расика к себе, подумал, что «завтра… завтра нужно будет… купить… вазелин… смазку… чтоб в попу… друг друга – в попу…», – проваливаясь в сон, мысленно давал Димка на завтрашний день сам себе задание, как будто он, любящий Димка, мог завтра об  э т о м  забыть!
Засыпая, они боялись утром проспать, точнее, боялся Расик, что они не проснутся вовремя, и Димка поставил в будильнике на телефоне бодрящее танго строителей нового мира, но, хотя уснули они довольно поздно, этот слегка подзабытый хит всех времён и народов им совершенно не понадобился, потому как проснулись они даже раньше того времени, что установил Димка для побудки в своём телефоне… может быть, получилось так потому, что спать вместе впервые в одной постели им обоим было ново и непривычно, а может быть, проснулись они раньше будильника оттого, что подсознательно – в глубине никогда не спящих душ – они оба чувствовали: спать при  т а к и х  обстоятельствах было бы с их стороны непростительным расточительством того драгоценного времени, что было даровано им для совместного проживания в двуместном номере гостиницы на недолгий период их пребывания в Городе-Герое… да, скорее всего было именно так: сон их прервало юное – даже на время сна никуда не девшееся, не испарившееся и не исчезнувшее – желание любви, – оно, это юное желание любви, разбудило их утром, в качестве побудки опередив зубодробительный блюз всего прогрессивного человечества… музон им, Расику и Димке, не потребовался – в их юных душах и юных телах звучала совсем иная мелодия… да и как могло быть иначе? In vas pertusum congerere! – бездонной бочки не наполнишь!
Проснувшийся Димка открыл глаза с таким ощущением, как если б закрыл он их только что – всего секунду назад, а потому ему, лежащему на спине с напряженно твёрдым, жаром любви наполненным членом, не потребовалось даже доли секунды, чтобы сообразить, где он и с кем он, – в одно мгновение Димка зримо вспомнил-представил всё-всё, что было и в этой постели, и в ванной комнате накануне, и сердце его забилось от нестерпимой радости – счастливое Димкино сердце наполнилось сладостным ликованием… ах, какое же это было неизъяснимое наслаждение – проснуться в одной постели с Расимом! Димка медленно, осторожно повернул в сторону лежащего рядом Расика голову, и только тут его, Димку, настигла мысль, что они, наверное, проспали… проспали – не услышали побудку… или, может быть, будильник не сработал… ёлы-палы! В комнате было почти светло – хмурое утро, заглядывая в окно, наполняло комнату ровным серым светом, – Димка, стараясь не разбудить лежащего рядом Расика, быстро протянул руку к лежащему на тумбочке телефону… до побудки оставалось ещё семь минут! «Блин… какой кайф!» – Димка с облегчением перевёл дух… конечно, даже если б они и проспали, ничего смертельного не случилось бы, и тем не менее… подскакивать с кровати, торопливо умываться, спешно одеваться, не обращая внимания друг на друга, не видя друг друга… и это после всего, что было накануне?! Спешить-торопиться – вместо каких-то очень важных, теплых, нежных, проникновенных слов, которые он, Димка, хотел сказать Расику сразу после пробуждения?! Бесшумно пробежав пальцами по сенсорному монитору телефона, Димка отключил будильник, положил телефон назад, на тумбочку, и, не медля ни секунды, осторожно повернулся лицом к Расиму – чтобы прежде, чем его будить, на него, любимого, полюбоваться… разве это было не счастье – видеть-смотреть, как рядом с ним, с Димкой, сладко посапывая, спит самый прекрасный пацан на земле?
Расим лежал на боку – лицом к Димке, и Димка, желая всмотреться в Расима близко-близко, изнемогая от нежности, придвинул к лицу Расима лицо своё… Расим лежал, не прикасаясь к Димке, – их разделяло расстояние в несколько сантиметров, и всё равно Димке казалось, что он физически ощущает тепло, исходящее от тела лежащего напротив Расима, – «Расик… я люблю тебя, Расик!» – как заклинание, мысленно прошептал Димка, бесшумно шевеля губами – жадно и страстно, любяще всматриваясь в лицо лежащего напротив него парня… губы у Расима от сна чуть-чуть припухли – и Димка мысленно обвёл их по контуру кончиком своего горячего языка… над верхней губой у пятнадцатилетнего Расика был редкий короткий пушок, делавший его юное лицо необыкновенно привлекательным… нос был небольшой, но прямой и ровный, и Димка тут же мысленно поцеловал Расима в нос – в самую пипку… всё это Димка делал предварительно – делал мысленно, предвкушая, как сейчас он разбудит спящего Расима, страстно прижмёт его к себе и всё-всё повторит в реале, – сжимая в кулаке горячий, напряженно твёрдый член, Димка мысленно поцеловал Расика в губы, поцеловал его в нос, в подбородок, поцеловал в обе щёки… и только тут, собираясь так же мысленно и так же нежно целовать Расика в его закрытые глаза, Димка неожиданно заметил, что длинные пушистые ресницы Расима чуть заметно подрагивают, – Расик… любимый Расик не спал! Он притворялся, что спит! Димка, не веря своим глазам – затаив дыхание, внимательнее всмотрелся в закрытые глаза Расима… да, так оно и было, – желая выдать себя за спящего, Расим старательно сжимал веки, но от этого слишком упорного старания эффект получался совершенно обратный: ресницы у него, у Расика, предательски вздрагивали, как если бы он сильно-сильно щурился… как щурился он тогда, когда Димка, стоя в дверях, «поправлял» воротник его рубашки…
У Димки мелькнула мысль, что, притворяясь спящим, Расим тем самым даёт ему, Димке, знать, что в состоянии сна – в состоянии отключки, абсолютного безволия – он, то есть Расик, всецело доступен, а это значит, что с ним, с лежащим в постели голым Расиком, можно делать всё-всё, что ему, Димке, захочется, – «Расик…» – мысленно прошептал Димка, изнемогая от нежности… но уже в следующее мгновение Димке в голову пришла мысль, что, возможно, всё совсем, совсем не так: возможно, Расим потому не открывает глаза, притворяясь спящим, что он – по причине своей пацанячей наивности – стесняется или даже стыдится всего того, что у них было ночью… и теперь он оттягивает время своего «просыпания», не зная,  к а к  – после всего того, что между ними было – посмотреть ему, Димке, в глаза, – разве такое не могло быть? Очень даже могло… «Расик…» – изнемогая от ещё большей нежности, мысленно прошептал Димка, в мыслях своих целуя Расима в его чуть подрагивающие ресницы, – то, что Расим не спал, а притворялся, Димку и смешило, и вместе с тем умиляло, наполняя его влюблённое сердце жарким огнём неодолимой страсти – сладким трепетом юной любви…
Между тем, Расим, лёжавший в одной постели с Димкой, действительно не спал: больше Димки боявшийся утром проспать – не проснуться вовремя, Расик проснулся даже раньше, чем проснулся Димка, – пятнадцатилетний Расик, школьник-девятиклассник, открыл глаза и в первое мгновение ничего не понял: он увидел рядом спящего старшеклассника  Д и м у,  и не просто увидел его, лежащего близко-близко, а тут же почувствовал, как своим обнажённым – ничем не стеснённым, абсолютно свободным – телом он прижимается к обнаженному телу лежащего на спине  Д и м ы…  они были голые, при этом рука его – рука Расика – лежала на  Д и м и н о м  животе, а нога его – нога Расика – была уютно вставлена между  Д и м и н ы м и  ногами… член у проснувшегося Расика стоял колом – своим сладко залупившимся членом Расим упирался в  Д и м и н о  бедро, – в таком положении он, Расим, открыл глаза… и только в следующую секунду Расим  в с ё  – всё-все! – вспомнил… вспомнил, как накануне вечером в этой самой постели  Д и м а  полез к нему, словно к девчонке… как он, Расим, стал отталкивать  Д и м у,  говоря, что он не девчонка… как  Д и м а,  обидевшись, хотел уйти на свою кровать – на сырую постель… как он, Расим, остановил его, против воли сказав «лежи»… как потом  Д и м а  снова полез к нему – стал его страстно, горячо обнимать, стал жарко сосать его в губы, и – они оба сняли трусы, потому что трусы им стали мешать, не позволяя всецело ощущать, чувствовать друг друга… а потом… потом  Д и м а  первым взял у него, у Расима, в рот – стал сосать его член… потом он, Расим,  т о ж е…  он сделал то же самое – он тоже взял в рот возбуждённый член  Д и м ы,  и они… они стали сосать друг у друга одновременно, и это ему, Расиму, было приятно… это было очень приятно! – глядя на спящего  Д и м у,  парня-десятиклассника, Расим вспомнил, как  Д и м а  его, Расика, щекотливо скользящим языком горячо целовал в попу – в саму сердцевину, – у Расима от этого воспоминания сладким зудом наполнились мышцы сфинктера… он вспомнил, как они безуспешно пытались вставить друг другу в попы свои возбуждённые члены, но без смазки у них ничего не вышло, и  Д и м а  сказал, что завтра он купит для этого дела вазелин… «завтра… то есть, сегодня» – подумал Расим, – он лежал, прижимаясь к спящему Димке,  затаив дыхание, боясь пошевелиться… они не смогли без смазки вставить друг другу в попы, и  Д и м а…  старшеклассник  Д и м а  его, Расика, стал любить другим способом: он, Расим, лежал на спине с раздвинутыми, в стороны расставленными ногами, и  Д и м а  его, голого Расика, страстно мял своим телом – содрогался всем телом до тех пор, пока на него, на Расима, не кончил… а потом точно так же стал делать он, Расим: задыхаясь от небывалой сладости, от ощущения  н е з е м н о г о  кайфа, он с наслаждением мял своим телом тело  Д и м ы,  и тоже… тоже мял лежащего под ним  Д и м у  до тех пор, пока точно так же, как  Д и м а,  не кончил… то есть, кончили они оба… и ещё потом в ванной – в ванной комнате… стоя под душем, они, ничуть не стесняясь, сладко дрочили друг другу пиписы, делая это да тех пор, пока оба опять… там, в ванной, они оба – оба! – кончили тоже! Елы-палы…
Всё это, проснувшись – открыв глаза, Расим вспомнил буквально за считанные секунды… калейдоскопом пронеслись-промелькнули перед мысленным его взором фрагменты минувшей ночи, и Расик… обыкновенный пятнадцатилетний тинэйджер – самый обычный школьник-девятиклассник, никогда до того не помышлявший о сексе в формате «парень-парень», Расик почувствовал, как лицо его вспыхнуло, полыхнуло огнём – в один миг наполнилось жаром… кровь прилила к лицу сладко прижавшегося к Димке Расима! – стыд и смятение, радость и возбуждение, слившись-переплетясь, в одно мгновение наполнили душу парня… стыдно стало за то, что они делали ночью, – как всякий пацан, Расим был наслышан о том, что парни трахаются с парнями, и даже более того – случай такого секса однажды был выявлен в той школе, в которой учился Расим, но – несмотря на всё это знание – он, Расим, никогда о  т а к о м  не задумывался, и когда пацаны во дворе или в школе зубоскалили-шутили на эту тему, он, то есть Расик, никогда особо не вслушивался в такие разговоры, потому как не было у него, у Расика, к этой теме никакого интереса… а теперь он сам… он сам стал  т а к и м  пацаном, – разве это было не стыдно? Стыдно… «как могли мы так делать?!» – с чувством полной растерянности подумал Расим, глядя на спящего  Д и м у…  ему, Расику, было стыдно! И вместе с тем… заглушая стыд – делая стыд никчемным, в душе Расика неудержимо росла, ощутимо крепла сладостная, ликующая радость, – елы-палы… разве ему, Расику, было плохо? Разве плохо ему было прошедшей ночью, когда они, два парня, всецело доверились друг другу?  Д и м и н ы  губы – сладкие, обжигающе горячие… руки, наполненные страстью и нежностью, – руки, не ведающие стыда… он, Расим, искренне, даже страстно хотел подружиться с  Д и м о й  – хотел, чтоб у них была  н а с т о я щ а я  дружба… но, думая-мечтая о настоящей дружбе, он сам не знал, в чём должна выражаться такая дружба, – ощущая сладостное, всей душой устремлённое к  Д и м е  мальчишеское томление по  н а с т о я щ е й  дружбе, он, Расик, сам не ведал – не знал и не подозревал – каким содержанием должны наполниться эти сладко волнующие слова… в этих словах – в словах «настоящая дружба» – Расиму лишь смутно грезилось что-то искреннее и радостное, что-то необыкновенное… ему представлялась какая-то особая доверительность, особая близость – когда нет друг от друга никаких тайн, когда каждый готов для другого сделать всё-всё, когда просто… просто быть рядом друг с другом – уже кайф, – именно так представлялась Расиму  н а с т о я щ а я  д р у ж б а… «Дима…» – невольно подумал Расим, глядя на спящего рядом Димку, – разве он, Расик, не испытал прошедшей ночью чувство настоящего кайфа от близости с  Д и м о й  – самым лучшим, самым классным парнем из всех, кого он, Расим, знал? Испытал… ещё как испытал!
Вжимаясь в бедро спящего Димки сладостно возбужденным членом, Расим жадно всматривался в Димкино лицо, и – чувство стыда за всё то, что они делали ночью, с каждым мгновением уменьшалось, испарялось-улетучивалось, уступая место юной, горячей, неудержимо ликующей радости: у них – у него и у  Д и м ы  – была настоящая, ни с чем не сравнимая близость… разве  т е п е р ь  они не друзья? И вместе с тем – наряду с этой радостью – в душе Расима росло смятение… «сейчас Дима проснётся – откроет глаза, и… как он посмотрит на то, что между нами было?» – подумал Расим, – «и на то, что мы делали ночью, и – на меня… как посмотрит он на меня?» – подумал Расим… вдруг испугавшись, что Димка вот-вот проснётся, Расим, затаив дыхание, медленно, осторожно оторвал руку от тёплого Димкиного живота, так же медленно и осторожно приподнял ногу, уютно лежавшую между тёплыми Димкиными ногами и, не сводя с Димки глаз – всё так же не дыша, медленно, бесшумно подался всем телом назад, отстраняясь от Димки прочь… именно эти телодвижения Расика и разбудили Димку, – Расим, увидев, как у просыпающегося  Д и м ы  дрогнули ресницы, успел, притворяясь спящим, закрыть глаза на мгновение раньше, чем Димка глаза открыл… они – два лежавших в постели парня – после ночи, наполненной страстью любви и секса, разминулись взглядами буквально на секунду!
Димка смотрел на Расима – на его неумело сомкнутые и оттого предательски подрагивающие длинные ресницы, млея от нежности и умиления… он смотрел на бесконечно любимого Расика, думая о том, что Расим потому не открывает глаза, притворяясь спящим, что он стесняется… он, Расик, стыдится всего того, что у них – между ними – было ночью… «Расик, какой ты наивный… какой ты наивный, Расик!» – Димка, с нежностью глядя на Расима, улыбнулся от ощущения бесконечного счастья, – «я люблю тебя… я люблю тебя, Расик… люблю!» – улыбаясь, Димка мысленно успокоил «крепко спящего» парня, чувствуя, как ему, счастливому Димке, всем своим жарко бьющимся сердцем хочется страстно и нежно целовать Расима – в губы, в щёки, в глаза, в пипку носа… целовать, целовать, целовать – целовать его, любимого, до бесконечности, – «Расик… просыпайся!» – мысленно попросил Димка, глядя на дрожащие ресницы «спящего» Расима – думая о том, что он, этот лежащий с ним рядом обнаженный, доступный, всей душой желаемый парень… он, этот Расик, самый-самый – самый красивый, самый классный, самый чудесный парень на свете, – Димка смотрел на лежащего рядом Расима, и сердце Димкино от ликования, от ощущения счастья вырывалось, выпрыгивало из груди, словно ему, то есть сердцу, в груди уже было тесно… «сейчас проверим… сейчас мы проверим, Расик, как ты спишь… как ты крепко-крепко спишь…» – коварно подумал Димка, млея от удовольствия, – рука Димкина медленно скользнула вниз, и Димка тут же ощутил в своей ладони напряженно горячий, влажно залупившийся член «бесчувственно спящего» парня… видимо, от удовольствия Расим невольно сжал, конвульсивно стиснул мышцы сфинктера, потому что член его в Димкиной ладони тут же дернулся, встрепенулся, отзываясь на Димкино прикосновение, но… глаза Расим не открыл – лишь сильнее задрожали, затрепетали его длинные красивые ресницы, – «ну, Расик… какой ты упорный!» – подумал Димка, медленно, с чувством неизъяснимого наслаждения двигая сжатой в кулак ладонью вдоль напряженно твердого горячего ствола Расикова пиписа – легонько смещая на пиписе крайнюю плоть… ему, Димке, неодолимо захотелось вобрать возбуждённо горячий член Расима в рот, нежно обжать пламенеющую головку жаждущими губами, но… ещё больше Димке хотелось, чтоб Расим в это время не лежал безучастным, «бесчувственно спящим», а чтоб он всецело разделял его, Димкину, сладость – чтоб своим взглядом, своими руками, своим дыханием он разделял его, то есть Димкину, любовь… и Димка, легонько сжимая горячий, напряженно твёрдый Расиков член, страстно стискивая член в кулаке – с улыбкой глядя на неумело закрытые Расимовы глаза, чуть слышно прошептал:
- Расик… ну, хватит – не притворяйся… чего ты – как маленький? Я же знаю, что ты не спишь… открывай глаза!
Димка прошептал это тихо, нежно, с едва уловимым укором в голосе… он прошептал это чуть шутливо, чуть умоляюще – он прошептал это с явной любовью в голосе, и сердце Расима вмиг наполнилось чувством горячей порывистой благодарности, – Расик, секунду помедлив – успев подумать, что  Д и м а  его раскусил, вопрошающе приоткрыл один глаз… и – прямо перед собой он увидел радостно улыбающееся, счастливое, светом искрящееся лицо  д р у г а  Д и м ы,  – смотреть одним глазом было никак невозможно, и Расик, тут же забыв про свои сомнения, широко отрыл, распахнул навстречу  Д и м е  свои ни капли не сонные – вопрошающе-радостные – глаза… разве это было не счастье – увидеть взгляд, полный доверия и понимания? Секунду-другую они, словно осознавая чудо встречи, жадно смотрели в глаза друг другу…
- Расик… доброе утро! – с видимым наслаждением, улыбаясь глазами, губами, всем лицом, прошептал-выдохнул Димка, и в этом шепоте было столько радости, столько нежности, столько безграничной теплоты, что Расик, не удержавшись, улыбнулся в ответ… его, Расима, любили все – любила мама, любила бабушка, но даже они, когда он был маленький, не говорили ему с такой любовью «доброе утро»… то есть, они – и мама, и бабушка – говорили Расиму тоже с любовью «доброе утро», когда будили его, любимого сына и внука, по утрам, но то была совершенно другая, совсем не такая любовь, как теперь, – сердце Расима наполнилось радостью, благодарностью… чем-то ещё – тёплым, порывисто встречным, сладко щемящим…
- Доброе утро, – словно эхо, глядя с улыбкой  Д и м е  в глаза, прошептал-отозвался Расим.
Димка, подавшись вперёд, страстно прижался к Расиму всем телом – с силой вдавился в член Расика членом своим, таким же горячим и напряженным, – от удовольствия у обоих сладко задёргались, конвульсивно сжимаясь, мышцы сфинктеров… времени было не очень много, но его было вполне достаточно, чтоб насладиться близостью, – оторвавшись от Расика, Димка медленно и в то же время нетерпеливо скользнул губами по шее Расика, тронул губами поочерёдно мигом набухшие – враз отвердевшие – соски, кончиком влажного, обжигающе жаркого языка провел до лобка по животу… волосы на лобке у Расима были не очень длинные, но густые, мягкие и шелковистые, – Димка, перехватив член Расика у основания – держа напряженно горячий ствол вертикально вверх, секунду-другую, кайфуя от предвкушения, смотрел на красивую, ало пламенеющую головку члена, затем, качнув голову вниз, тронул губами налитую жаром нежнейшую плоть и, округляя губы влажно-горячим кольцом, медленно, с наслаждением вобрал головку в рот… Расик, дёрнувшись от наслаждения, непроизвольно двинул бёдрами вверх, судорожно сжимая мышцы огнём полыхнувшего сфинктера, – солоноватость головки члена теперь, после ночи, была чуть сильнее, чем накануне, когда они только приняли душ, но эта солоноватость, лёгкая, то есть  ч и с т а я,  не острая и не терпкая, и вместе с тем вполне ощутимая, была  в к у с н о й  – возбуждающе приятной… чувствуя наслаждение, Димка медленно скользнул губами вдоль распираемого сладостью Расикова члена – насадил на член жаждущий рот и, ощущая во рту горячую твёрдость, сладострастно заколыхал, задвигал головой вверх-вниз, обхватив ладонями Расика за бёдра… разве это было не счастье – проснувшись, с упоением любить Расима, самого лучшего парня на свете?
Димка сосал у Расика член – ласкал обжимающими губами юный, легко залупающийся во рту пипис, и от наслаждения у него, у Димка, сладко покалывало в мышцах сфинктера, – Расик, лежа на спине – ощущая скольжение  Д и м и н ы х  губ вдоль члена, от накатившего наслаждения непроизвольно сжимал, стискивал мышцы сфинктера, как если бы попа его – помимо члена – тоже чего-то хотела, чего-то просила, чего-то настойчиво жаждала… склонившись над пахом лежащего на спине Расима – обжимая сладко скользящим кольцом горячих, влажно пылающих губ распираемый сладостью член,  Д и м а  сосал, и наслаждение от ощущения жарко сосущих  Д и м и н ы х  губ плавилось, полыхало огнём у Расима и в самом члене, и в затвердевшей промежности под мошонкой, и в туго стиснутом – девственно сжатом – анусе… но ведь у него, у Расима, тоже… тоже были – помимо члена и ануса – губы! И его юные губы тоже… тоже хотели, – губы Расима, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, страстно хотели делать то же самое – делать точно так же!
- Дима… – настойчиво, нетерпеливо прошептал Расим, оторвав от подушки голову – глядя, как член его то исчезает, то вновь появляется, влажно скользя у  Д и м ы  во рту. – Дима, давай… давай, как вчера…
Он,   д р у г  Д и м а,  сказал вчера: «делай, как я», и хотя это было сказано в ванной комнате, и сказано это было совсем по другому поводу, но… разве слова эти – «делай, как я» – не являлись универсальными, применимыми в самых разных случаях и ситуациях?  Д и м а  сосал у него, у Расима, и он, Расим… юный Расик ничуть не меньше хотел сосать у него, у  Д и м ы!  Разве суть истинной –  н а с т о я щ е й  дружбы – заключается не во взаимных переживаниях? «Дима, давай…» – нетерпеливо, настойчиво прошептал Расим, и Димка… Димка, услышав горячий шепот Расима – сердцем осознавая просьбу любимого Расика – нисколько не удивился, потому как желание Расика было не просто естественно, как естественно было бы возникновение  т а к о г о  желания в  т а к о й  ситуации у любого нормального пацана, а желание Расика было естественным ответом на его, Димкину,  л ю б о в ь…  он, Димка, любил Расима – любил всем сердцем, всей душой, и потому он нисколько не удивился, – разве могло быть как-то иначе? Димка нисколько не удивился, и в то же время сердце влюблённого Димки вмиг полыхнуло от чувства горячей благодарности, от накатившей девятым валом неутолимой юной любви, – Расик – любимый Расик! – хотел…  с а м  хотел, – разве это было не счастье? Magna res est amor! Великое дело – любовь… что – разве это было не так? Оторвав свои губы от члена Расима – выпустив мокро блестящий пипис изо рта, Димка вскинул на Расика влюблённый, нежный и страстный взгляд благодарно ликующих глаз: