ЙОХАНН УВОЛИЛСЯ ИЗ ОТЕЛЯ и устроился в Rounds.  
 
— В следующий раз, когда я приеду в отель Peninsula, кто-нибудь понесёт мои сумки.  
 
Йоханн не был бодибилдером, как многие эскортеры; его торс и руки были накачаны благодаря спорту, а не стероидам и тяге к железу. Он привлекал клиентов агрессивным поведением и подчёркивал своё европейское происхождение. В самые жаркие месяцы он носил чёрные ботинки на толстой подошве и кожаную куртку. Стыдясь своих маленьких рук, он позволял рукавам куртки свисать ниже запястий. Позже он узнал, что маленькие руки — это плюс, который привлекает определённых клиентов, желающих, чтобы эти руки оказались у них внутри.  
 
— Не люблю фистинг, — признался он. — Как эти парни это выдерживают, Ронни? 
 
Он постучал по внутренней стороне локтя.  
 
— Вот досюда? Я стараюсь этого избежать, если есть возможность. — И как ты этого избегаешь? 
— Стараюсь заинтересовать их фаллоимитатором, если он у них есть. 
— А если нет? 
— Я иду на кухню и ищу какой-нибудь овощ. Зелёный такой... 
— Болгарский перец? 
 
Йоханн закатил глаза. Я попробовал угадать ещё раз.   
 
— Огурец? 
— Я превращаю это в игру, — продолжил он, подражая голосу Господина. — Ты меня разозлил, кусок дерьма. Я засуну тебе в задницу кое-что, и это заставит тебя кричать. Иди сюда, сучка, я суну тебе вот это... 
— Банан! 
 
 Йоханн хлопнул себя по лицу обеими руками.  
 
— Нет, Ронни, не банан! Слишком мягкий. Засунешь, а потом не вытащишь. Придётся звонить в 911. 
 
Я изобразил голос Господина:  
 
— Алло, 911? Я хочу сообщить о банане, застрявшем в чьей-то заднице. 
 — Ты думаешь, это смешно. Но таковы издержки моей работы. 
 
Йоханн лежал, обнажённый и неподвижный. Я хотел положить руку ему на грудь, но, вспомнив о сотнях рук, которые прикасались к нему вопреки его желанию, сдержался. 
Через несколько секунд его дыхание стало ровным, как будто он уснул. Но он не уснул; его тело оставалось напряжённым, он слишком нарочито покашливал. Возможно, так он заканчивал рабочий день, выключая счётчик. 
 
— Как ты можешь спать? 
 
Голосом Господина:  
 
— У меня чистая совесть. 
 
Я вспомнил название японского фильма, который смотрел в колледже, и произнёс его:  
 
— Плохие спят спокойно. 
 — Думаешь, я плохой? 
 
Теперь его голос звучал обиженно, по-детски. Многоликий Йоханн. 
 
— Это название фильма. Ты смотрел японские фильмы? 
 — Конечно. «Годзиллу». 
 
Йоханн откатился в сторону, и я заметил, что волосы на его макушке поредели. Я подумал, что он, наверное, старше, чем говорит, — мол, двадцать шесть.  
 
От отчаяния я осмелел и просунул руку между ног Йоханна, прямо под ягодицы. К моему удивлению, Йоханн раздвинул ноги, приподняв их, чтобы я мог просунуть руку дальше, и мои пальцы коснулись его мошонки. Он сжал ноги, напрягая мышцы внутренней поверхности бёдер и демонстрируя свою силу. Я задумался о том, что означало приглашение Йоханна — то, как он раздвинул ноги, то, как тепло принял мою руку. Вскоре дыхание Йоханна стало глубоким и ровным, как во сне, и я смотрел, как поднимается и опускается его грудь.  
Говорят, что собака доверяет человеку, если спит в его присутствии с двумя закрытыми глазами. Что же значит, если такой человек, как Йоханн, засыпает, пока ты держишь его за яйца?  
 

ВОСЕМЬ 

 
 
... горожане хорошо знакомы с мелким хулиганством. Но за это приходится платить. 
 
ДЖОН ХЕРШИ СКАЗКИ КИ-УЭСТА 
 
— Почему у уродливых парней всегда большие члены? — спросил Йоханн в саду нашего гостевого дома, присев на корточки на краю выложенной плиткой «лагуны». Он имел в виду других гостей, пару из Вирджинии, которые голышом лежали в шезлонгах — обвисшая грудь, толстые животы и огромные упругие пенисы, которые они смазывали маслом для загара, — пользуясь тем, что на террасе у бассейна и на территории отеля «одежда по желанию».  
 
В середине дня мы с Йоханном собрались с силами, чтобы выйти из комнаты. Мы съели сандвичи «подводная лодка», приготовленные лесбиянками в кулинарии через дорогу. (До конца отпуска мы называли сэндвичи «лесбийскими», спрашивая друг у друга: «Хочешь съесть лесбиянку»?) 
Йоханн наматывал круги по бассейну с пугающей серьёзностью. Я плавал на надувном матрасе, наблюдая за реакцией обнажённых и полуобнажённых гостей на спортивное тело Йоханна и выпуклость в его чёрных плавках. Плавая, Йоханн лягался ногами, обрызгивая гостей, и они переставляли свои стулья. Я извинялся. Они отвечали «Без проблем» и продолжали пялиться на Йоханна. После его плавания мы с Йоанном вцепились в один надувной матрас, болтаясь в хлорированной воде. Солнце и лесбийский сэндвич облегчили большинство симптомов моего похмелья — боли в мышцах и першение в горле, — хотя я всё ещё был обессилен и мог бы вернуться в постель, если меня немного подбодрить. Но впереди был вечер, мне предстояло провести с Йоханном несколько часов. Я должен был прекратить зевать.  
Йоханн поднял ставку.  
— Какие у нас планы, Ронни? Как мы будем развлекаться в Ки-Уэсте? 
 
Роль развлекающего для Йоханна была мне в тягость. Он сам был развлечением, я наблюдал за его движениями, слушал его истории. Я понятия не имел о его вкусах помимо узкой сферы деятельности: поиск наркотиков, употребление наркотиков, секс под наркотиками.  Йоханн обрызгал меня водой из бассейна, пощадив моё лицо.  
— В Ки-Уэсте жил Эрнест Хемингуэй. Можем посетить его дом. Там полно кошек. Они вырождаются. У большинства из них по шесть пальцев на каждой лапе.  
Он припал ртом к поверхности бассейна, взбивая водную гладь в пену. 
— Можем полюбоваться закатом с пристани. Все ходят и фотографируются. Похоже на уличную ярмарку. 
Пузырей становилось больше, звук усиливался, словно газонокосилка срезала высокую траву.  
— Может быть, я смогу найти кого-то со связями, и мы сможем ещё немного повеселиться. Я знаю этих двух парней. Я познакомился с ними пару лет назад... 
Йоханн уже рычал, выдувая пузыри. Мне показалось, что я переборщил, и испугался, что обидел его, вернувшись к своей одержимости наркотиками, как будто я не могу наслаждаться его обществом без дозы. Я отступил.  
— Забудь об этом, — заявил я. — Я завязываю с наркотиками и алкоголем. 
 
Йоханн процедил сквозь зубы воду из бассейна, забрызгав мне ухо.  
 
— Ты завяжешь с наркотиками, Ронни, в тот день, когда у меня вырастет пара сисек. 
 
Он схватил меня за плечи и попытался утопить: мы смеялись и боролись как двенадцатилетние подростки. Один из голых,  смазанных маслом вирджинцев перевел взгляд с Йоханна на меня, разглядывая с завистью, и мне это понравилось. Приятно иметь то, чего хотят другие, даже если на самом деле у тебя этого  нет.  
 
Пока Йоханн смывал хлорку с волос, я лежал на кровати и размышлял о том, сможем ли мы жить вместе. С одной стороны, наши привычки в отношении ванной комнаты не совпадали, а значит, мы могли ужиться. Я быстро принимал душ и приводил себя в порядок, а ему требовалось много времени, чтобы помыться, причесаться, нанести тальк и гель для волос. Я никогда не говорил о своих физиологических потребностях и всегда запирал дверь в ванную, но он подходил к туалету с важным видом, как гладиатор, выходящий на арену, хватал стопку журналов и объявлял: 
«Увидимся через пару дней». 
 
Оставался вопрос о том, где мы будем жить, — как в географическом, так и в культурном плане. В какой вселенной мы могли бы существовать вместе? Я лелеял мечту о том, как перееду в Лос-Анджелес и стану менеджером Йоханна, буду сидеть в баре The Numbers, вести переговоры с клиентами и через час вызывать Йоханна пейджером, чтобы он заканчивал работу и возвращался ко мне. У меня была и более драматичная версия этой мечты: я каждый вечер ходил за Йоханном в бар, умолял его бросить «эту жизнь» и с тоской смотрел, как он садится в лимузин с клиентами в кашемировых пальто. Другие хастлеры заключали пари, кто из богатых клиентов уведёт его у меня. Эта версия моего воображаемого будущего с Йоханном заканчивалась убийством и самоубийством — его и моим соответственно. 
 
Йоханн стоял голый перед зеркалом в ванной, расчёсывая волосы дешёвой пластмассовой расчёской. Одна непослушная прядь торчала вверх. Он с ангельским терпением водил расчёской по голове, чтобы закрепить выбившуюся прядь. Я пытался представить, как он живёт со мной в Вудстоке, стоит голый перед зеркалом в моей ванной, но этот образ сменился другим: Йоханн в своих штурмовых ботинках вскапывает мой сад, а японские жуки, привлечённые дизайнерским одеколоном, застревают в его уложенных гелем волосах, как доисторические насекомые, застывшие в янтаре. И как бы я представил его своим друзьям из Вудстока? 
 
— Это Йоханн. Он правда хороший парень, если забыть о кожаной маске.
 
Я повернул голову, чтобы посмотреть мимо Йоханна из плоти и крови на его отражение в зеркале ванной. Почему я был одержим этим человеком? Я задавал себе этот вопрос — молча — несколько раз подряд. На третьем или четвёртом повторении мой мысленный голос приобрёл китайский акцент, это был раздраженный голос моего иглотерапевта, травника и психиатра доктора Ю. 
 
ВО ВРЕМЯ ТРЕТЬЕГО визита к доктору Ю в унылой приёмной меня встретил мальчик-переросток, который чесал себе лодыжки. В тёплые весенние дни его конечности были обнажены под короткими шортами с бахромой, и он скрёб кожу на пухлых ногах по всей длине. Он напугал меня, заговорив. 
 
— Доктор Ю мой отец, — сказал он. — И я не против отцеубийства. 
 
Я не был уверен, что правильно его расслышал. 
 
— Ничего, если я зайду внутрь? 
— Отцеубийство! — закричал он. — Вы не говорите по-английски? 
 
У меня было жуткое похмелье, и нос заложило. Я не мог терпеть ничьё безумие, кроме своего собственного.  
 
— Хватит чесаться! — крикнул я мальчику.  
 
Он обиделся и выскочил из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что все здание содрогнулось. Из одной из таинственных комнат в глубине дома, где делали иглоукалывание, донёсся чей-то стон, и я подумал, что, возможно, именно потому, что мальчик хлопнул дверью, рука доктора Ю дёрнулась, когда он вводил иглу. Забавно было представить себе эту цепочку: от меня к мальчику, от него —  к хлопнувшей двери, от неё — к руке доктора Ю и к игле, вонзающейся в обнажённую кожу. Мой гнев свободно разнёсся по дому и нашёл невинную жертву. Это событие показалось мне жалкой метафорой Истины: жизнь — это череда уколов иглой, нелогичных, незаслуженных и непредсказуемых. 
 
В кабинете доктора Ю я изложил свою теорию и заключил:   
 
— Нет смысла сидеть здесь и пытаться выяснить причину всех этих уколов иглы. Они случайны. Нужно просто принять их и жить дальше. 
 
Доктор Ю слушал мой монолог, подперев подбородок рукой и прикрыв один глаз растопыренными пальцами.  
 
— Есть одна проблема с этой теорией. Если вы держите иглу в руке и продолжаете колоть себя, это не случайность. Это вы сами себя раните. И это плохо. Но это можно исправить. 
 — Как? 
 — Найдите иглу и выбросьте её. Найдите все иглы. Я приведу вам пример с иглой. Вы думаете, что можете купить любовь у проститута... (На одном из предыдущих сеансов я упомянул, что иногда занимаюсь сексом за деньги. Доктор Ю сосредоточился на этой моей слабости, как будто обнаружил копи царя Соломона.) ...потому что вы контролируете проститута, так что всё безопасно. Но проститут никогда не полюбит клиента. 
 — Это не... 
 
Доктор Ю не дал мне договорить.  
 
— Проститутка никогда не полюбит клиента. Эта истина старше Конфуция. Вы пробуете другую проститутку. Опять не работает. Снова больно. Пробуете снова. Но это не игла. Причина — игла. Почему вы не пытаетесь полюбить мужчину, который не проститут? Чего вы боитесь? Чего-то, о чём вы не рассказываете во всех своих историях. Что-то давнее, что причинило вам боль. И вы ассоциируете эту боль с любовью. Это и есть игла, друг мой. Ваш тайный страх. Позвольте задать вам вопрос. Когда вы нанимаете проститутов, вы когда-нибудь просите их дать вам пощёчину или связать вас? 
 — Ни в коем случае! Никогда. Это просто секс. Ничего особенного!  
 
Я понял, что кричу, и это, возможно, подрывало мою уверенность в собственной правоте. Чтобы сменить тему, я демонстративно вздохнул.   
 
— Думаю, хватит с нас этой метафоры с иглой, как думаете? 
 
 
Я ПОТАЩИЛ ЙОХАННА осматривать достопримечательности. Солнце палило нещадно, и он стал раздражительным, вытирая пот, стекавший по шее. Он ни о чём не говорил, только монотонно читал указатели: «Самый южный винный магазин», «Самый южный 7Eleven». Его не впечатляла широта Ки-Уэста. Он оживился, только когда мы вышли на скалистый пляж с видом на океан и прочитали надпись на бетонной стене: «Девяносто миль до Кубы».
 
— Вот что я сделаю, Ронни. Я доплыву до Кубы. 
— Это же девяносто миль. 
 
Он поиграл бицепсами.  
 
— Думаю, мне понравится на Кубе. 
— Ты социалист? 
 
Он презрительно усмехнулся.  
 
— Ронни, все проституты — капиталисты. 
Дородная седовласая пара в футболках с кленовым флагом Канады навострила уши, когда Йоханн продолжил:  
 
— Любой, кто продаёт себя... 
 
Голос Йоханна стих, и на его лице появилось незнакомое выражение. Он выглядел смущённым, даже неуверенным в себе. Он взглянул на канадскую пару: бледные, пухлые, добродушные, похожие на дедушку и бабушку. Они держались за руки. Йоханн, казалось, пожалел, что при них назвал себя проститутом. Он прикусил нижнюю губу, словно хотел взять свои слова обратно.  
 
Но этот момент неуверенности в себе, если это вообще была неуверенность, быстро прошёл. Он улыбнулся и произнёс тоном хозяина дома:   
 
— Хочу быть в Гаване в день смерти Кастро. Вот это будет вечеринка! 
  
Канадская пара согласно кивнула. 
 
ВЕЧЕР ТОЛЬКО НАЧИНАЛСЯ, и Йоханн засел в ванной с годовым запасом журнала Vanity Fair. Я позвонил местной паре, Кенни и Эммануэлю, чтобы договориться о встрече в городе. Эммануэль, некогда латиноамериканский красавец, приехал в Америку морем из Мариэля.^[6] Любитель выпить и пофлиртовать.  
 
Весной 1980 года Фидель Кастро разрешил всем желающим покинуть Кубу через порт Мариэль. В США это событие часто называют Mariel boatlift -эвакуация морем из Мариэля. 
 
Кенни, выходец из богатой семьи с Юга, утонченный и терпеливый. Мы познакомились пару лет назад в баре, где устраивали караоке с трансвеститами. Кенни и Эммануэль были известны в гейсообществе Ки-Уэста, славились вечеринками с весёлыми развлечениями вроде охоты за сокровищами в обнажённом виде. Они были рады меня слышать и, по воле судьбы, как раз устраивали вечеринку в тот вечер. 
 
— Нас пригласили на вечеринку. 
 
Йоханн вышел из ванной.  
 
— На оргию? 
— На прощальную вечеринку. 
 
Йоханн выглядел озадаченным, словно не мог представить себе вечеринку, которая не была бы оргией. 
 
— Они сумасшедшие. Тебе они понравятся. Это тематическая вечеринка. 
 — И какая же у этой вечеринки тема? 
 — Белый мусор.   
 
Йоханн плюхнулся на кровать, прикрыв гениталии полотенцем. Он сложил полотенце так, что получился ромб, верхний угол которого указывал на пупок.  
— Почётная гостья переезжает в район Ки-Уэста под названием Нью-Таун. Люди в Нью-Тауне — отбросы общества. У них есть навесы для машин, спутниковые тарелки и газонокосилки на колесах. Вот почему это вечеринка белого мусора: она сама превращается в белый мусор. 
Йоханн сложил полотенце в крошечный параллелограмм. 
 
— Делай как знаешь, Ронни. 
 
 
КЕННИ ВСТРЕТИЛ НАС у двери в испачканной майке и боксёрских трусах, с пультом от телевизора, привязанным к одному запястью, и пустой банкой из-под пива, привязанной к другому. Он был курчавым, дряблым, и его живот свисал над поясом.  
 
— Не терплю педиков у себя дома! — заявил он, пытаясь походить на деревенщину.  
 
Кенни произносил шипящие «с», что мгновенно уничтожало в нём мачо.  
 
Направляясь на вечеринку, я размышлял, как представить Йоханна на нашем первом выходе в свет — то есть за пределами хастлер-бара и пары ресторанов. Я мог сказать что угодно. Кенни и Эммануэль были почти незнакомцами: мы спелись во время пьяного вечера в караоке. Они мало что знали обо мне, кроме того, что я помнил все слова песни Gypsies, Tramps and Thieves. 
 
Но как представить Йоханна? Я не осмеливался назвать его своим «любовником», потому что он мог запаниковать и тут же поправить меня. «Друг» — расплывчатое скучное слово. «Приятель» — нелепое, так можно назвать того, кто с тобой рыбачит, охотится или играет в бильярд, а не того, кого ты ублажал так, что ковёр оставил на твоих коленях багровые пятна. 
 
— Это Йоханн. Мой... — Кенни посмотрел на Йоханна с откровенным вожделением. 
 
Йоханн закончил за меня фразу, полностью переняв манеру Арнольда:  
 
— Я телохранитель Ронни. 
 
ВЕЧЕРИНКА БЫЛА МНОГОЛЮДНОЙ и шумной, и все отлично проводили время. Заиграла музыка в виде мелодии из телешоу «Джефферсоны», и все запели:  
 
— Мы перебираемся на Ист-Сайд... В роскошные апартаменты в небеса-а-а-х! 
 
Почетной гостьей оказалась женщина по имени Джина, с бигуди в волосах и во флуоресцентном розовом спортивном костюме Care Bears, который был ей на несколько размеров мал. Во рту у неё болталась сигарета, и когда ей понадобилась новая, она наклонилась, позволив спортивным штанам соскользнуть вниз, обнажив ложбинку в заднице, которую она назвала «мундштуком для сигарет». И в самом деле, там лежала сигарета, которую она вытащила и сунула в рот — под крики и аплодисменты гостей. 
 
Йоханн ни с кем не общался. Когда Кенни предложил поднос с хотдогами, завёрнутыми в сдобное тесто, — «Эй, педики, хотите поросенка в одеяле?» — Йоханн сгрёб в охапку целую дюжину. Он плюхнулся на диван и принялся жадно поглощать их.  
 
— У нас есть настоящая еда, — сказал Кенни. — Эта ерунда типа шутка. 
 
В зал вплыл Эммануэль в униформе McDonald's. Он был мускулистый, смуглый, с осанкой танцора. Но сегодня на нём был потрёпанный парик в сеточке для волос, и он приветствовал гостей словами:   
 
— Вам картошку фри к чизбургеру? 
 
Кенни объяснил:  
 
— Эммануэль никак не мог решить, что надеть. Я предложил костюм из McDonald's. У него была униформа. Но Эммануэль с Кубы. Он не смог связать МакДи с белым мусором. В конце концов, любой, кто имеет работу в McDonald's, имеет работу. На Кубе это и есть карьерный рост. Это и есть светская жизнь. 
 
Эммануэль встал перед Йоханном, склонил голову набок и спросил:  
 
— Картошка фри и твой минет? 
 
Его не смутил непонимающий взгляд Йоханна. Привлекая внимание половины зала, Эммануэль указал на промежность Иоганна и объявил:   
 
— Держу пари, он уже увеличен до гигантских размеров!^[7] 
 
Supersized (понятие, популяризированное сетью McDonald's) означает «увеличенный до гигантских размеров», «огромная порция». 
 
Прошло несколько секунд, пока все ждали ответа Йоханна, и я испугался. Я узнал выражение лица Йоханна. Такое можно увидеть у крупных умных зверей в зоопарках, когда посетители бормочут всякую тарабарщину, называя их милыми и спрашивая, как их зовут. В глазах зверей, запертых в клетках, читаются противоречивые эмоции: жажда крови, смягч`нная жалостью. Йоханн слизнул крошки теста с пальцев. 
 
— Принеси мне диетическую пепси, — приказал он без тени иронии. 
 
Бравада Эммануэля улетучилась, как у пьяного гостя на вечеринке, с абажуром на голове, который вдруг мельком увидел себя в зеркале. Когда тебе за сорок, на тебе потрёпанный парик и жёлто-коричневая униформа McDonald’s, ты слегка пьян и отпускаешь дурацкие шутки,  это весело только до тех пор, пока все согласны, что это весело.  
Презрение Йоханна проткнуло пузырь воодушевления. Заиграла музыкальная заставка из «Джефферсонов», и кто-то простонал:  
 
— Да выключите вы эту чёртову хрень. 
 
Йоханн указал на меня.  
 
— Ронни? Тебе что-нибудь нужно? 
 
Я помахал пластиковой кружкой с маргаритой.  
 
— У меня всё есть. 
 
Йоханн отмахнулся от Эммануэля.  
 
— Только диетическую пепси. 
 
Эммануэль, пошатываясь, направился к холодильнику. Гости вернулись к разговорам, которые теперь звучали приглушённо. Я услышал, как открылось несколько бутылок пива. Группа трансвеститов, одетых как женская команда по боулингу, направилась к выходу. Кенни попытался их остановить, размахивая печеньем «Твинкис».  
 
— Разве вы не останетесь на десерт? 
 
В его голосе слышалась паника, осознание того, что вечеринка просто не выдержит массового ухода трансвеститов. 
 
Но дамы отказались от «Твинкис» и вышли в ночь, сжимая в руках виниловые сумки для боулинга, которые служили им кошельками. Йоханн положил ноги на кофейный столик и принялся листать винтажный номер «Телегида» со звёздами сериала «Женаты… с детьми» на обложке, не подозревая, что журнал был реквизитом. 
 
Я НЕ МОГ УЙТИ с вечеринки. Я не хотел оставаться наедине с Йоханном. Я боялся его оценки нашего приключения, даже молчаливой, его раздраженного взгляда, звука его ботинок по тротуару, когда он направится домой. Я пил так, как пьют алкоголики, когда вечеринка заканчивается, — сильно и непрерывно. Я старался держаться подальше от Йоханна, который заснул сидя на диване, запрокинув голову, приоткрыв рот и держа на колене банку диетической пепси. 
 
Кенни не отходил от меня ни на шаг, пока Эммануэль порхал по дому, посмеиваясь над собственными шутками и не замечая, что общий        тон    вечеринки   изменился.  Кенни           сказал          о        своём возлюбленном:  
 
— Эммануэль любит веселиться, несмотря ни на что.  
 
«Несмотря ни на что», подумал я, так много значит. Политические потрясения, стихийные бедствия, срочные операции. Я представил, как Эммануэля везут на каталке в операционную, и он сыплет шутками. Несмотря ни на что. 
 
— Несмотря ни на что, — сказал я вслух. — Мне нравится эта философия. 
 
Кенни согласился. Мы были пьяны.  
 
— Применяй её в жизни.  
— В любви, — добавил я, осмелившись взглянуть на Йоханна.   
 
Банка диетической колы на его колене наклонилась к ковру под углом в сорок пять градусов. 
 
— Да. Особенно в любви.  
 
Среднеатлантический южный акцент Кенни звучал успокаивающе и придавал ему солидности. Из соседней комнаты почему-то послышалось кукареканье Эммануэля.  
 
— Когда я ушёл от жены... 
 
Кенни заметил недоумение на моём лице.  
 
— Не от Эммануэля. Я имею в виду свою настоящую жену. Девушку, с которой я познакомился в библейском колледже. Мать моих детей. Когда я ушёл от неё к Эммануэлю, мне казалось, что наступил конец света. Я был священником. Наша миссия осуществлялась среди беженцев с Кубы. Их держали взаперти, как преступников. Они не сделали ничего плохого, по крайней мере в США. Их преступление заключалось в том, что они были не нужны в своей стране. Мы приносили им еду, одежду и экземпляры Нового Завета. Когда я увидел Эммануэля в той тюрьме — момент, когда наши руки соприкоснулись, пока я передавал ему Новый Завет, — это было как в кино, словно небеса разверзлись для откровения.
Тогда я понял, что люблю его. Знаю, это звучит безумно, но это правда. Наверное, я всегда был геем, мне всегда было неуютно в роли мужа и отца. Не поймите меня неправильно. Я люблю своих детей. Я любил свою жену. Она прекрасная женщина. Просто замечательная. Но я был не на своём месте. Никогда не мог расслабиться, отдохнуть. Потому что я лгал себе и всем вокруг. Но когда я коснулся руки Эммануэля — его руки были такими нежными для мужчины. Его кожа нравится мне больше всего на свете. У латиноамериканцев не бывает морщин, в отличие от нас. Он растолстеет, но морщин у него не будет. Моя жена и дети страдали. Они были ни в чём не виноваты и не заслуживали такой боли. Но я должен был быть с Эммануэлем, несмотря ни на что. Я должен был любить его, несмотря ни на что. Теперь мы все друзья. Дети любят дядю Мэнни. Он для них как их сумасшедшая кубинская тётка Маме. Мы с женой стараемся поддерживать дружеские отношения. Она всё ещё страдает. Всё ещё любит меня. Ничего не может с собой поделать. Точно так же, как я ничего не могу поделать со своей любовью к Эммануэлю. И ты ничего не можешь поделать с тем, что любишь своего телохранителя. 
 
— Откуда ты знаешь? 
 
— Думаешь, моя жена не знала, что я влюбился в Мэнни? Однажды она стояла у плиты и бросала на сковородку хот-доги, а потом вдруг расплакалась. У нас с Эммануэлем ничего не было. Мы прикоснулись друг к другу всего один раз. Но она знала, и я знал. 
 
 Он кивнул в сторону Йоханна.  
 
— Он знает. 
— У нас необычные отношения. 
 
Кенни улыбнулся.  
 
— Наверное, не такие уж и необычные. 
— Ты не знаешь всю ситуацию. 
 
Кенни ответил:  
 
— Твои секреты не такие уж и секретные. 
 
Я вспомнил похожий совет доктора Ю: скрывать что-то от других, но не от себя. Кенни указал на постер на соседней стене —  к фильму «Ребекка» с Лоуренсом Оливье и Джоан Фонтейн в главных ролях. 
 
 — Мой любимый фильм, — сказал он. 
—  Отличный фильм, — согласился я, радуясь смене темы. —  В начале Джоан Фонтейн работает на пожилую даму, да? До того, как встречает Лоуренса Оливье. 
— Точно. 
 
Кенни спросил меня: 
 
— Ты помнишь, кем она работала? 
 
 Я замялся, и Кенни сам ответил на свой вопрос:  
 
— Она была платной компаньонкой. 
 

ДЕВЯТЬ 

 
УТРО Я НАЧАЛ с похмелья после текилы, сожалея о вчерашнем дне, о том, что мне не удалось развлечь Йоханна. Я слишком старался угодить ему, таская его по туристическим местам и на злополучные вечеринки. Меня задело то, что он не оценил моих стараний и перед тем, как заснуть, пробормотал:   
 
—  Скучный день. Может, завтра будет лучше. 
 
Я решил испробовать новый подход: безразличие. В конце концов, я ему платил. Зачем мне так стараться ему угодить? Разве это не его работа? 
 
Игнорировать Йоханна было непросто. Он лежал на надувном матрасе в бассейне и выдувал розовый пузырь из жвачки размером со своё лицо, а я валялся в шезлонге и читал биографию Мартина Лютера. Йоханн несколько секунд удерживал пузырь, а затем вытащил его изо рта, любуясь тем, как он переливается на солнце. 
 
— Скажи мне вот что, Ронни. Кто надувает пузыри больше Йоханна? 
 
 Я изобразил скучающий вид.  
 
— Никто не надувает пузыри больше Йоханна. Я не хвастаюсь. Это факт. 
 
Он никак не отреагировал на мою отстранённую позу, и я решил ответить ему тем же. Я искал способ скрепить эту сделку с самим собой и нашёл его, взглянув поверх книги Лютера. Мои ступни и лодыжки, открытые солнцу, меняли цвет с розового на алый. Пора было прикрыть их или переставить мой стул. Я лежал неподвижно. Солнце сделает то, для чего оно предназначено, — причинит мне боль. Я позволю своим ногам сгорать в тишине. Это покажет ему! А позже я смогу удариться головой о пальму. 
 
С РАННЕГО ДЕТСТВА МЕНЯ приучали к боли. Мой брат, старше меня на девять с половиной лет, поднимал тяжести в подвале и слушал классную музыку: the Four Tops, the Temptations, Little Anthony и the Imperials. Он ездил на винтажном сине-белом Corvette с откидным верхом, учил химию перед телевизором и был полон подростковой мускулистой ярости. И по крайней мере, с моей точки зрения — он не выносил одного моего вида. 
 
Разница в возрасте в девять с половиной лет указывала на то, что я был «ребенком-сюрпризом». Много лет спустя это подтвердила в приёмной больницы моя тётя Элеонора, которая присоединилась к нам с матерью во время одной из ангиопластик моего отца. 
 
— Твоя мама плакала все время, пока была беременна тобой, — объяснила она. 
 
Моя мама добавила изюминку в это воспоминание.  
 
— Через две недели после того, как мы привезли тебя домой из больницы, твой брат вошёл в нашу спальню, указал на тебя в кроватке и сказал: «Забери его обратно!» 
 
Мои родственники расхохотались. Глядя на их искажённые лица, я молча задавался вопросом: разве брат в свои девять с половиной лет был не слишком взрослым для столь наивного замечания? И если он действительно это сказал, неужели это никого не обеспокоило? 
 
Оба моих родителя работали. Это давало брату возможность навязывать собственные правила — гибкие, непонятные и нелогичные. Говорить с братом, когда он не хотел меня слушать, было опасно. Однако я совершал серьёзное нарушение, если не отвечал на вопрос сразу или отвечал «дерзким» тоном. 
Прикосновение к переключателю каналов на телевизоре после того, как брат остановился на определённой программе, считалось тяжким преступлением.  
 
Часто я был виновен в нарушении неписаных правил — вещей, которые я должен был знать, но почему-то так и не усвоил. Меня отчитывали за то, как я ходил (как девчонка), за мой голос (как у девчонки), за то, как я носил учебники (как девчонки носят книги). Брат не единожды прижимал меня к полу, придавливал мои руки коленями и прижимал к моему лицу диванную подушку. 
 
Мы играли в игру с твёрдым резиновым мячом (моё участие не было добровольным). Я был один на заднем дворе, мама и папа на работе, когда появлялся брат, заложив одну руку — подающую — за спину. Он начинал считать: «Раз... два...». Я должен был броситься прочь, чтобы избежать того, что надвигалось. Я выбирался из песочницы и бежал. Когда брат произносил «три», он бросал мяч. Он был спортсменом и умел бросать. Был ли я в футе или в нескольких футах от него¹⁸, мяч покидал его руку на счёт «три», и я получал по спине. 
 
1 фут ≈ 30,5 см (примерно длина стандартной школьной линейки). 
 
Несмотря на все наказания, в моих глазах брат был героем: он натирал воском стеклопластиковый капот своего Corvette, поливал из шланга свою девушку, Королеву Майского дня с пышными каштановыми волосами. Он был весёлым и любил розыгрыши: например, однажды подложил живую лягушку в морозильник с мороженым в местном магазине. Хотя отцу пришлось заплатить за испорченное мороженое, проделка брата стала легендарной и повысила его статус в нашем родном городе, а отблеск его славы пал и на меня. 
 
Настроение у брата менялось молниеносно и без видимой причины, словно им управлял какой-то скрытый неисправный переключатель. Чтобы выжить, я научился распознавать три его основных состояния: «приветливый», «взбешённый» и «готовый убить». Когда я стал старше — скажем, лет в семь, — то понял, что могу управлять этим переключателем. Я использовал эту власть, чтобы отомстить за удары по яйцам и пощёчины. При любой возможности я старался 
                                                                 
¹⁸ 1 фут ≈ 30,5 см (примерно длина стандартной школьной линейки). 
довести его до состояния «взбешённый». Я рисковал, но это было весело. 
 
(Фрагмент отсутствует в переиздании 2024 года) 
20042004200420042004200420042004 
Когда девушка брата присоединилась к нам за ужином, я подождал, пока она попробует лазанью, и сказал: «Собака просто пукнула». Или как-то раз я сказал ей: «У тебя очень впалая грудь». Брат говорил мне, что моё «девчачье» поведение унижает его (и моих родителей, мою большую семью, всю команду Малой лиги и всех друзей брата), и я нарочно привлекал внимание к своим «девчачьим» качествам, чтобы позлить его. Парадокс. Я боялся, что меня назовут маменькиным сынком, и изо всех сил старался подавлять в себе все загадочные проявления, которые меня выдавали. Но удовольствие, которое я получал, заставляя брата нервничать, перевешивало страх насмешек. Когда к нам в гости пришёл один из его приятелей по софтбольной команде, я игриво спросил его: «Если бы ты мог покрасить свою комнату в любой цвет на свете, в какой бы ты её покрасил?» Брат прищурился и выдохнул через нос, как мультяшный бык, столкнувшийся с матадором, и я понял, что в следующий раз, когда мы останемся дома одни, мне не поздоровится. Он надерёт мне уши, заткнёт мне рот, чтобы я не кричал, и свяжет мне руки.  
 
Или вот сижу я как-то днем в своей песочнице, а он выходит из-за угла, заложив одну руку за спину, и считает: «Раз… два…» Я мог пытаться убежать, но мяч всё равно попадал в цель, ударяя меня между лопаток или по затылку. Я смирился с неизбежностью боли. Я даже стал ждать её с нетерпением, находя удовлетворение в физическом контакте, внимании и эмоциональном накале. 20042004200420042004200420042004 
 
Эти воспоминания не были подавлены, их не приходилось «извлекать» из подсознания с помощью терапии или гипноза. Они теплились в моей эмоциональной глубине, выходя на поверхность в самые неподходящие моменты — обычно во время секса на трезвую голову.  
 
Неожиданные объятия приводили меня в ярость; я не выносил ничего, что мешало мне дышать. Я держал в секрете эпизоды с братом — то, что про себя я называл «тренировкой боли», — в той же категории, что и самобичевание, употребление наркотиков в одиночестве, удары головой о стену и солнечные ожоги на лодыжках в полдень под почти экваториальным солнцем.  Я был глубоко убеждён, что ключ к выживанию — в молчаливом страдании. Не случайно моей любимой исторической фигурой была святая Жанна д’Арк.  
 
(Фрагмент появился в переиздании 2024) 
2024202420242024202420242024 
Мой брат был чувствительным эмоциональным человеком, и я уверен, что со мной ему приходилось нелегко, особенно в те времена, когда понятия мужественности и мальчишества были очерчены так жёстко. Возможно, он чувствовал себя одиноким, зная, что я никогда не стану ему товарищем по метанию мяча и не окажу достойного сопротивления на любом из сеансов «рестлинга». Для меня было что-то соблазнительное в этой боли — в её интенсивности и неразрывности связи, которыми я наслаждался и к которым стремился всю свою сознательную жизнь.  20242024202420242024202420242024 
 
Йоханн выскочил из бассейна и отряхнулся, как собака.   
 
— Ронни, — сказал он, — ты с ума сошёл? У тебя ноги как клешни у омара. 
 
 
МЫ С ЙОХАННОМ поехали на Сток-Айленд, что в двадцати трёх милях к северу от Ки-Уэста, на кабриолете Mustang Кенни и Эммануэля, из динамиков которого гремела Мэрайя Кэри. Днем позвонил Кенни и предложил поехать в эксклюзивный ресторан на отдельном острове. Я принял приглашение, не посоветовавшись с Йоханном, — часть моего плана перестать пытаться угодить ему, что, как я надеялся, его обрадует. Перед тем как выйти из гостевого дома, я намазал обгоревшие лодыжки толстым слоем кольдкрема и ослабил шнурки на ботинках. Когда приехали наши хозяева, я, прихрамывая, подошел к машине. 
 
СЕМИМИЛЬНЫЙ МОСТ, соединяющий южную часть архипелага 
Ки-Уэст с материком, низко нависает над водой. В лучах заходящего солнца океан казался гладким и металлическим, воздух был густым и сладким. Йоханн занял две трети заднего сиденья. Я втиснулся на оставшееся место, изображая безразличие, но втайне радуясь возможности прижаться к нему бёдрами. Когда мы подъехали к парому, который перевозил пассажиров в ресторан на острове, Йоханн стукнул по подголовнику и заявил:  
— Я решил сейчас: на десерт я хочу крем-карамель! Если в этом заведении нет крем-карамели, я его сожгу! 
Я рявкнул воображаемому официанту:  
— И полейте крем-карамель шоколадным соусом!