— Знаешь ли ты, что Натали Вуд жила в страхе, жутком страхе утонуть? И, конечно, именно так она умерла. Слишком непонятно? Она была моей лучшей подругой. Я не могу передать, как сильно меня подкосила её смерть. Не говоря уже о потерях для киноиндустрии. И для кинематографа в целом. Какой твой любимый фильм с Натали Вуд? 
 
— «Внутренний мир Дейзи Кловер!» — крикнул я, когда мои носовые пазухи обожгло, а мозг, покинув голову, взмыл к потолку. 
 
Айра печально кивнул.  
 
— Сцена в звукозаписывающей кабинке... 
 — Сцена в звукозаписывающей кабинке! 
 
Я стал напевать номер из «Внутреннего мира Дейзи Кловер», который Натали поёт, когда у неё начинается нервный срыв: «Цирк — безумный мир, как же я его люблю!» Айра подхватил. Мы просто повторяли эту строчку, потому что, судя по всему, она была единственной, которую мы помнили. Он указал на меня и заявил своей помощнице, которая выскребала остатки кокаина из коричневой бутылки: 
— Я знал, что не ошибся, взявшись за этого парня! Он великолепен. Правда ведь, он великолепен? 
 
В этот момент в комнату вразвалку вошла крупная женщина с растрёпанными волосами, в муу-муу и без обуви. Я подумал, что это какая-то сумасшедшая бездомная, пробравшаяся мимо охраны, или жалкая уборщица, которую держат из жалости.  
— Это Бет Гроссман, — сказал Айра, представляя мне самого известного агента в мире. 
Бет Гроссман так сильно пожала мне руку, что чуть не сломала ее. — Замечательно, — рявкнула она. — Ты молодец. Очень талантлив. Кажется, я читала один из твоих сценариев. Как он назывался? Неважно. Наверное, у меня не было возможности его прочитать. Но когда-нибудь я это сделаю. Кто знает? Ты станешь богатым и знаменитым, как Бо Голдман.  
И она, переваливаясь, вышла из комнаты. 
— Она кажется милой, — сказал я Айре. 
— Она просто шлюха, — ответил он. — Хочешь кваалюд? 
 
 
В ДОМЕ АЙРЫ в каждой комнате работал телевизор.   
 
— Я медийная личность, — объяснил он.  
Мы нарядились для торжественного ужина. Айра смерил меня взглядом.  
— Не знаю, как относиться к бороде и свитеру из акрила. Похоже на Питтсбург. 
—Я из Питтсбурга, — запротестовал я. 
— Сейчас ты в Беверли-Хиллз, детка. 
 
Я попросил у домработницы ножницы. В гостевой ванной я расправился с бородой. Айра, казалось, обрадовался, когда я появился без свитера и чисто выбритый. 
 
— Я знал, что ты это сделаешь.  
 
Он курил косяк. Спросил, что я люблю пить. 
 
— Джэк Дэниелс со льдом. 
— Бог мой, Эрнест Хемингуэй, — сказал Айра. — Надеюсь, ты не собираешься закурить трубку. 
 
Кваалюд, который я проглотил часом ранее, затуманил мой разум, погрузив меня в сонное оцепенение. Мне казалось, что я нырнул в бассейн с тёплой водой. До меня доносились слова Айры, но некоторые из них не складывались в единую картину. Айра застал меня в своей спальне, когда я стоял и пялился на фотографию Барбры Стрейзанд, сидящей у него на коленях. Тогда у него были длинные густые волосы.   
 
— Посмотри на меня с этой причёской, — сказал он, протягивая мне бокал. 
 
Я уставился на свой бокал, заворожённо слушая, как лёд мелодично позвякивает о гранёное стекло. Этот звук походил на музыку. Я открыл рот, чтобы поблагодарить Айру за напиток, но понял, что потерял способность говорить. Я сохранял спокойствие; возможно, Бог лишил меня дара речи, чтобы я развивал в себе другие способности. Например, умение слушать, столь необходимое для писателя. Я представил, как даю интервью — знаменитый писатель, который не может говорить. Конечно, интервью будут короткими и односторонними. Я буду набрасывать ответы в блокноте или воспользуюсь своей любимой детской игрушкой — «Волшебным экраном». Интересно, как бы я встретил Барбру Стрейзанд и сядет ли она ко мне на колени. Я подумал, не окажется ли она тяжёлой. Я гадал, покажется ли ей странным или милым то, что я не могу говорить. 
Айра выхватил бурбон у меня из рук.  
 
— Вам воды, мисс Питтсбург. И больше никаких витаминов К.
 
По дороге в отель «Беверли Хиллз» я продолжал молчать, что вполне устраивало Айру, поскольку он любил включать поп-музыку на полную громкость. За ужином нас с помощницей Айры посадили за столик у самой кухни. Но мы присоединились к Айре за десертом за главным столом, ожидая, пока его клиентка Бетт Мидлер получит награду «Артист года». Награду должен был вручать прошлогодний лауреат, Либераче. На церемонии открытия Бетт сидела за столом напротив меня, а Либераче сидел неподалеку; я соприкоснулся локтями с его «шофёром» Скоттом Торсоном. Я начал отходить от кокаина и кваалюда, ко мне вернулась способность говорить. Это обернулось неудачей, поскольку мои первые слова, произнесённые громким голосом, были обращены к Бетт Мидлер:  
 
— Разве не забавно, что вы с Либераче так похожи? 
 
По дороге домой Айра решил погоняться за пожарной машиной, но мы потеряли её где-то в Лорел-Кэньон. Он съехал на обочину и вышел из машины, приказав мне пересесть за руль. Я был готов сделать все, что попросит Айра, учитывая, что я оскорбил его самого известного клиента. Я сел за руль, а Айра порылся в бардачке и достал коричневый пузырёк и маленькое зеркало. 
 
— Поехали, — скомандовал он. 
— Куда? 
— Куда угодно, лишь бы не к обрыву. И не жми на тормоза слишком сильно. Да и вообще, не переживай из-за тормозов. Просто веди машину. 
 
Я послушался. Было сложно не думать о тормозах, когда мы спускались по Лорел-Кэньон в сторону Голливуда, потому что дорога была крутой и извилистой. Я воткнул в «Мерседесе» третью передачу и не переключал её. 
 
— Сколько стоит эта машина? 
 
Айра склонился над зеркалом, нарезая дорожки.   
 
— Сорок. 
— Ух ты, — присвистнул я. — Сколько я получу за свой сценарий? 
— Двадцать пять против ста[8]. 
 
 25 тыс.долл. аванс, полная сумма (если фильм будет снят) 100 тыс.долл. 
 
— Ух ты, — снова присвистнул я. 
 
Айра так сильно втянул носом дорожку, что чуть не проглотил зеркало вместе с кокаином. Он сунул мне под нос свёрнутую в трубочку стодолларовую купюру. Я оторвал одну руку от руля, зажал ею одну ноздрю и втянул дорожку. Айра задумался. 
 
— Эй, — сказал он. — Я ведь тебя не испортил, правда? 
 
Дорога пошла под уклон, и мне пришлось тормозить. Но я чувствовал, что на зеркале в руке у Айры остались дорожки кокаина. Он держал круглое зеркало кончиками пальцев, как меня учили держать поднос с коктейлями, когда я работал официантом. Я переключился на вторую передачу. Двигатель заскрежетал, но Айра не заметил. 
— Ты ведь раньше пробовал наркотики, да? Боже, сколько тебе? Двадцать пять? Я имею в виду, что я же не оказываю на тебя какогото пагубного влияния, верно? Я же не какой-нибудь Гудини? 
 
 — Думаю, ты имеешь в виду Свенгали^[9], — я ощутил прилив сил. 
— Мне двадцать один. 
 
Айра упоминает Гудини (Houdini), известного иллюзиониста, ошибочно. Рон поправляет его, вспоминая Свенгали (Svengali) — зловещего гипнотизёра из романа Ж. дю Морье «Трильби» (1894). В западной культуре имя Свенгали стало нарицательным для обозначения манипулятора, который подавляет личность жертвы ради собственной выгоды. 
 
 
— Двадцать один? 
 
Я переключился на третью передачу и нажал на газ. Мы с визгом вписались в поворот на краю ущелья, и я увидел огни центра ЛосАнджелеса.  
 
— Я не пробовал кокаин, — признался я. — И кваалюд тоже. И 
«Мерседес» не пробовал.  
 
Я переключился на четвертую передачу и помчался по отрезку дороги, соединяющему Лорел-Каньон с Фаунтин-авеню. 
 
Айра скорчился.  
 
— Мне так плохо, — стонал он. — Я испорченный человек. Это всё бизнес. Это зараза. Она повсюду.  
 
Его голос стал тихим и печальным.  
 
— Этот гребаный бизнес убил Натали Вуд. 
Каждый из нас на несколько секунд замолчал в память о Натали. А потом мы запели: «Цирк — безумный мир, как же я его люблю!» 
 
Но Айра резко остановился.  
 
— Что это за запах? — Он наморщил нос. — Что ты, черт возьми, сделал с моей машиной? 
 
 
СТУК В ДВЕРЬ ГОСТИНИЧНОГО номера заставил Йоханна, который был на грани паранойи, броситься в ванную. Это была горничная, которая проигнорировала табличку «Не беспокоить». 
 
— Ничего не нужно, пожалуйста. 
— Вам не нужны полотенца? 
 
Из ванной донеслось:  
 
— Никаких полотенец, Ронни! 
— Нет, спасибо! Нам и так хорошо! 
 
Горничная постучала в дверь не костяшками пальцев, а чем-то, издававшим металлический звук; я представил себе ствол пистолета. Её голос доносился всего в нескольких сантиметрах от дверной ручки.  
 
— Откройте две-ерь, я положу вам поло-отенца. 
 
Я стоял у двери в ванную, не желая мешать Йоханну.   
 
— Думаю, нам стоит взять полотенца. Тогда она уйдёт. 
 
Йоханн в ужасе произнёс:  
 
— Она карлица. 
— Она не карлица. Она латиноамериканка. 
— Ладно, ладно, Ронни, — огрызнулся Йоханн. — Бери полотенца, если считаешь, что это так важно. 
 
Я взял у улыбающейся горничной-пуэрториканки мягкие свежие полотенца, а Йоханн оставался в ванной весь следующий час. Я ни разу не слышал, чтобы он открыл кран или спустил воду в унитазе. 
Особенность кристалла заключается в том, что нет резкого отходняка. Когда у нас закончился запас, мы вышли из отеля «Парамаунт», чтобы поесть гамбургеров в «Говард Джонсонс» на Бродвее. Я был поражён тем, что могу есть, — после кокаина это невозможно. Пообедав, мы отправились на прогулку по окрестностям. Паранойя Йоханна отступила, он был весел и бродил по местам, где когда-то часто бывал. Я отметил это фантастическое свойство кристалла. Мы принимали наркотик почти двое суток, и никаких последствий. Это был трип, полный эйфории, головокружения и затуманенности сознания, прерываемый моментами сверхчёткости и сверхмощного сексуального возбуждения. Никакой дрожи. Никакого самобичевания. Я шёл по жизни как нормальный человек. Очень сексуальный нормальный человек. Нормальный человек, у которого за ночь вырос десятидюймовый пенис. 
 
— Он был больше обычного, да? То есть ты же заметил, да? Мне это не привиделось. 
— Да, Ронни, конечно. Ты сексуальный. Может, тебе стоит говорить потише. 
 
Я молчал, собираясь с духом, чтобы пригласить Йоханна в Вудсток. Мой одурманенный наркотиками мозг вспомнил что-то о плане с участием смотровой площадки Эмпайр-стейт-билдинг, о романтическом предложении, которое я забыл во время многочасового секса и возни с носками. 
 
Но прежде чем я успел поднять эту тему, Йоханн заметил на Девятой авеню пузатого испанца, который кормил чихуахуа картофельными чипсами.   
 
— Я покупал у этого парня кокаин. Года два-три назад. Но я уверен, что он меня узнает. Нью-Йорк никогда не забудет Йоханна. 
 
Я задумался о том, как бы отреагировал остальной Нью-Йорк, если бы его представлял небритый мужчина в промокшей от пота футболке, который позволяет чихуахуа слизывать соль с кончиков своих пальцев. 
 
— Мне нужно домой. Я должен покормить собак. Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Я хотел предложить это на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, но... 
Йоханн скрестил руки на груди. Мы стояли на тротуаре лицом к лицу. Я уставился на его ботинки. Йоханн сверлил меня своим фирменным взглядом — взглядом, который всё раскладывает по полочкам, складывает и вычитает, взглядом, который говорит: «Чего ты на самом деле хочешь? Что я с этого буду иметь?» Он мог смотреть, не моргая, как ящерица. 
 
— Ты хочешь, чтобы я поехал к тебе домой? 
 
То, как он произнёс слово «дом», прозвучало пугающе. Как будто я пригласил его в свою темницу, в свою змеиную яму, в свою преисподнюю. Я подумал, не переступил ли я наконец черту в отношениях с Йоханном, ту самую черту, которая отделяет бизнес от личного и, следовательно, запретного. На другой стороне улицы чихуахуа наркоторговца танцевала на задних лапах, выпрашивая ещё одну картофельную дольку, и я представил себя на его месте, умоляющим Йоханна бросить мне ещё одну дольку. Ну еще одну. 
 
Я перешёл на язык платного секса:  
 
— Я хочу провести с тобой ночь. 
 
Йоханн обнял меня за плечи рукой в кожаной перчатке.   
 
— Ронни, это отличная идея. Супер. Хочу посмотреть, где ты живёшь. Несомненно. У тебя есть деревья?
 
 

ТРИНАДЦАТЬ 

 
 
ОКРУГ ОЛЬСТЕР, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК, АВГУСТ 1996  
 
НАКОНЕЦ МЫ ПОТЕРПЕЛИ КРУШЕНИЕ — на полной скорости, резкое столкновение с реальностью, едкое и тошнотворное. Йоханн свернулся калачиком на заднем сиденье взятой напрокат машины, везущей нас из Нью-Йорка ко мне домой.  
 
— Прости, Ронни, — сказал он. — Это не то, за что ты мне платишь, но мне нужно поспать.  
 
Мне стало интересно, как водитель воспринял заявление Йоханна.  Наш кристаллический обвал начался, когда мы вышли из отеля и стояли на улице в ожидании машины. Залитая солнцем жизнь 46-й улицы приобрела жестяной раздражающий характер; каждый звук был слишком громким и причинял физическую боль. В машине Йоханн рядом со мной притворялся спящим — закрыв глаза, старался не думать обо мне, я несколько раз вздохнул и покачал головой, отвечая на вопрос, который никто не задавал. 
 
На автомагистрали штата Нью-Йорк мимо проносились километровые указатели, а я размышлял о том, когда же это закончится, то есть когда закончатся запои и похмелье. Какое вмешательство потребуется — не считая смерти? Эта мысль была частым и нежеланным спутником в периоды отходняка. Я пережёвывал ее, как размокшую зубочистку. В такие моменты мой разум словно раздваивался, и в нем уживались обе стороны садомазохистских отношений. Мой внутренний садист задавал вопросы, ответы на которые не могли не ранить, а мой внутренний мазохист делал вид, что уклоняется от ответов, но в итоге сам наносил себе раны. Это происходило примерно так: 
 
Внутренний садист: Как давно ты нюхаешь кокаин? 
 
Внутренний мазохист: Не отвечай на этот вопрос! 
 
Внутренний Садист: Пять лет? 
 
Внутренний Мазохист: Думай о чем-нибудь другом! Читай названия на указателях. Bear Mountain, Storm King...  
 
Внутренний Садист: Десять лет? 
 
Внутренний Мазохист: Ну, я помню несколько запоев, когда жил в Виллидже, и это было... Пожалуйста, не заставляй меня это произносить! 
 
Внутренний Садист: Что произносить, ты, кусок дерьма? 
 
Внутренний Мазохист: В 1986! 
 
И так далее. Мой внутренний садист всегда побеждал — в игре, в сете и в матче. Мне пришлось взглянуть правде в глаза: вечеринка, которую я себе устроил, длилась почти десять лет и охватила почти весь мир, пересекла больше часовых поясов, чем международный круизный лайнер. По моим подсчётам, я покупал запрещённые вещества в двадцати городах, пяти штатах, девяти странах, на четырёх континентах, в округе Колумбия и Пуэрто-Рико. Я следовал за торговцами кокаином по тёмным переулкам от Покипси до Сан-Франциско и Атланты. Меня чуть не арестовали на 13-й улице в Филадельфии во время съёмок фильма «Филадельфия», когда полицейские в штатском набросились на дилера через несколько секунд после того, как он сунул мне в руку два пакетика из фольги. По какой-то причине копы меня отпустили. В Мадриде я поделился парой граммов «диско-пыли» с одним мускулистым парнем, лысым и глухонемым и с его пухлым другом по имени Пако в их тесном «Вольво». Пако боролся со мной врукопашную на заднем сиденье, пока глухонемой гнал в сторону пригородов Мадрида на такой скорости, что на подъёмах машина отрывалась от земли. Пако всё время кричал глухонемому, чтобы тот сбавил скорость, потому что он нас всех угробит, а я кричал Пако, что нет смысла кричать на глухонемого. В Сан-Хосе, Коста-Рика, я нюхал кокаин на заднем сиденье такси со смуглым красавчиком по имени Альдо, который передавал водителю дорожки на конце серебряного ключа. В Мериде, Мексика, дилер предложил мне «покурить» или «понюхать». Он работал в магазине чемоданов, принадлежавшем его семье, и утверждал, что его зовут Самсонит, как на вывеске магазина. Я отправился в трущобы Рио-де-Жанейро с проститутом, чтобы купить «коку» у мужчин с винтовками, и с потрясённым восхищением наблюдал, как мой спутник вернулся в такси с пакетиками, расстегнул штаны и засунул их под крайнюю плоть, заверив меня, что это последнее место, куда заглянет полиция.
 
И я впервые попробовал метамфетамин в отеле Paramount, на 46-й улице Манхэттена, августовской ночью, с Йоханном. 
 
 — Ронни. Где мы, чёрт возьми?
 
 Йоханн протер глаза. Волосы его на затылке торчали. Он выглядел лет на десять. 
 
 — Мы дома, Йоханн. 
 
Я РАСПЛАТИЛСЯ С ВОДИТЕЛЕМ и, спотыкаясь, вошёл в дом раньше Йоханна. Я был в ужасном состоянии. Кишечник скрутило в узел, координация нарушилась; я ни за что не мог ухватиться. 
Правую ногу то и дело сводило судорогой, а руки тряслись, как будто я стряхивал с них воду. Каждый раз, совершая это движение, я клялся себе, что больше не буду, но уже через полминуты пальцы начинало покалывать, а потом руки начинали трястись. 
 
Йоханн открыл холодильник. Я предупредил его:  
 
 — Там ничего нет, кроме джина и прокисшего молока. 
 
Йоханн принялся за дело, а я сидел, сгорбившись, за кухонным столом, вздыхая и дрожа. Я слышал, как он открывает банки, как что-то выскакивает из тостера. Вскоре он поставил передо мной сэндвич. Я почувствовал вкус оливок, кетчупа и сыра на хрустящем хлебе, кусочка индейки, майонеза и масла.  
 
 — Это самое вкусное, что я когда-либо ел, — честно признался я. — За всю мою жизнь. 
 
Йоханн налил в стакан воды.  
 
 — Я хочу, чтобы ты выпил пять стаканов воды перед сном. 
 
 Я не стал возражать. 
 
 — Мне нравится твой дом, Ронни. 
 — Круто. Не какой-нибудь особняк. Не такой, как ты ожидал, да?  — Нет, именно о таком я и думал, — сказал он, протягивая мне второй стакан воды. — Он выглядит точь-в-точь как дом Ронни. 
 
Он посмотрел в окно, через лавандовый сад на амбар. Я вспомнил, как он описывал свой район, где по улицам бродили развратные парни в поисках секса. Мне пришло в голову, что каждое из этих мест обитания — мои шестнадцать акров и несколько кварталов Йоханна — представляет собой чью-то версию рая. Он позволил холодной воде течь из крана в течение полминуты. 
 
Я не мог вынести того, что он внезапно замолчал и отошёл в сторону. Я хотел, чтобы он позаботился обо мне, принёс стакан воды.   
 
 — Этот отходняк.. Один из худших за всё время... 
 
Когда он заговорил, в его голосе был лёд.  
 — А чего ты ожидал, Ронни? Знаешь, что ты вводишь в свой организм? Нечто, состоящее из семи различных ядов. Каждый из них сам по себе может тебя убить. Но кто-то смешивает их в нужных пропорциях, и они тебя не убивают. Но ты не знаешь, кто их смешивает. Ты не знаешь, кто их готовит и измельчает. Может, они добавили больше того, меньше этого. Поэтому ты получил свою дозу яда. Теперь тело говорит тебе: вот что ты чувствуешь, когда принимаешь яд. Так чего переживать? Если хочешь играть, приходится платить.  — Но эти наркотики продал мне ты. И я тебя знаю. 
 
Йоханн наполнил стакан и протянул мне. Он выдавил из себя улыбку и заговорил тоном Господина:  
 
 — Пей эту воду, кусок дерьма. 
— Мы больше никогда не будем связываться с кристаллом, да? 
 
У меня начало покалывать пальцы. По спине пробежал неприятный холодок, и я понял, что через несколько секунд начну размахивать руками, как моя лабрадорша, отряхивающаяся от воды после купания в пруду. 
 
 — Я же говорил тебе, Ронни. Я не люблю наркотики. Я принимаю их только для того, чтобы сделать тебя счастливым. 
 
 
ЙОХАНН ВСКРИКНУЛ, когда паук заполз ему на ногу в ванной.  
 
 — Ронни, почему ты не сказал, что у тебя водятся пауки? 
— Подожди, ещё и змей увидишь.  
 
Мои мечты о том, что Йоханн переедет ко мне, были раздавлены — как тот бедный паук, — когда Йоханн столкнулся с реалиями деревенской жизни. Когда я хотел, чтобы он вышел из дома, мне приходилось парковать машину как можно ближе к двери; он не хотел ступать на траву, гравий или землю.   
 
 — Как ты можешь жить среди пауков и змей, как в тропическом лесу? 
 
Мы пришли на вечеринку, которую устраивал местный ресторатор Адам. Я был одним из его постоянных клиентов и несколько раз в неделю ужинал и выпивал в его баре. Часто я устраивал переполох при закрытии бара, когда благонамеренные завсегдатаи убеждали меня отдать ключи от машины и поехать домой на такси. Им это никогда не удавалось, но я наслаждался драматизмом ситуации. Эта компания завсегдатаев стала моим кругом общения, потому что я предпочитал общество людей, которые больше всего на свете любят выпить. В своей новой тусовке я старался оставаться аутсайдером и использовал для этого действенные стратегии. Например, никогда не запоминал ничьих имён. 
 
В лесистом поместье Адама я с ходу представил всем Йоханна:  
 
 — Эй, это Йоханн.  
 
Он ничего не говорил. Мы оба были не в духе и держались отстранённо, и наша угрюмость омрачала праздник. Йоханн расхаживал по террасе из голубого камня в ботинках на толстой подошве и бросал сердитые взгляды на мужчин, которые с опаской наблюдали за ним из бассейна.  
 
Один из гостей попытался оживить беседу, прокомментировав статью в The New York Times о трущобах Рио-де-Жанейро. Я разразился тирадой, когда он заявил, что полиция справляется с ситуацией настолько хорошо, насколько возможно. 
 
 — Вы бывали в Рио? — рявкнул я, заставив мужчину вздрогнуть, когда он макал ломтик красного перца в соус из козьего сыра.  
 
Даже Йоханн повернулся ко мне, удивлённый моей вспышкой.  
 
 — Я бывал. Я был в Рио. Знаете, как бразильская полиция решает проблему детей, живущих в трущобах?  
 
Я завладел всеобщим вниманием, в том числе и ошарашенного хозяина, который держал бургер на металлической лопатке над угольным грилем. Я чувствовал себя ужасно: не мог избавиться от ощущения покалывания в конечностях из-за остатков метамфетамина и запаха средства для чистки духовок в носу.   
 
 — Полиция въезжает в фавелу с автоматами и начинает стрелять. Они истребляют детей так же, как мы истребляем грызунов. Вы считаете, что детей нужно истреблять, как грызунов? Знаете, у Адольфа Гитлера были похожие идеи. 
 
Если вам когда-нибудь понадобится резко прекратить вечеринку, попробуйте сказать еврею, что его идеи похожи на идеи Гитлера. Все молчали. Хозяин положил бургер на гриль и закрыл крышку, словно не мог смотреть на жарящееся мясо в такой момент. Даже гости, которые прятались в бассейне, стараясь не попадаться на глаза Йоханну, застыли на месте, и только вода плескалась о синюю каменную террасу.
 
 Йоханн нарушил молчание.  
 
 — Кажется, у тебя в бассейне водятся змеи. 
 
Мы с Йоханном уезжали с вечеринки, хохоча так, что я чуть не наехал на какие-то рододендроны. В зеркало заднего вида я заметил, как хозяин дома и его гости на цыпочках ходят вдоль бортика бассейна, высматривая змей. Мужчины, которые плескались в воде, когда Йоханн бросил своё замечание, выскочили из бассейна так быстро, что один из них опрокинул кувшин с пина коладой. 
 
— Спасибо, Ронни, за такую весёлую вечеринку. 
 — Понимаешь, в чём моя проблема? Я не вписываюсь. Ни в их компанию. Ни в компанию своих гетеросексуальных друзей с их детьми. Ни в компанию друзей из киноиндустрии... 
— У тебя всегда буду я. 
 
У меня перехватило дыхание, и на мгновение я забыл, что веду машину.  
 
 — И твоя мама, — продолжил Йохан. — Пока у тебя есть мама, ты знаешь, что на свете кто-то любит тебя. 
 — Но у тебя нет матери. 
 — Нет, — сказал Йоханн, проверяя свой пейджер, который, насколько я мог судить, не подавал никаких сигналов. — У меня есть только я сам. 
 
ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ У БАССЕЙНА мы проехали несколько миль до дома моего друга, плотника Армана, который часто впадал в депрессию, и его элегантной жены-парижанки Каролины. Они жили на ферме у подножия гор Шаванганк. Нас пригласили на ужин в честь Дня взятия Бастилии. Из Парижа приехала племянница Каролины, Полин, потерянная девятнадцатилетняя девушка с бледной кожей. Она сидела за столом, ссутулившись и поглаживая столовые приборы. 
 
Арман и Каролина приняли нас с Йоханном как законную супружескую пару. Мы осмотрели их ферму, где они разводили экзотических птиц: чёрных и белых голубей, которых называли «монашками», светящихся зеленовато-черных индонезийских уток и золотистых длиннохвостых китайских фазанов. Йоханн осторожно передвигался по двору фермы, стараясь не наступать на склизкие комки утиного помёта, и, прежде чем сделать следующий шаг, осматривал траву. Он окидывал ветхие фермерские постройки критическим взглядом, пока Кэролайн описывала каждую группу птиц сначала по-английски, а затем по-французски для своей племянницы. 
 
 — Они продают этих птиц?— прошептал он мне, следуя за Кэролайн в комнату с инкубатором. 
— Нет. Они их разводят. Им нравится на них смотреть. 
 
Он не согласился.  
 
 — Я уверен, что они их продают. Или едят. 
 — Они их не едят. Они просто живут с ними.  — Зачем?  
 — Это делает их счастливыми. 
 
Кэролайн провела нас в комнату с низким потолком и клетками из проволочной сетки. Попросила нас вести себя тихо и указала на нишу, где гнездился чёрный голубь с двумя серыми птенцами.  
 
 — Отец сидит с десяти утра до четырёх дня, потом его сменяет мать. Потрясающе точный распорядок дня. По нему можно сверять часы. 
 
Голубь-отец скептически разглядывал нас, пока птенцы дремали, и их пушистые грудки мерно вздымались. В присутствии птенцов Полин перестала стесняться и воскликнула:  
 
— Какие милые! 
 
Йоханн посмотрел на птиц, потом окинул взглядом Армана и Каролину, отметив их гордые улыбки.  
 
 — Вы как будто их бабушка и дедушка. 
 — Вроде того, — ответила Каролина. 
— Они — ваша семья, — настаивал Йоханн. 
 — Именно, — ответил Арман. 
 
Йоханн повернулся ко мне.  
 
— Теперь я понимаю. 
 
Ужин проходил на деревенской кухне, двери которой были распахнуты навстречу летнему воздуху и комарам. Каролина прекрасно готовила, и её стейк на гриле, картофель фри и тарт татен избавили меня от остатков кристаллического отходняка. Йоханн рассказал мне о традиции празднования Дня взятия Бастилии. 
 
 — Ронни. Они снесли стены тюрьмы, чтобы все могли выйти на свободу — преступники, грабители банков, убийцы... даже проститутки! 
 
Он сжал моё колено под столом. 
 
Выезжая с подъездной дорожки, я увидел, как Кэролайн, Арман и Полин машут нам со двора, окружённые стаей голодных гусей, и спросил Йоханна, понравилось ли ему. Сгустились сумерки, небо стало стально-голубым и мерцало, как фарфор, а силуэты яблонь справа и слева от нас  — с узловатыми ветвями после сильной обрезки — напоминали застывшие фигуры. Когда Йоханн ответил, его голос звучал отстранённо, почти монотонно, тихо и мрачно, а акцент был едва различим, словно он говорил из той части себя, которая не поддавалась редактированию. 
 
 — Как думаешь, сколько дней в году я могу побыть нормальным человеком? 
 

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ 

 
НОЧЬ ВЫДАЛАСЬ ПРОХЛАДНОЙ. Мы с Йоханном лежали в моей постели под лоскутным одеялом, сшитым бабушкой Леотой, матерью отца, с зашитым глазом. 
 
Встреча с моими друзьями-птицеводами и, возможно, вид голубя-отца с его потомством навели Йоханна на воспоминания о его юности и семье: стабильная семья среднего класса (мать — стоматолог, отец — инженер) со скромными амбициями, но самыми лучшими намерениями. 
Йоханн не собирался уходить из дома, особенно от матери, пока не встретил в школьной лыжной команде парня, который стал его первым возлюбленным. Этот парень был сорвиголовой в команде, самым быстрым лыжником, самым рисковым, катался ближе всех к деревьям и горным расщелинам. Он преследовал Йоханна — сначала как напарник, чтобы подбивать друг другу крепления, а потом как соперник на сложных трассах. А затем он подкатил к Йоханну в общем гостиничном номере в ночь перед гонкой, ласкал его под одеялом и молча мастурбировал. По словам Йоханна, они мало общались. Они катались на лыжах и молча касались друг друга, и Йоханн жил в страхе, что родители и брат узнают об этом. После окончания школы Йоханн переехал в Берлин. 
 
— А как же твой парень? 
— Я не был готов стать геем. 
 
В Берлине Йоханн отбросил ограничения, наложенные воспитанием в среде среднего класса и посещением церкви, и превратился в бисексуала, который встречался с девушками, но экспериментировал с мальчиками, увлекаясь безрассудными молодыми людьми, которые предпочитали молчаливую связь без продолжения.  
 
— Мне потребовалось время, чтобы понять, что мне нравятся парни постарше, интеллигенты. Как ты, Ронни.  
 
В то же время Йоханн начал постигать азы предпринимательства.  
 
— Я наблюдал за тем, как люди покупают и продают вещи.  
 
Он наблюдал за уличными торговцами, продававшими апельсины и сигареты, за торговцами кожей, поддельными украшениями и крадеными компакт-дисками. Он подмечал, как ведут себя наркоторговцы и проститутки, как они рекламируют свой товар и ведут переговоры.  
 
— Я всё время думал о том, чем буду заниматься. Я буду переправлять товары из одной страны в другую. Я не могу работать на заводе, как мой отец... — Я думал, что он инженер. 
 
 Он тут же добавил:  
— Инженер на заводе, который проектирует всё, что там производят. 
— А что они производили? 
 
Йоханн отвернулся, словно ему было стыдно за профессию отца. Мне стало интересно, что же такое проектировал его отец, что вызывало у него такое смущение. Нижнее белье? Атомное оружие? 
 
Йоханн ответил:  
— Часы. 
 
Он перемотал время вперёд к ключевому моменту своей истории — прозрению, которое привело его в Соединённые Штаты и совпало с падением Берлинской стены.  
 
— Я смотрю, как все эти люди карабкаются на стену, бьют по ней молотками, кулаками, и думаю: «Теперь можно вести бизнес где угодно, весь мир — это один большой рынок». А я застрял в толпе. Я вижу только парня передо мной с татуировкой в виде знака доллара на шее, и думаю: «Это... как же это называется?.. Предзнаменование». Это значит, что доллар станет мировой валютой, а английский — международным языком, а у меня нет долларов, и я не говорю по-английски. 
 
После смерти отца Йоханн унаследовал немного денег. Он поцеловал мать на прощание, поручил брату заботиться о ней и улетел в Нью-Йорк, где устроился коридорным и стал учить английский. 
 
 — В Нью-Йорке я пытался позволить себе быть геем, — вспоминал он. — Но у меня были сомнения. Как мужчины живут вместе, без семьи? Постоянно ходят по ночным клубам? Курят, пьют, принимают наркотики... 
— Ерунда, — перебил я. — Геи не тусуются в клубах и не принимают наркотики постоянно. Посмотри на меня. 
 
Йоханн посмотрел на меня. 
 
— Что? Не то чтобы я употреблял наркотики двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. 
 
Йоханн продолжал смотреть на меня. 
 
— Я хожу в спортзал. У меня есть личный тренер! То, что я время от времени ловлю кайф, ещё не делает меня каким-то... 
 
Я замолчал, не желая углубляться в рассуждения о том, кто я и кем не являюсь. Это казалось неуместным, потому что в ту ночь, когда Йоханн лежал в моей постели, в моём доме, под бабушкиным стёганым одеялом, всё казалось возможным, и важнее всего не то, кем я был, а то, кем я мог стать, сделай моя жизнь хоть малейший поворот, отклонись я хоть чуть-чуть от края пропасти. 
 
Йоханн встал с кровати и пошёл в ванную, а я задумался о сходстве наших историй. Мы верили, что сами строим свою жизнь. Как бы мы ни любили своих благонамеренных родственников, мы сбежали из родных городков, унося с собой свои секреты и стремясь к приключениям. Мы сталкивались с богатыми и знаменитыми. Мы поняли, что большинство людей нелепы и эгоистичны, но при этом ценили в родителях доброту, хорошие манеры, честность и трудолюбие. У каждого из нас был брат, с которым мы не общались. 
 
Когда Йоханн вернулся, он рассказал о своём брате, создав  гламурный образ автогонщика выходного дня, который спускал все свои выигрыши на вечеринки после гонок. Йоханн, который отправлял домой деньги, заработанные проституцией, призывал брата быть более ответственным в финансовых вопросах. Он подозревал, что после смерти матери брат продал её украшения, а потом и мебель, чтобы содержать свой гоночный автомобиль и покупать подарки своим подружкам-подхалимкам. Йоханн перестал писать брату, и несколько месяцев они не общались. 
 
Только однажды, во время этого обмена семейными историями в спальне, Йоханн позволил себе намёк на жалость к себе. Он рассказал о своём последнем сочельнике. Он был в «офисе», но не смог договориться о свидании. Возвращаясь домой по бульвару Сансет, в квартиру, которую он снимал в Голливуде, он столкнулся с молодым хастлером, наивным жителем Среднего Запада, которого выгнали из бара из-за дырок на коленях его синих джинсов, что являлось нарушением дресс-кода. 
 
— Думаю, они никогда не слышали о Курте Кобейне, — пошутил юный хастлер, пытаясь выдать свою бедность за дань моде.  
 
Йоханну стало жаль мальчика, и он пригласил его домой. Сосед Йоханна по комнате уехал на каникулы к родственникам, и в квартире, расположенной в грязном районе, было одиноко. В конце концов, это был канун Рождества. 
 
Йоханн позволил мальчику принять душ и одолжил ему смену носков, так как носки у мальчика были грязные и сырые. Они начали заниматься сексом, но Йоханн был подавлен, думая о своих умерших родителях и задаваясь вопросом, посетит ли брат их могилы и возложит ли цветы от его имени. Они заснули под включенный телевизор. Рождественским утром Йоханн проснулся в тишине, поскольку юный хастлер украл телевизор и часы Йоханна, оставив свои мокрые носки висеть на спинке стула. 
 
Йоханн не стал разводить сантименты.  
 
— Я учусь, Ронни. Я сирота, но я сильный. Я сам себе хозяин. Если я хочу весь день ходить по кинотеатрам, это нормально. Если я хочу пойти на пляж поиграть в футбол с мексиканцами, я иду. Я оплачиваю свои счета, поэтому могу делать всё, что захочу. При условии, что я появляюсь в офисе три или четыре раза в неделю. Если кто-то скажет мне: «Приезжай в Техас, поживи у меня на ранчо», — я смогу это сделать. Если кто-то скажет: «Приезжай в Вегас, я оплачу все твои фишки», — я отвечу: «Конечно». Кто может так жить? Путешествовать по всему миру? Никто. Я могу. И мне весело. В Далласе, в Вегасе, где бы я ни был! Я отвезу тебя в Вегас, Ронни. О, мы отлично проведём время! У них такие шоу, ты не поверишь. Они топят пиратский корабль в бассейне, а эти ребята бегают повсюду со львами и тиграми. Скажи мне, когда, и мы поедем. Ничто не стоит у меня на пути! Я живу в условиях полной свободы. 
С этими словами он повернулся на бок и сложил руки перед лицом, словно молясь. Через несколько секунд он уже дышал ровно, спал или притворялся, что спит. Я потянулся выключить свет за его плечом, готовый простить ему всё, даже то, что он так резко отстранился от меня. В конце концов, он так много открыл мне, отбросив защитную броню Господина и так доверительно поговорив со мной.
 
Прежде чем выключить свет, я заметил будильник в стиле ретро, стоящий на прикроватной тумбочке. Я вспомнил, как Йоханн отвёл глаза, когда я спросил его о заводе его отца и предметах, которые он проектировал, и как он, наконец, сказал «Часы». Я понял, что он не отвернулся от меня в смущении, как я великодушно и романтично предполагал. Он оглядывал комнату в поисках ответа на мой вопрос, как застрявший на сцене актёр, который забыл слова и ищет подсказку. 
 

ПЯТНАДЦАТЬ 

 
Любовь приходит урывками. Это больно. Это больно. 
 
— РИЧАРД ХЕЛЛ, «ПУСТОЕ ПОКОЛЕНИЕ» 
 
Я ЛЁГ В ПОСТЕЛЬ с Йоханном Номер Один: немецким парнем, который переживал за своего безответственного брата и был озабочен судьбой безделушек, оставшихся от его покойной матери. 
 
Я проснулся с Йоханном Номер Два (или Двадцать два, или Сорок семь): лос-анджелесским пройдохой, который терпеть не мог утреннего птичьего щебета. 
 
— Почему они так шумят? 
 
Он принял душ за пять минут и собрал сумку, надев очки с зеркальными линзами, чтобы, как он выразился, «не ослепнуть от безумного солнца, которое тут светит». 
 
Он попрощался с моими собаками. Они ему понравились, хотя он раскритиковал их ошейники с монограммами и посоветовал купить что-нибудь с шипами. Он предложил прислать один из своих ошейников с шипами Сэди, его любимице, спасённой мной своенравной аките, которая иногда нападала на кошек.  
 
— Мы с ней на одной волне, — сказал он. 
 
Мы гуляли по Вудстоку, пока седовласые растаманы собирались на Виллидж-Грин, а одетые в чёрное художники выстраивались в очередь за латте и табуле. Никто не косился на Йоханна в его джинсах Diesel и чёрных ботинках. Жители Вудстока привыкли видеть в хозяйственном магазине и на почте любителей рок-н-ролла.  
 
Я вспомнил о своих планах, которые вынашивал несколько дней назад: пригласить его пожить у меня или даже переехать за город, чтобы разделить со мной деревенскую жизнь. После ужина в честь Дня взятия Бастилии с Кэролайн и Арманом я воспрял духом и несколько часов пролежал в постели, окружённый семейными реликвиями, в том числе лоскутным одеялом ручной работы, которое сшила моя бабушка.  
 
— Отдай мне город, — заявил Йоханн, словно прочитав мои мысли. — Я могу быть тем, кем захочу. Я могу получить то, что хочу.  
 
Он встал посреди тротуара, засунув руки в карманы.   
 
 — Когда автобус, Ронни? 
— Через двадцать минут. 
 
 Он кивнул, прищурившись. У меня ёкнуло сердце, когда я подумал, что он может попросить разрешения остаться.  
 
 — Разве тебе не нужно в банк? 
 — Э-э… да.   
 
Я забыл заплатить ему за то, что он гостил у меня, за то, что позволял мне катать его по окрестностям, водить на вечеринки, угощать обедами, укладывать в свою постель, обнимать, целовать, ласкать и любить. Он остановился у самого большого банка в городе, который по случайному совпадению был моим. Когда дело касалось денег, он действовал как крылатая ракета.   
 
— Сейчас вернусь, — сказал я. 
 
В банке я обналичил чек на две тысячи долларов. Из опыта торговли с владельцами эскорт-агентств я знал, что цена «за ночь» составляет от восьмисот до полутора тысяч долларов. Мы с Йоханном провели вместе четыре ночи, две в городе и две дома, так что две тысячи долларов — это меньше, чем обычно. Но секс у нас был нерегулярным и вялым, особенно когда заканчивались наркотики. Дома мы разговаривали и спали. И разве не он сам сказал — давным-давно, когда объяснял разницу между проституткой и альфонсом, — что берет деньги за секс, а не за дружбу? 
 
Кассир в банке улыбнулся мне.  
 
— Много наличных. Покупаете машину? 
— Мотоцикл, — ответил я. 
 
На улице я сунул ему деньги.  
 
— Когда мы снова увидимся, Ронни? 
 
Наши отношения вернулись в профессиональное русло. Возможно, дело было в деньгах, которые перекочевали из моей руки в его карман, или в его нескрываемом желании поскорее уйти. 
 
— Наверное, в следующий раз, когда я приеду в Лос-Анджелес, — холодно ответил я. 
— Если захочешь ещё раз устроить себе отпуск, позвони мне, хорошо? 
 
Я не испытывал к Йоханну никаких чувств и презирал себя, как после наркотического угара, когда пакетики из фольги оказывались пустыми и вывернутыми наизнанку. 
 
— Я позвоню тебе, Йоханн. 
 
 
В ПЯТНИЦУ Я РАБОТАЛ ДОПОЗДНА, а потом поехал на местную гей-дискотеку, намереваясь выпить всего два мартини. Стоя у барной стойки, я думал о том, как Йоханн отдыхает на Файер-Айленде со своим трезвым и «стильным» другом, моим соперником Итаном. Я представлял, как они заходят в морской прибой по щиколотку, сидят у костра на пляже и смотрят на закат, который, конечно же, прекрасен — с оранжевыми и пурпурными полосами. Я представлял Итана человеком старше себя, с седой прядью на макушке  помпадура, в галстуке-аскоте и с перстнем на волосатом пальце. Я представлял, как они просыпаются без похмелья в «стильном» мини-отеле типа «постель и завтрак», едят яйца Бенедикт или французскую выпечку. Потребует ли Йоханн шоколадный соус к круассану? Или с Итаном он ведёт себя сдержанно, расслабленно и неконфликтно? Счастливы ли они? Жалуется ли он на меня Итану, как жаловался мне на его музыкальный вкус? 
 
Этот парень. Его зовут Ронни. Мы только и делаем, что постоянно употребляем наркотики. Он сводит меня с ума. Наркотики, наркотики, наркотики! Видел бы ты, где он живёт! У него в ванной пауки! Видишь, Итан, вот с чем мне приходится сталкиваться по работе. Хорошо, что я умею быть сочувствующим. 
 
В мужском туалете на дискотеке я нашёл Баки, моего дилера, который предложил мне по бросовой цене восемь шариков кокаина; он хотел сбыть товар, чтобы поехать домой и зависнуть. Я заплатил триста долларов за три с половиной грамма порошка и спросил, нет ли у него валиума. Последний пузырёк клоназепама закончился, как выяснилось при осмотре бардачка моей машины. Баки не торговал таблетками, но предложил рецепт, как заснуть после запоя. 
 
— Выпей полбутылки Nyquil и прими долгий душ. Ложись в постель мокрым. Организму придётся потратить энергию, чтобы высохнуть. 
 
 Глаза Баки ввалились, в уголках рта скопилась засохшая слюна. 
 
— Когда ты в последний раз спал? — спросил его я. 
— Какой сегодня день? 
 
Он чихнул, и из носа у него хлынула кровь.  
 
Я пустился во все тяжкие и не просыхал все выходные. Я нюхал наркотики и пил за закрытыми дверями. Я мерил шагами комнату, смотрел порно и читал монологи своим встревоженным собакам. В воскресенье на рассвете я направился в ванную, чтобы обжечься горячим душем и лечь спать мокрым, как советовал Баки.  
 
Из душа я услышал голоса домработницы и её дочери, входящих на кухню. Я подумал о кокаине, рассыпанном на разделочной доске, о свёрнутой двадцатидолларовой купюре и о фильме «Лесорубы-бандиты», который крутился в видеомагнитофоне наверху. 
 
Я крикнул:  
 
— Лиззи? Меня здесь нет.  
 
Нет, не так.  
 
— То есть я здесь. В ванной. Я... 
 
Что я?  
 
Болен! 
 
 Это уж точно.   
 
— Я очень болен, и сегодня мне нужно побыть одному. Эй? Ты меня слышишь? 
 
Тишина. Я обернул полотенце вокруг талии и выглянул из ванной. Никого не было. Я подкрался к окну. Подъездная дорожка была пуста. 
 
Хм... 
 
Я ошибся. Чтобы отпраздновать, я нюхнул две дорожки.   
 
И тут я услышал, как мой каменщик — крепкий бодибилдер, который часто работал в одних спортивных шортах и рабочих ботинках, — тихо и заговорщически шепчется с кем-то снаружи. Мне показалось, что он говорит, что нужно принести лестницу из сарая, чтобы заглянуть в кухонное окно.  
 
Я дважды проверил подъездную дорожку. Там не было ни одной машины, кроме моей. Я перебегал от окна к окну, высматривая мускулистого рабочего. На лужайке никого не было, кроме моих лениво развалившихся собак. 
 
Хм... 
 
Я удалился в спальню с бутылкой и заначкой и запер дверь. В спальне было невыносимо светло от солнечных лучей. Недавно я заменил все окна; они так и оставались без штор или занавесок. Я достал из сундука постельное белье и прибил его там, где должны были висеть шторы. Я забрался в постель, но пружины матраса скрипели при каждом моем движении. Это не слишком беспокоило меня, пока я не вспомнил, что один из моих чересчур усердных работников соединил пружины моей кровати с аудиосистемой, которая транслировала каждый скрип через динамики, установленные на улице. Я решил эту проблему, устроившись на полу в шкафу в спальне, но всё равно слышал шаги по крыше. Каждый раз, когда я шевелился в шкафу, даже просто переносил вес с одного бедра на другое, человек на крыше наступал на очередную черепицу. Иногда я слышал металлический щелчок, который мог означать что угодно, даже выключение видеомагнитофона в соседней комнате, но мне он казался звуком взведения пистолетного курка. Я понял, в какую игру мы играем. Если я двигался, они тоже двигались. Поэтому я не двигался. 
 
В голове крутился вопрос доктора Ю, который он задал мне несколько недель назад: «Почему ты не пытаешься полюбить мужчину, который не является проститутом?» Были и другие вопросы, мои собственные, которые я слышал заданными голосом доктора Ю: «Почему ты так много пьёшь? Почему ты принимаешь наркотики? Кто эти люди на твоей крыше?» Я ждал, что ответы просочатся сквозь кедровую обшивку шкафа или выпадут из пустых рукавов висящих в нем курток. Но в шкафу в спальне не было никаких ответов, только упрёки. Только факты.  
Моя жизнь стала такой же материальной, как реклама, с помощью которой проституты продвигают себя: сплошная статистика и никаких объяснений. Я перебрался в мир сорокасемидюймовой груди, девяти процентов жира в организме и безволосых круглых задниц. Никто не задаётся вопросом, почему попа должна быть похожа на пузырь, — просто так сложилось. Я подумал, не схожу ли я с ума, не окажусь ли в запертой комнате с обитыми войлоком стенами, и понял, что именно тем я и закончил: входная дверь была заперта на засов, дверь в спальню — на щеколду, окна занавешены, в шкафу было темно, а висящая одежда служила обивкой. Я был дома. 
 
МОЙ ПРАДЕД ОКОНЧИЛ СВОИ дни взаперти в дальней спальне в доме своей дочери, лишённый возможности пить, когда уже слишком поздно было пытаться вернуть ему рассудок.  
 
Я вытянул эту информацию из своей бабушки в 1970-е, когда увлёкся изучением своего «наследия» под влиянием преподавателей из Питтсбургского университета, феминисток и марксистов. Оба моих деда работали на шахтах, а отец отца умер от пневмокониоза. Истории дедов были достаточно интересны, но они умерли до того, как я узнал, что должен относиться к ним с почтением. К тому же они были мужчинами. В политически напряжённую эпоху конца 1970-х лучше истории рабочего класса была только история рабочего класса в изложении женщины. Мать отца была моей единственной живой родственницей по женской линии, и она любила поговорить. Я неделями мучил её с диктофоном. 
 
Лиота рассказала мне, что её отец был арендатором у человека по прозвищу Капитан. Капитан жил в большом трёхэтажном кирпичном доме на берегу Тен-Майл-Крик, притока реки Мононгахила. Я видел фотографию своего прадеда — одну из тех выцветших чёрно-белых фотографий, наклеенных на картон, — на которой он хмурится из-под густой бороды, как было заведено в начале XX века. На этом снимке мой прадед и его жена не смотрят друг на друга, и, глядя на брезгливое выражение лица прабабушки, невольно задаёшься вопросом, сколько лет они не смотрели друг на друга — и в фотоателье, и за его пределами. 
 
Лиота родилась в доме арендатора-фермера — обшитом дранкой коттедже с рубероидной крышей, который стоял на почтительном расстоянии от дома Капитана. После замужества она переехала в дом, перестроенный из церкви, с собственным кладбищем и могилами солдат времён Гражданской войны. Этот дом стоял на холме над Тен-Майл-Крик, прямо напротив особняка Капитана и дома арендатора, где Лиота родилась. Бабушка любила шить лоскутные одеяла и вышивать, устраивать молитвенные собрания и рассказывать о прошлом, хотя, говоря о своём отце, она понижала голос. «Матери ничего не оставалось, кроме как уйти от него, — сказала она, прищурив здоровый глаз и пришивая лоскут к одеялу. — Он выгнал нас из дома с дробовиком. Мы ушли, и я не видела его двадцать лет». 
 
Прошло двадцать лет, и на пороге её дома появился отец, нищий и бездомный. Бабушка приютила его и заперла в спальне на первом этаже. Она никогда не рассказывала мне о том, что запирала его. Я узнал об этом от матери, которая была рада внести свой вклад в «историю» моей бабушки. Мать затаила обиду на Лиоту за какую-то давнюю выходку и решила отомстить, дополнив историю Лиоты. «Когда я встречалась с твоим отцом, меня и близко не подпускали к той дальней спальне. И уж поверь мне, они следили за тем, чтобы дверь была заперта, — Мать улыбнулась и затянулась сигаретой. — Они не хотели, чтобы девочки приближались к этой комнате». 
 
Мою мать можно было запросто упрекнуть в том, что она видит соломинку в чужом глазу. Её отец был «старым маразматиком», как мы говорили в те времена. Он ходил по дому взад-вперёд, позвякивая мелочью в карманах. Он был помешан на обуви и завидовал ботинкам каждого встречного. Дядя Боб, у которого был такой же размер обуви, как у деда, неизбежно выходил из его дома в одних носках, а дед гордо расхаживал в его ботинках. Тетя Хейзел, прачка и помощница по хозяйству у бабушки и деда, на следующий день возвращала обувь. 
 
Дед считал, что живёт в доме престарелых. Он называл тётю Хейзел
«надзирательницей» и говорил гостям, что она никогда не кормит его досыта. Тётя Хейзел, которая ухаживала за престарелыми родителями,     пьяницами-братьями,           брошенными        племянницами (убрано в переиздании 2024) и умирающей золовкой, сжимала кулаки и цедила сквозь зубы: «Когда он такое говорит, мне хочется его убить». Самым невероятным из его заблуждений — насколько я помню рассказы деда — было то, что в его спальне на канате под потолком выступали трое «цветных» воздушных гимнастов. 
 
Развратный прадед по отцовской линии, который отбывал срок в тюрьме, и чудаковатый дед по линии матери, страдавший бредовыми идеями, жили на противоположных концах одной улицы. Путь от дома одного до дома другого занимал пять минут.  
 
(Фрагмент из первого издания (о «брошенных племянницах»), 2004) 200420042004200420042004 
Брат моей матери, пьяница, который врезался на машине в дома соседей, жил в середине той же улицы. Его старшая дочь в возрасте трёх лет слегла с «нервным расстройством», и её отправили жить к моей вечно всех опекающей тете Хейзел и моему чудаковатому деду с его цирковыми галлюцинациями. 
В 1940-х годах другая моя тётя родила внебрачную дочь и была сослана         в        Питтсбург,  чтобы          «сделать           карьеру».    Её      дочь воспитывалась как моя двоюродная сестра и до совершеннолетия не знала о своём происхождении.  20042004200420042004200420042004 
 
К тому времени, когда умерла её мать (которую она называла сестрой даже на похоронах — уточнение к раннему изданию2004), слово «старческое слабоумие» в обиходе сменилось на болезнь Альцгеймера, и эта болезнь безжалостно поражала братьев и сестёр моей матери, прогрессируя стремительно и в хронологическом порядке: на глазах у каждой из сестёр предыдущая превращалась в пускающего слюни младенца в подгузниках. Когда одна из моих тёть кормила свою сестру мясным и овощным пюре с белой пластиковой ложки, та уже не могла назвать эту ложку «ложкой». 
 
МОИ РАЗМЫШЛЕНИЯ В ШКАФУ прервал звонок телефона. Я решил, что это очередная галлюцинация — возможно, уловка, чтобы выманить меня из укрытия, — но включился автоответчик, и я услышал голос продюсера фильма с Эшли Джадд в главной роли. Он сказал, что наш сценарий вот-вот будет «списан» — так в Голливуде говорят, когда твоя работа осуждена на смерть и будет предана ей. 
 
Я обдумывал слово «списание». Если от сценария так легко отказаться, думал я, то разве нельзя списать и жизнь? 
 
«Списание», сказал я вслух. Я уточнил, добавив акцент доктора Ю. 
«Ты идёшь под списание? Как думаешь? Возможно? А?» 
 
Тогда я ответил своим собственным голосом:  
 
— Вот ты урод! Ты даже встать не можешь! 
 
Это было правдой. Мои ноги были свёрнуты в форме кренделя, а колени упирались в кедровую обшивку шкафа.