РЕСТОРАН БЫЛ ПОСТРОЕН из потемневшего от времени дерева, окружен пальмами и открыт всем ветрам. Официантка была жизнерадостной и загорелой, с мускулистыми руками и ногами, как у профессиональной теннисистки.   
 
— Будьте внимательны, может, увидите белохвостого оленя, — посоветовала она. 
 
Пока Йоханн изучал меню, Кенни и Эммануэль принялись описывать белохвостых оленей. Это олени, рост которых замедлен из-за скудной тропической растительности архипелага Флорида-Кис. Они ничем не отличаются от оленей с северо-востока США, у них такие же рога и пушистые белые хвосты, только белохвостые олени никогда не вырастают больше немецкой овчарки. 
 
— Что-то я сомневаюсь, — сказал я, думая, что Кенни и Эммануэль сговорились с официанткой — разыграть доверчивых туристов.  
 
Эммануэль расспрашивал меня о жизни на севере, о моей карьере, о поездках в Лос-Анджелес  — пытаясь понять, какое место во всём этом занимает Йоханн. Я старался не вдаваться в подробности, но Эммануэль не отставал. Бывал ли я в квартире Йоханна? Навещал ли он меня в Вудстоке? Какую музыку мы слушали, когда были вместе? Нравятся ли нам одни и те же фильмы? Кенни натянуто улыбался, как истинный джентльмен с Юга, и время от времени пытался сменить тему, но не мог противостоять настойчивому Эммануэлю.  
 
 — Итак, давайте проясним. Вы двое встречаетесь... Как давно? 
 
 Я был ошеломлён, когда Йоханн ответил:  
 
— Два года.  
 
Он не отрывал глаз от меню.  
 
— Мы познакомились с Ронни, когда я приезжал в Нью-Йорк по работе.  
 — Значит, ты часто путешествуешь по работе.   
— Постоянно.  
— Должно быть, встречаешься с разными интересными людьми.  
— Несомненно. 
— Полагаю, в основном с мужчинами.  
 
Эммануэль погладил свою смуглую шею, и я заметил, что у него накрашены ногти.  
 
— Мужчины, женщины. Я не делаю различий. 
— Я немного запутался. Что именно ты?.. 
 
 
Йоханн перебил. 
 
— Да, у них есть! Ронни! Крем-карамель!
 
Он хлопнул папкой меню по столу так, что зазвенели бокалы.   
 
— Я готов сделать заказ! Я экспортирую мебель в Европу. 
 
Я решил, что Эммануэль похож на маленького терьера, который был у меня в детстве, — капризную сучку с артритом и проблемами с носовыми пазухами, которая отказывалась вставать с любимого кресла.   
 
— Какую мебель? 
— Прекрасную мебель. Настолько прекрасную, что ты даже не поверишь.  
 
Йоханн отложил меню и, положив обе руки на стол, повернулся к Эммануэлю. 
 
— Я познакомился с Ронни в баре. Знаете Townhouse на 52-й улице? Шикарное место. Я увидел, как Ронни пьёт мартини. Он был такой красивый, что я сказал себе: «Я должен познакомиться с этим мужчиной». Но он не смотрел на меня. Я подумал: «Нужно привлечь его внимание». Тогда я взял соломинку от своей диетической колы — я никогда не пью алкоголь, не употребляю наркотики, не пью кофе и не курю — взял соломинку от своей диетической колы и подул в сторону Ронни. Он не заметил. Тогда я свернул маленький бумажный шарик, выдул его через соломинку и попал Ронни прямо в ухо. Шарик застрял у него в ухе, но он этого не знал. И теперь мне нужно было сказать ему, что у него в ухе застрял маленький бумажный шарик, иначе он выйдет из бара, и люди на улице будут над ним смеяться, ясное дело. А может, у него свидание или деловая встреча, и я не хочу, чтобы он шёл на что-то важное с бумажкой в ухе; это выглядело нелепо. Поэтому я беру кубик льда из своего стакана с диетической пепси и бросаю в него, но попадаю в здоровенного качка, сидящего рядом с Ронни. Я не люблю осуждать людей, но мне кажется, что этот качок — проститут и, может быть, думает, что Ронни заплатит ему за секс. Поэтому я попадаю ему в глаз своим маленьким кубиком льда, и он обзывает меня придурком. Наконец-то Ронни посмотрел на меня! Но теперь мне приходится иметь дело с этим здоровенным качком, у которого сплошные мускулы. Он встает с барного стула и подходит ко мне, явно нарываясь на драку. Я говорю ему, что не хочу с ним драться, к тому же он принимает слишком много стероидов, и, наверное, у него яйца маленькие, как шарики. Он говорит, что у него большие яйца и они свисают очень низко, а я спрашиваю, насколько низко, и он отвечает, что очень, очень низко, и он может это доказать, потому что снимался в порнофильме, и все могут увидеть, какие у него большие яйца и как низко они свисают. Тогда я спрашиваю, как называется порнофильм, и он отвечает, что Furlong, потому что там есть лошади. Ронни говорит: «Обожаю этот фильм, он мой любимый!» Ронни угощает парня выпивкой, а мне покупает диетическую пепси, и мы начинаем болтать. Парень больше не хочет со мной драться, но теперь я понимаю, что должен увести Ронни подальше от этого хастлера, потому что я ни за что не стану участвовать в тройничке с этим парнем. Я хочу, чтобы Ронни был только моим. Так что, пока мы разговариваем, я опускаю руку Ронни в штаны, возбуждаю его и шепчу на ухо: «Я хочу пойти с тобой домой и трахать тебя всю ночь». Я чувствую, как член Ронни встаёт колом. И мы с Ронни уходим вместе, когда качок идёт в туалет отлить. 
 
Эммануэль молча теребил бахрому на своём шарфе. Два вечера подряд он пытался тягаться с Господином, и оба раза терпел поражение. Кенни достал из внутреннего кармана носовой платок и вытер лоб. Я заметил, что в нашей части ресторана стало тихо, а гетеросексуальные пары с интересом поглядывали в нашу сторону. Наша жизнерадостная официантка, которая подошла к нашему столику в середине рассказа Йоханна — когда качок доказывал, что у него большие яйца — молча стояла рядом с Йоханном. Казалось, в этот момент весь персонал ресторана перестал обслуживать посетителей: не было слышно ни звона столовых приборов, ни скрежета тарелок. Я слышал, как океанские волны бьются о берег за деревянной террасой. Я видел луну, висевшую над пришвартованными у причала яхтами, и чувствовал, что мир замер. 
 
Йоханн солгал ради меня. Было ли это каким-то знаком? Он повернулся к официантке.  
 
— Я хочу сначала заказать десерт. И не говорите мне, что у вас закончился крем-карамель. 
 
 
 

ДЕСЯТЬ 

 
После откровенного монолога Йоханна ужин продолжился в приятной обстановке. Эммануэль расслабился, стал ласковым и внимательным к Йоханну — почти подобострастным, как слабая собака, переворачивающаяся на спину перед альфой. Он потчевал нас рассказами о своём детстве на Кубе и покорил сердце Йоханна, с любовью вспоминая о своей матери и ее чичарроне, тамале и рагу. Стало понятно, почему Кенни любил Эммануэля и прощал ему все излишества и стервозность; его жизнь на Кубе была ужасной, и все же он выжил и преуспел, и всю свою горечь он выплёскивал в язвительных замечаниях о гардеробе и причёсках невежественных гетеросексуалов. 
 
Кенни рассказывал истории о первых днях их совместной жизни, о том, как церковь отреагировала на его гомосексуальность, об угрозах и неожиданных проявлениях сочувствия со стороны простых прихожан. 
 
Он говорил своим учтивым тоном. Я подумал, что он, должно быть, прекрасный священник, ведущий занятия по изучению Библии или утешающий вдов. К концу ужина мы прониклись друг к другу симпатией, ощутив связь в духе «как тесен мир». Мы объелись флоридской версией новомодной американской кухни: красный окунь, креветки, филе-миньон, тушёные овощи, запечённые целиком зубчики чеснока и, наконец, десерт, а вместе с ним и — гость. 
 
Йоханн первым заметил оленя, когда доедал вторую порцию крема-карамели.  
 
— О, Ронни, — сказал он. — Что это за хрень? 
 
Я увидел, как существо высунуло морду из-за балюстрады. Оно было меньше немецкой овчарки, но с огромными рогами, с четырьмя или пятью отростками. Мой отец, страстный охотник на оленей, с гордостью повесил бы эти рога у себя на стене. 
 
Кенни сказал:  
 
— Вот он, друзья мои, знаменитый белохвостый олень. Он приплыл с большого острова и, осмелюсь предположить, ищет, чем бы поживиться. 
 
Йоханн присел на корточки перед оленем. Другие посетители подошли поближе, чтобы полюбоваться животным, но Йоханн загородил его собой.  
 
— Ронни, принеси мне крем-карамель. 
 
Я принёс Йоханну десерт. Он зачерпнул пальцем немного крема и протянул его оленю, который принюхался и отступил назад. Кенни сказал:  
 
— Кажется, его не интересует крем-карамель. 
 
Эммануэль добавил:  
 
— Может, у него непереносимость лактозы. 
 
Йоханн ответил, обращаясь только ко мне:  
 
— Никто не смеет отказывать Господину, верно, Ронни?   
 — Верно, сэр. 
 
Олень принюхивался к воздуху возле пальца Йоханна, водя  своими чёрными влажными ноздрями. Его хвост дрожал, бока ходили ходуном. Большинство столиков опустело, и люди столпились вокруг нас с  Йоханном и оленя. Крем-карамель прилипла к среднему пальцу Йоханна. Олень медленно приблизился.
 
Я чувствовал, что все смотрят на нас, и загадал — хотя Йоханн об этом и не подозревал, — что он женится на мне, если олень примет его угощение.  
Тяжеловесное животное наклонилось к Йоханну, но колебалось. Позади нас Эммануэль пробормотал:  
 
— Думаю, он предпочитает флан. 
 
Голос Эммануэля напугал оленя, и его треугольные уши встали торчком. Я боялся, что он убежит, унося с собой мою воображаемую свадебную церемонию в заросли пальм и к чёрным водам залива. 
 
Но олень вытянул шею ещё на пару сантиметров, дотянулся языком до пальца Йоханна и дочиста его облизал. 
 
ПОЗЖЕ, В ТУАЛЕТЕ я с удивлением посмотрел на своё отражение. Я выглядел расслабленным, загорелым, ясноглазым и счастливым. Уже за полночь я был трезв. У нас с Йоханном оставалось два дня отпуска, и я был убеждён — благодаря трепетному посланнику с оленьими рогами, — что оставшееся время вместе будет свободным от выпивки, похмелья и сопутствующего им отчаяния. 
 
Я вышел из туалета и увидел, что Йоханн и Эммануэль стоят у стойки бара и разговаривают с экзотическим темнокожим человеком неопределённого пола, широкоплечим, мускулистым, с обнажёнными руками и ногами, в шелковом кимоно, волосы собраны в пучок и заколоты двумя палочками для еды. 
 
— Кто это? — спросил я у Кенни. 
— Это Спаркл, — ответил он. — Крупнейший торговец кокаином в Ки-Уэсте. 
 
(Вариант в первом издании, 2004) 
20042004200420042004200420042004 
Мы с Йоханном провели остаток наших каникул в Ки-Уэсте, тусуясь со Спарклом, чернокожим трансвеститом, уроженцем Голландии, двадцати четырёх лет от роду, который появлялся на публике с помпой и разгуливал по середине улицы. Спаркл терпеть не мог тротуары. «Для туристов»,   — заявлял он. На шее у него висел полицейский свисток на цепочке, и он часто в него свистел, сопровождая свист взмахом большой чёрной руки: «Полиция моды, вы арестованы!»  
2004200420042004200420042004 
 
(Вариант в переиздании 2024) 
2024202420242024202420242024 
МЫ С ЙОХАННОМ ПРОВЕЛИ ОСТАТОК НАШИХ каникул в Ки-
Уэсте, тусуясь со Спарклом, чернокожим трансвеститом, уроженцем Голландии, двадцати четырёх лет от роду, который широко ухмылялся и часто выдыхал дым, сопровождая взмахом большой чёрной руки вскрик: «Полиция моды, вы арестованы!»  2024202420242024202420242024 
 
Он издевался над толстяками со Среднего Запада, приказывая им убираться из гей-квартала Старого города. «Эй, Шаму! — кричал он. 
— Возвращайтесь в Sloppy Joe's!» 
 
Спаркл торговал паршивым кокаином с кислым металлическим привкусом, напомнившем мне о присыпке для ног.  
 
 — Это и есть пудра для ног, милый, — объяснил он; ингредиент, которым он разбавлял свой товар. Часы тянулись бесконечно: ночь в барах, нежеланный рассвет, удушливый день, проведённый в полубессознательном состоянии, и второй вечер, наполненный бесконечным «весельем». Я таскал Йоханна по барам в компании Спаркла, который угощал нас дозой из своих заначек. Йоханн помрачнел и чувствовал себя неловко в качестве поклонника трансвестита, но ни один из нас не мог отказаться от бесплатных наркотиков. 
 
Угощая Спаркла и его друзей, особенно мускулистых стриптизёров, маргаритами, я и сам напился, а Йоханн потягивал диетическую Pepsi. Наш отпуск превратился в чистилище, в котором не осталось никаких приятных воспоминаний, даже о тотемном оленесладкоежке.  
 
В предрассветные часы нашей последней ночи вместе я лежал рядом с Йоханном в гостевой комнате и ждал, когда он захрапит. Я приподнялся на локте. Йоханн лежал на спине, укрыв ноги простынёй. Я опасался, что, возможно, никогда больше не лягу с ним в постель, и этот страх подпитывал мой голод и придавал мне смелости. Я стянул простыню с его бёдер и посмотрел на него. Я погладил его ниже пупка; он дёрнулся, и я продолжил ласкать его, пока он не возбудился. На его лице не отразилось ни интереса, ни разочарования.  
 
Я присел на корточки рядом с ним и направил его член в себя.  
 
 Йоханн открыл глаза.  
 
— Какого хрена ты творишь? 
 
В начале наших отношений я отвергал попытки Йоханна быть моим Господином; мне нравились его нежность, его забота, его тепло. Но перед тем как он уедет, я хотел получить от него то, что он давал другим, ту часть себя, которую, как мне казалось, он скрывал от меня.  
 
 — Ронни. Ты с ума сошёл? Даже без презерватива? 
 
Йоханн выскользнул из-под меня, и я рухнул на кровать, отвергнутый и униженный. Я никогда не практиковал незащищённый секс. Что на меня нашло? 
 
— Чего ты хочешь, Ронни? Хочешь, чтобы я тебя отшлёпал? Ударил кулаком? Назвал куском дерьма? 
 — Нет. Может быть... 
 — Ты не хочешь, чтобы я сегодня был Йоханном? Хочешь, чтобы я был Господином? 
 
Я не знал, чего хочу. Знал только, что не хочу, чтобы Йоханн лежал рядом со мной безучастный. Если он не мог заняться со мной любовью с искренним желанием, то я хотел, чтобы он взял меня со страстью гнева, пусть даже гнева, оплаченного и разыгранного. 
 
—Ты можешь прижать меня к кровати. Можешь взять силой. Возьми с меня больше денег, сколько хочешь. Я выпишу чек. Ты делаешь это для всех остальных. 
 
Когда Йоханн заговорил, в его голосе слышалась усталость: 
 
 — Кажется, я становлюсь старым для такой работы. 
 
 Он деловито забрался на кровать.  
 
— Послушай, Ронни. Мы можем заняться сексом, хорошо. Плевать на то, что сейчас пять утра, а ты затащил меня в четырнадцать баров после той долбаной королевы с кокаином. Я устал, так что можешь отсосать мне. Давай. 
 
Он прислонил подушку к изголовью кровати и уселся, широко раздвинув ноги.  
 
— Но помни: Йоханн не трахает сам и не позволяет трахать себя. 
 
Пока я ублажал Йоханна, ощущая его презрение, мои руки скользнули по кровати выше, и Йоханн, поняв намёк, схватил меня за запястья, удерживая на месте и замыкая круг платного сексуального садизма, «заставляя» меня удовлетворить его, за что я ему и платил. 
 
 
КРИСТАЛЛ 
 

ОДИННАДЦАТЬ 

 
Простая запретная любовная связь без риска — это просто удовольствие, в то время как связь, воспринимаемая как «вызов виселице»... сопряжена с острым ощущением того, что ты вступаешь в запретную область. 
 
— САВОЙ ЖИЖЕК, ИБО ОНИ НЕ ВЕДАЮТ, ЧТО ТВОРЯТ —    НАСЛАЖДЕНИЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ ФАКТОР 
 
НЬЮ-ЙОРК, АВГУСТ 1996  
 
 
Я СТОЯЛ ПЕРЕД ОТЕЛЕМ  «Парамаунт» на 46-й улице и смотрел, как Йоханн направляется ко мне, кивая проститутам, трансвеститам, конной полиции и велосипедистам-курьерам, как завсегдатай загородного клуба кивает персоналу, входя в здание клуба: дружелюбно, комфортно, но не на равных, демонстрируя родство с уличной жизнью Нью-Йорка и в то же время превосходство над ней. Возможно, он был Господином в Лос-Анджелесе. Но с такой походкой он был Господином в Нью-Йорке.
 
Он встал передо мной, и я попытался пошутить.  
 
— Это у тебя в кармане сотовый телефон или ты рад меня видеть? 
 
Йоханн никогда не удостаивал вниманием шутку, как будто жизнь была слишком абсурдной, чтобы смеяться над чем-то конкретным.  
 
— Как дела, Ронни?
— Отлично. Что будем делать дальше?
 
В отеле Paramount для нас был забронирован номер, но мне не хотелось выглядеть слишком нетерпеливым. В конце концов, солнце всё ещё светит.  
 
 — Уверен, что ты не откажешься угостить меня ужином.  
 
ПОСЛЕ НАШЕГО С ЙОХАННОМ приключения в Ки-Уэсте я несколько недель работал над сценарием о бедняках, романтической комедией о «белом отребье». Продюсер позвонил мне, чтобы передать замечания от актрисы Эшли Джадд, которая «обдумывала» возможность сыграть главную роль.   
 
Джадд поделилась воспоминанием из своего детства, проведённого в сельской местности: сценой за ужином, когда дети уговаривают гостя обменять картошку на кусок мяса. Мне велели «найти место» для этого домашнего момента в сценарии, словно сценарий — это общий комод с выдвижными ящиками, в котором можно найти «место» для воспоминаний актрис, как для белья и носков, которые нужно разложить после стирки.  
 
Однажды вечером позвонил Йоханн и сообщил, что едет на восток повидаться со старым другом. Мы договорились встретиться в НьюЙорке, «городе, где никто не спит», как выразился Йоханн. Втайне я надеялся уговорить его поехать со мной в Вудсток, когда он закончит свои дела в Нью-Йорке. 
 
Мы ужинали в модном ресторане на втором этаже отеля Paramount. Йоханн заказал жареных кальмаров, клэм-чаудер, филе-миньон в панировке с соусом из голубого сыра, картофельное пюре с чесноком, диетическую пепси и грушевый тарт с шоколадным мороженым. Шеф-повар не планировал подавать тарт с мороженым, из-за чего между Йоханном и официанткой разгорелся спор. Йоханн уладил дело, заговорив на иностранном языке (по-немецки, как я понял, ведь он сказал мне, что сам немец) с помощником официанта, который передал что-то метрдотелю. Тот подошёл к нашему столику и с таким же неопределённым акцентом, как у Йоханна, сказал: «Без   проблем». 
 
Мой тайный план включал в себя одну фантазию: как только Йоханн окажется в моём доме в Вудстоке, он уже никогда не уедет. Его очаруют мои сады, три огромные собаки, которые постоянно лижут мне руки, чистый воздух, горы и ручей на заднем дворе. В конце концов, я жил в Катскильских горах — настоящем Райским саду. Но, подобно Богу-Творцу, я был одинок и нуждался в спутнике жизни. Я мог бы создать Йоханна из праха своей нужды. 
 
 — У меня для тебя сюрприз, — сказал он, добавляя взбитые сливки в грушевый пирог (взбитые сливки появились после ещё одного драматичного столкновения Йоханна с персоналом). 
 
 — И у меня есть сюрприз для тебя, — ответил я, думая о своих планах. Мне стало интересно, поднимался ли Йоханн когда-нибудь ночью на вершину Эмпайр-Стейт-билдинг. Это показалось мне достаточно романтичным местом, чтобы предложить руку и сердце. Но для начала этого разговора:  
 
 — Как долго ты пробудешь в Нью-Йорке? 
 
Облизывая вилку, Йоханн ответил:  
 — Всего несколько дней. Потом я поеду на Файр-Айленд со своим другом. 
 
 — ЧТО ЗА ДРУГ? 
Йоханн сидел на краю кровати в нашем гостиничном номере, разворачивая пакеты из фольги. 
 
— Итан? Я знаю его ещё со времён жизни в Нью-Йорке. Он утончённый, как и ты, Ронни, и умный. Всё время слушает классическую музыку. Это единственная проблема, которая у меня с ним возникает, — классическая музыка постоянно. Я схожу с ума. Каждое лето он возит меня на Файр-Айленд. 
 
Неприкрытая симпатия Йоханна к Итану настроила меня на воинственный лад.  
 
— Он твой друг? Или клиент? 
 
Я разделил это слово на два слога с агрессивным ударением: «клиент». 
— Какая разница? 
— Действительно. 
 
Йоханн закрыл лицо обеими руками.  
 
— Вот что я получаю за то, что пытаюсь угодить всем. Ронни, забудь об Итане. Он присылает мне огромные посылки с дисками Моцарта. Думаешь, я хочу слушать Моцарта двадцать четыре часа в сутки? Иди сюда. Я привёз тебе кое-что особенное, прямо из ЛосАнджелеса. 
 
На прикроватной тумбочке Йоханн выложил четыре пухлые дорожки розовато-желтого порошка.  
 
— А что это за малюсенькие линии? 
— Попробуй. 
 
Я предпочёл дуться.  
 
— Почему бы тебе не познакомить меня с Итаном? Мы можем поужинать втроём. 
  — Может быть. 
 
 Это «может быть» означало «никогда». 
 
— В чем дело? Ты меня стыдишься? 
— Ну да, — сказал Йоханн. — Я стыжусь парня, который получил «Оскар» за сценарий к фильму «Филадельфия». Не хочу, чтобы меня видели с ним. Ронни, да что с тобой такое? — Я не получил «Оскар». Меня номинировали.  
 
Я        массировал           плечи           Йоханна,     пока  он сворачивал двадцатидолларовую купюру в трубочку. 
 
— Нюхни немного, Ронни. Не торопись. Это не кокаин. Это кое-что получше. Сегодня ты будешь кайфовать. 
 — Полагаю, Итан не употребляет наркотики.  
— Нет, — улыбнулся Йоханн. — Он подсел на меня. 
 
Я склонился над миниатюрными дорожками. Это что, проверка? Итан поглощал Йоханна в трезвом виде, а мне нужно быть под кайфом. Я гадал, как отреагирует Йоханн, если я смахну со стола наркоту и с нескрываемым желанием нырну к нему между ног. Повысят ли меня до статуса Итана, до «друга»? 
 
Йоханн ждал, сделаю ли я то или это, с ничего не выражающим (почти скучающим) лицом. С Йоханном всегда было так: очень многие моменты казались тем самым моментом. Это выматывало. Разве можно было пройти этот путь, полный расстояний и желания, без наркотиков? А новый наркотик предлагал новые возможности, новые мечты, новый потенциал для обретения смелости, необходимой, чтобы впустить Йоханна в свою жизнь. Целая вселенная возможностей таилась в этой крупице порошка цвета мочи. 
 
Я склонился над столом, поднеся к ноздре свёрнутую двадцатидолларовую купюру. Я старался не смотреть на Йоханна. Не хотел видеть его понимающий взгляд, который возникал всякий раз, когда я делал именно то, чего он от меня ждал. Да, я был предсказуем. Но и он тоже. Я считал, что всё имеет значение, а он считал, что не имеет значения ничего. Мы были достойными соперниками: простак и циник, постмодернистский водевильный дуэт. 
 
Я вдохнул порошок. Он совсем немного обжёг мне горло, хотя вкус был едким и тошнотворным, как у средства для чистки духовок.  
 
— Я ничего не чувствую. 
 — Подожди. Он действует медленнее, чем кокаин. Эффект подкрадывается незаметно. Ронни? Ты сегодня успокоишься или мне тебя связать и трахнуть фаллоимитатором? 
 — Это будет... 
 
Я замолк. Точнее, меня прервал поток тепла и удовольствия, который начался у основания шеи и распространился по всему телу до ушей, щёк и лба. Физическое ощущение сопровождалось глубоким чувством удовлетворения, почти эйфорией, а затем в паху возникло покалывание, и мне показалось, что я занимаюсь сексом, хотя я стоял посреди комнаты, полностью одетый, и никто ко мне не прикасался, и я сам себя не трогал. Мне казалось, что я в центре оргии и все невидимые участники изо всех сил стараются меня удовлетворить. 
— Ты под кайфом, — нараспев произнес Йоханн. 
 — Что. . . это. . . за. . . хрень? 
 — В смысле? Ты никогда раньше не принимал кристалл? — Йоханн расстегнул молнию на своих штанах.  
 — Бедный Ронни. Придётся тебя всему учить.
 
ЙОХАНН РАССКАЗАЛ МНЕ ВСЁ, что знал о кристаллическом метамфетамине. Его делают из эфедрина, основного ингредиента судафеда, в сочетании с красным фосфором, соляной кислотой и другими химическими веществами, получаемыми из бытовых средств, таких как щёлок, средство для прочистки труб, топливо для фонарей и... 
 
Йоханн замялся, подбирая слова.  
 
— Как называется та штука, которую заливают в машину зимой? 
 — Антифриз? 
 — Точно. 
 — Откуда ты столько знаешь об этом? 
 — Я был на семинаре в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. 
 
Йоханн стоял у окна, глядя сквозь металлические жалюзи на яркий дневной свет. Мы провели в комнате пятнадцать часов, только и делая, что нюхали кристалл, занимались сексом и говорили о том, как нюхать кристалл и заниматься сексом. Иногда мы говорили о том, что нужно говорить. Я задавал вопросы:  
 
— Как думаешь, я слишком много болтаю? 
 
Йоханн отвечал:  
 
— Ронни, не задавай мне всё время вопросов. 
 
Мир сузился до размеров нашей комнаты, где приходилось лавировать между пластиковыми стульями в стиле 1970-х, чтобы добраться до ванной.  
 
Йоханн ходил голым. Он постоянно, но рассеянно дрочил — так некоторые люди перебирают мелочь в карманах. Я потратил уйму времени на то, чтобы надевать и снимать носки.  
 
Мы с Йоханном пережили все возможные побочные эффекты от кристалла. Я то засыпал, то просыпался, и тогда звуки и образы в нашей комнате становились то размытыми, то чёткими, как буквы при проверке зрения, когда более сильная линза заменяет более слабую. Время от времени я словно просыпался и слышал щелчок цифровых часов на видеомагнитофоне, отсчитывающих минуты. Я метался между ощущением полного одиночества — не только в этой комнате, а во всей вселенной, словно плыву в вихре из «Звёздного пути», опустошенный и умиротворённый, — и гнетущим осознанием каждого движения Йоханна, смеха людей на улице, шума двигателей такси на холостом ходу, звона лифта в конце коридора.  
 
Состояние Йоханна под кайфом отдавало паранойей. Он весь вспотел. Он стоял у окна и решал, как лучше быть с жалюзи, ещё одним элементом интерьера в стиле ретро, — опустить их или поднять, чтобы в комнату проникало больше света. Он подошёл к проблеме с научной точки зрения: потянул за шнур, чтобы поднять жалюзи, отошёл и посмотрел, что получилось. Потянул за шнур и опустил жалюзи, отошёл и посмотрел, что получилось. Он потянул за шнур и снова поднял жалюзи...  
 
— Глупо, наверное, ходить в носках голышом? У меня ноги мёрзнут, но мне кажется, это глупо.  
 
 Йоханн не обратил на меня внимания, сосредоточившись на чем-то за окном.  
 
— Что эти ребята делают на крыше? 
 — Они похожи на строителей?  — Да. 
— Может, это строители. 
— Но что они делают на крыше? 
— Йоханн. Иди сюда, ляг рядом.
 
И случилось самое невероятное: Йоханн послушался. Он улёгся на спину на выцветших простынях. Я остался лежать на боку; я знал, что не стоит пытаться его обнять. Но я погладил его по руке. Каждый из нас ласкал себя — один из побочных эффектов кристалла: навязчивая мастурбация до мозолей. Но почему-то это казалось таким естественным, даже уютным. И в этом странном подобии задушевной беседы влюблённых мы делились историями о своих «первых разах». Не о первом сексе. А о первом опыте платного секса. 
 
Йоханн рассказал мне о мужчине, который пристально смотрел на него, когда он шёл по берлинской улице. Это было задолго до того, как он приехал в Америку и открыл для себя бары для хастлеров. Он прогуливался возле вокзала, когда мужчина окинул его взглядом. Они пошли в однозвёздочный отель рядом с вокзалом, и мужчина заплатил Йоханну за пятнадцать минут секса, попросив его ничего не делать, просто постоять. Это событие озадачило Йоханна, но он хорошо поужинал на деньги этого человека в ресторане под открытым небом, где играла диско-музыка. Пока Йоханн ел, мужчина прошёл мимо. Их взгляды встретились, но он продолжил идти в направлении переулка, где, как слышал Йоханн, другие мальчики — отчаянно бедные натуралы со вшами, в основном из Румынии, — ждали, когда их подберут мужчины вроде того, что заплатил Йоханну, а теперь не обращал на него внимания. Йоханн был бы не прочь поужинать с этим мужчиной и попрактиковаться в итальянском, но тот больше не интересовался Йоханном. Йоханн ему наскучил. 
 
—  Итальянец? — спросил я. — Я думал, ты был в Берлине.  
 — Он был туристом, — огрызнулся Йоханн. — Вот тогда я и начинаю их вычислять.  
 — Кого? Туристов?  
 — Мужчин, которые покупают мальчиков.  
 
Я ничего не сказал о нескольких сотнях долларов, которые дал ему в начале вечера. 
 
— Некоторые из этих ребят — как на сафари. Они вечно охотятся. Сначала им нужен кролик. Потом они хотят тигра. Потом — льва. Или снова кролика, но другого. У них был чёрный кролик. Теперь им нужен белый. Все время что-то новое. 
— Не всегда. 
 
Йоханн сменил тему.  
 
— Твоя очередь. 
 
Я РАССКАЗАЛ ЙОХАННУ о Крисе Томпсоне, с которым познакомился по объявлению в гей-журнале во время деловой поездки в Лос-Анджелес. Объявления были дерзкими («С обложки Playgirl, красавчик из GQ, мускулистый и 25 сантиметров в толщину») и обещали столько удовольствия («Татуированный, необрезанный сёрфер любит тусить»), что я не мог от них оторваться, читая у себя в номере после целого дня встреч, на которых мы обсуждали правки к сценариям, находящимся на стадии «разработки». Разработка сценария — это месяцы и годы писанины и переписываний, которые могут закончиться ничем, поскольку большинство сценариев откладывают в долгий ящик. Объявления об «эскорте» гарантировали результат, причём в буквальном смысле («Я заставлю тебя кончить!»). После целого дня в чистилище разработки полнометражных фильмов я не смог устоять. 
 
Крис Томпсон жил на холмах над Сансет-бульваром в доме только с коврами и зеркалами и совсем без мебели, по крайней мере в гостиной — единственной комнате, куда мне разрешили войти. Я видел Криса в порнофильме «Твёрдый ствол», где он играл шахтёра. Я предположил, что он играл шахтёра, хотя он просто лежал ничком на диване-кровати. В середине своей сцены он надел каску и назвал свой пенис «твёрдым стволом», как будто до кого-то дошло, что им нужно как-то оправдать название фильма. 
 
Крис Томпсон был одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо встречал. У него были крепкие мускулы и толстые ноги, бронзовая кожа и белые зубы. Он открыл дверь, завернувшись в полотенце, зевнул и уселся на ковёр посреди комнаты. Он не сделал ничего, что могло бы побудить меня дотронуться до него. Разумеется, он не прикасался ко мне. Он протянул руку за моими деньгами и, когда я отдал их ему, пересчитал с ловкостью крупье. Он опёрся на локти — видимо, намекая, что мне пора получить удовольствие. У меня замёрзли руки, и он сказал мне об этом. Я приступил к делу и возбудил его, и тогда он сказал:  
 
— Ты же не хочешь, чтобы я кончил, правда? У меня сегодня уже было три оргазма. 
 
Йоханн вставил:  
— Что за паршивый проститут. 
 
Я продолжил свой рассказ. Я заверил Криса, что оргазм не обязателен, что я тоже хочу спать и что, может быть, нам стоит просто поговорить. Он явно почувствовал облегчение и стал радушным хозяином: налил мне выпить и завёл светскую беседу. Когда я сказал Крису, что живу в округе Ольстер, штат Нью-Йорк, недалеко от водохранилища Ашокан, он оживился. Он изучал случаи появления инопланетян и особенно любил книги Уитли Стрибера, жителя округа Ольстер, автора книги «Причастие» — о похищениях людей инопланетянами. Крис рассказал мне, что Ашоканское водохранилище — местная достопримечательность и источник питьевой воды для Нью-Йорка — служило маяком для межзвёздных навигаторов. 
 
— Вот псих, — сказал Йоханн.  
 
Крис считал, что его похищали на протяжении всей жизни и что скоро его увезут в другую галактику. Пока мы разговаривали, он оставался голым, и я старался не пялиться на его «твёрдый ствол», который болтался из стороны в сторону, пока он описывал сеансы гипноза, на которых узнал, что всю жизнь был объектом межпланетных экспериментов. В конце концов Крис извинился за то, что так много болтает, объяснив, что принял четыре дозы экстази, и быстро добавил, что у него нет экстази для меня, но в качестве компенсации он может дать мне номер своего дилера, слепого на один глаз парня по имени Мэл.  
 
 Йоханн радостно воскликнул:  
 
— Я его знаю! 
 — Криса?
— Нет, Мэла! Он же старик, да? У него квартира вся забита книгами. 
Книги повсюду.  
— До того как ослепнуть, он работал в издательском деле. Вот почему он торгует экстази. 
— Ронни! Мир тесен, да? У нас один и тот же дилер экстази! Знаешь, этот Крис тебя надул. Надеюсь, ты поступил по-мужски и вернул свои деньги. — Мне понравилось. 
 
Йоханн разочарованно покачал головой.  
 
— Ронни. Ты слишком добрый. Ты забываешь о самом важном правиле: хастлер есть хастлер. 
 
В комнате повисла напряжённая тишина, вызванная избытком информации. Йоханн разрядил обстановку.  
 
— Обещаю. Если я когда-нибудь встречу этого парня, то верну тебе деньги. С процентами. А в следующий раз, когда приедешь в ЛосАнджелес, можешь забыть об этих людях. Я достану тебе экстази. 
 
Я наклонился и поцеловал Йоханна в шею, а потом спустился ниже, к его плечу, груди и животу. В голове у меня роились смутные вопросы о противоречиях в рассказах Йоханна, но они отступили, когда я начал его облизывать и посасывать. Я заменил вопросы одним словом — последним словом, которое он произнёс перед тем, как я начал его ублажать. Оно просачивалось сквозь мои поры, повторяясь с каждым ударом пульса в висках и в члене. Экстази. 
 

ДВЕНАДЦАТЬ 

 
 
При кипячении смеси выделяются летучие газы, вдыхание которых смертельно и может привести к взрыву. Приготовление в домашних условиях не рекомендуется.
 
ИНТЕРНЕТ-РЕЦЕПТ 
КРИСТАЛЛИЧЕСКОГО МЕТА 
 
КРИСТАЛЛИЧЕСКИЙ МЕТАМФЕТАМИН, также известный как спид, крэнк, гласс, айс, мел, зип и кристи, продаётся на улицах в виде бледно-жёлтых комочков влажного порошка, который при вдыхании, приёме внутрь, курении или инъекциях стимулирует центральную нервную систему. За несколькими часами, а то и днями эйфории и повышенной бдительности следуют паранойя, раздражительность, тревога, бессонница, тремор, спутанность сознания, судорожные движения, зрительные и слуховые галлюцинации, мания преследования (ощущение паразитов на коже), мысли о самоубийстве или убийстве, гипертония, учащённое сердцебиение, повышенное кровяное давление, необратимые повреждения нервной системы, кровеносных сосудов головного мозга и сердечно-сосудистый коллапс. Существуют также сопутствующие поведенческие побочные эффекты, включающие непрерывную болтовню и скрежет зубами. Два последних симптома чередуются, поскольку невозможно говорить и скрежетать зубами одновременно. Зубовный скрежет, разумеется, несовместим с определёнными типами сексуального поведения. 
Учитывая уровень паранойи и упадок сил, которые сопровождают употребление кристалла, возможности для активности ограничены. Танцы, секс, разговоры о сексе, мысли о сексе, предложения заняться сексом с другими людьми, наблюдение за тем, как другие занимаются сексом и просмотр порнофильмов, — всё это работает; мышление, еда и сон— нет. Альтернатива — смотреть в пустоту и плакать. Ходят шутки о том, что «торчки» дотошно наводят чистоту в своих домах и часами пылесосят. (Я бывал в квартирах торчков и наркоторговцев, и слова дотошность и пылесос — не те, что приходят на ум.) 
 
Известно, что некоторые люди могут не спать под кристаллом очень долго; рекорд, по словам самопровозглашённого чемпиона, выступавшего на семинаре Йоханна, составляет 16 дней. 
 
— Мой район — мировая столица торчков! — с гордостью заявил Йоханн. — Прогуляйся как-нибудь с утра по Западному Голливуду. Парни выходят на прогулку с собаками, без рубашек, в одних шортах, с торчащими членами. Все смотрят друг на друга, пытаясь кого-нибудь подцепить. Иногда трое или четверо из них уходят домой вместе. 
— А что же они делают с собаками? — спросил я. 
 
 
Я ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛ ГЕЙ-КВАРТАЛ В 1982 году в Западном 
Голливуде, со своим первым агентом Айрой, который, сидя за рулём своего «Мерседеса», махнул рукой в сторону оштукатуренных домов и многоквартирных зданий в стиле ар-деко и сказал: «Добро пожаловать в Свиш-Альпы». Наперерез нам выехала пожарная машина, и Айра, проигнорировав красный сигнал светофора, свернул налево, прямо за ней.  
 
— В погоню! В последний раз я гонялся за пожарной машиной, когда горел дом Сезара Ромеро. Я видел, как эта чёртова штука догорала до самых бегоний. 
 
Я продал сценарий режиссёру Джонатану Демме, который продал его компании Ladd, и я нанял агента Джонатана, Айру, который представлял интересы Бетт Мидлер. Из аэропорта до штаб-квартиры агентства я добирался на своём первом лимузине. 
 
Я вошёл в кабинет Айры. Он сидел за столом и разговаривал по телефону. На стене висел постер с кадрами из фильма Бетт Мидлер «Роза». Айра заявил в трубку: «Мы отказываемся от этого предложения, друг мой. Пас. Пасадена». Он кивнул длинноволосой ассистентке, которая подошла ко мне и зачерпнула крошечной ложечкой из маленькой коричневой бутылочки. Она поднесла ложку кокаина к моему носу — это была мини-версия серебряной ложки из «Алисы в Стране чудес» с филигранной ручкой — и я вдохнул. 
 
Айра повесил трубку и вздохнул.  
 
— Неужели эти клоуны не знают, что я перестал выносить эти голливудские игры? С тех пор, как умерла Натали...  
Он нюхнул немного кокаина.