Любить Дэниэля

– Эй, чувак! – сказал он сквозь пятьсот километров, – Эй, чувак, это я! приходи ко мне на свадьбу, если хочешь!

Я посмотрел на Бернда, с которым живу уже три года. Он листал журнал, сидя на кровати, и не заметил, что я стал белым как простыня, на которой он сидел. Я сказал Дэниелу, что приду, и повесил трубку.

Сердце заболело.

Жизнь – дерьмо.

Голос Дэниеля оживил мои воспоминания, словно пламя тронуло сухую бумагу.

Мне было тринадцать, когда я по уши влюбился в Эльке Берендт. Я сочинил письмо и, взяв со стола матери лист тончайшей бумаги ручной работы, написал его.

На следующее утро я встал раньше обычного. Принял ванну, тщательно расчесал волосы и надел свой матросский костюм – по крайней мере, я считал этот костюм матросским, потому что на лацкане его пиджака был вышит маленький золотой якорь. Затем я сделал глубокий вдох и пошёл в школу, где на перемене между третьим и четвёртым уроками гордо сунул письмо в школьную сумку своей возлюбленной.  

На ближайшей перемене Эльке Берендт в сопровождении пяти лучших подруг, которые плелись в хвосте, бросилась ко мне. Она откинула свои чудесные длинные чёрные волосы назад и влепила мне звонкую пощёчину.

Э-ге-гей, моряк! Моё сердце остановилось. Будь якорь на лацкане пиджака немного побольше, я бы обратился за помощью именно к нему.

Конечно, это она из-за письма. С другой стороны, прежде я влюблялся только в красивых девушек.

До сих пор я вообще ни в кого не влюблялся, не считая плюшевого мишки, которого утопил в реке несколько лет назад после неудачного удаления ему аппендицита – потому что шов постоянно открывался, и внутренности оказывались в моей кровати. Тут я солгал. Но то, что Эльке Берендт не была красавицей, было правдой. Пощёчины должно было хватить, чтобы я понял: правда в том, что время от времени лучше промолчать, но я снова и снова совершал ту же ошибку.

После Эльке была Сабина с блестящими глазами и бесчисленными веснушками. За Сабиной последовала Анке, которой я подарил маленькую подвеску Снупи и ожерелье, купленное на сэкономленные карманные деньги, и написал, что пусть ноги у неё великоваты, я всё равно буду её любить.

Посыпался град пощёчин.

Сегодня я понимаю, что странность говорить девушкам правду была вызвана желанием держать их на расстоянии.

Ладно, похоже на психологический разговор о хобби, и мне есть что сказать по этому поводу. Я собирал гороскопы, упаковки из-под лекарств и маленькие яркие разноцветные картинки, которые раньше были сверху на упаковке овсяных хлопьев, а теперь их там нет. Тем не менее, я как сумасшедший гоняюсь за этими картинками. Они напоминают мне о времени, когда вся жизнь расстилалась передо мной как огромный разноцветный ковёр.

Лет через пять, когда я уже давно перерос матросский костюм, я обнаружил, что даже у самого яркого ковра есть предел. Я влюбился в Дэниеля, и всё моё сформированное унизительными пощёчинами мировоззрение пошло прахом.

Его место заняло что-то новое – пылающее, лихорадочное, но очень внятное. Я был в полной растерянности.

Никто прежде не говорил мне, что любая любовь, какая бы она ни была, так же естественна как дыхание. Никто до сих пор не удосужился сообщить мне, что мужчина может влюбиться в мужчину. Внезапно я оказался в своей собственной маленькой вселенной, а всё остальное человечество – в другой, далёкой-далёкой галактике. Чувство было такое, будто меня переехал школьный автобус. Раздавленные машиной весом с двадцать тонн возражать не могут.

Мы с Даниэлем учились в одной школе и в одном классе. Поскольку это довольно маленькая провинциальная школа, все были знакомы друг с другом, только он не обращал на меня внимания до тех пор, пока я не обратил на него своё. Несколько раньше в своих фантазиях я разложил всех ребят по ящикам, а Дэниеля поместил в самый просторный ящик для спортсменов, который открывал только чтобы отправить в него новых членов спортивного клуба, а не для того, чтобы кого-нибудь оттуда вытащить.  

А потом в одночасье я влюбился в него. Что ж, я знаю, что в любви всегда есть двое, это справедливо и для развития космоса, и для метафизического единства, и в смысле общего стакана для зубных щёток. И нас было двое, потому что Дэниель тоже полюбил меня. Только он заставил меня ещё некоторое время понервничать после того, как я им увлёкся.

Это произошло на уроке химии, где я никогда не блистал знаниями и был довольно глуп, когда смешивал и подогревал разноцветные соли, кислоты и основания. Поэтому катастрофа была лишь вопросом времени. Всё случилось, когда в один прекрасный день я попал в пламя горелки Бунзена рукавом лабораторного халата и сам этого не заметил.

Внезапно кто-то похлопал меня сзади по плечу. Обернулся и увидел перед собой Дэниеля. Он сказал: «Эй, чувак, твой халат горит!»

Конечно, я ответил: «И твой тоже. На самом деле, здесь все халаты горят!» и прежде чем я успел посмотреть на свой рукав, раздались аплодисменты, и моя левая рука загорелась.

Всё, что я помню дальше, – размытые картинки, как бы окрашенные сепией. Дэниель повалил меня на землю и прыгнул сверху, а когда я пришёл в себя, пожар был потушен. Картинки снова стали чёткими и засияли яркими цветами.

Какой-то идиот хихикал и хлопал в ладоши. Дэниель всё ещё лежал на мне, его дыхание касалось моего лица. Глубоко внутри меня раздался громкий треск. Сначала я подумал, что под тяжестью Дэниеля сломалось одно из рёбер. Но я обманывал себя. В ходе единственной успешной химической реакции, в которой я когда-либо участвовал, он сразу разбил мне сердце.

Ладно, ладно, это был выход Сказочного принца. Тем не менее я до сих пор не понимаю, почему именно в этот момент меня торкнуло. Может быть, соединились Венера и Юпитер, или некоторые значимые части моей психики встали на свои места, или у меня случился гормональный всплеск, который изменил мою жизнь именно в тот момент. Возможно, дело было просто в запахе туалетной воды Дэниеля.

В любом случае, я так или иначе лежал в его объятьях, тыльная сторона его ладони касалась моей кожи, наши взгляды встретились, и я утонул у его глазах. Глаза Дэниеля не горели тёплым огнём, не были глубоки как два залитых лунным светом пруда, – он возражал против поэзии, и даже при подобных сравнениях его красота всё равно была непостижима. Глаза его были обыкновенными, пронзительно карими. Может быть, немного печальными. Но это не делало их менее привлекательными.

Он улыбнулся полунасмешливо-полугрустно, от этой улыбки мне полагалось впоследствии сойти с ума, слез с меня и исчез как ангел в облаке дыма, висящем надо мной. В то же день я вытащил Дэниеля из ящика со спортсменами и подверг его тщательному обследованию. Он был, как любят говорить американцы, высоким, смуглым и красивым. Кроме того, у него были изящные руки и абсолютно божественный упругий зад. Сегодня я знаю, что в нём соединились все признаки привлекательности, которые нокаутируют мой мозг. Но тогда я знал только одно: я влюбился в мужчину. Моя жизнь в корне изменилась.

У меня были хорошие отношения с матерью, она выходила замуж дважды. Скрепив своё недавно разбитое сердце, я рассказал ей всё.

Она удивлённо промолчала. Закурила сигарету, затем долго и пристально разглядывала меня. Наконец, она кивнула. Это было принятие, в котором я нуждался.

– Я дам тебе хороший совет, – сказала она, окутанная завесой сигаретного дыма, – если у вас двоих что-то получится, никогда не спрашивай его, действительно ли он тебя любит.

 

Улыбка Дэниеля не только привела мои чувства в смятение, но и преследовала меня, заставляя не спать по ночам. Я лежал в кровати и размышлял о том, что со мной произошло.

Я размышлял, в чём разница между моей любовью к Эльке, Сабине или Анке и моей любовью к Дэниелю, и пришёл к выводу, что ради Дэниеля я бы, без сомнения, бросился под ближайший скорый поезд, но никогда бы не надел матросский костюм. Когда эта мысль пришла мне в голову, я понял, насколько всё серьёзно. Всё было ещё серьёзнее, если учитывать тот факт, что Дэниель реальный парень, а под парнем я подразумеваю человека, который успешен в сексе и скорее позволит публично оговорить себя, чем признает, что ему нравятся другие парни – иногда, или часто, или одни только парни.

Боже мой, этот парень играл в футбол! И если верить мнению ребят в раздевалке, если верить спортивным требованиям, он играл в футбол хорошо, и даже превосходно.

Я размышлял, размышлял и в конце концов решил, что игра в футбол не имеет значения. Разве я не любил Анке, несмотря на её слишком большие ноги? И потому не всё ли равно, были ли ноги Дэниеля – кстати, они не слишком большие, в нём не было ни слишком большого, ни слишком маленького, идеальное тело и безупречно красивое лицо, – оставались ли ноги Дэниеля стройными после футбольного мяча или нет? Это неважно, и таким образом устранялась последняя теоретическая проблема. Теперь всё, что мне нужно было сделать, – это добраться до парня.

С этой мыслью закончилась моя последняя бессонная ночь. И, как я осознал гораздо позже, с тех пор мой мир уже не был прежним.

Найти подход к Дэниелю было не так сложно, как я думал. Не стоит недооценивать тему прожжённого лабораторного халата в качестве повода для разговора. После двух недель поездок за город я неожиданно оказался в доме его родителей, где за бутылкой папиного Шардоне мы говорили обо всём, что приходило в голову, и обнаружили, что прекрасно понимаем друг друга.

С тех пор мы постоянно встречались. Я старался изо всех сил. Я был очарователен, я был сообразителен, я был свежевымыт каждый день. Дэниель был сногсшибателен. Я был без ума от него. Я боготворил его и уговаривал себя, что он этого не замечает.

Затем наступил вечер, когда мы вместе пошли на дискотеку. В дверях мы притормозили, потому что в зале почти никого не было. Мне пришло в голову, что в тот вечер в соседнем кафе проходили ежегодные выборы Мисс нашего города Хинтерланд. Мы немного потанцевали под скучающими взглядами бармена, Тина Тёрнер спела «Что значит любовь», и Дэниель, должно быть, тоже задался этим вопросом.

Он посмотрел на меня сверкающими глазами. «Пойдём ко мне, – сказал он, – моих стариков нет дома». А я по-прежнему думал, что это будет один из тех вечеров с бокалом вина из папиного погребка и долгими разговорами о Боге и мире.

Давайте просто назовём это наивностью.

Не успела входная дверь закрыться за нами, как Дэниель уже сорвал с меня футболку. Через несколько секунд мы были обнажены и валялись на половике, потея, тесно прижавшись друг к другу, задыхаясь и так далее. Каким-то образом мы добрались до его комнаты. Я был выброшен в небо, полное раскалённых докрасна звёзд.

После этого Дэниель лёг рядом со мной на кровать и насухо вытерся полотенцем. В темноте узкая полоска плавок светилась у него на бедрах. От его запаха у меня кружилась голова.

– Слушай, – сказал он. – Это было хорошо.

– Насколько хорошо? – я хотел знать.

– Лучше футбола, – последовал ответ.

Наши отношения длились один год, два месяца и девять дней. Я так хорошо это помню, потому что в то время я считал каждый день, чтобы создать ощущение бесконечности.

Конечно, в школе всё шло как обычно, и нам удавалось сохранять наши отношения в секрете более полугода, прежде чем поползли первые слухи. Хрен его знает, почему так вышло. Наверное, я слишком часто смотрел на Дэниеля влюблёнными глазами или слишком часто хватал его за задницу, уверенный, что делаю это незаметно. В любом случае, так продолжалось недолго, прежде чем мы стали темой номер один. Я понял это по разговорам у нас за спиной и по пренебрежительным взглядам наших одноклассников.

Когда посыпались первые оскорбления, я только пожимал плечами. Эти слова стекали с меня, как вода с зонтика. Я был влюблён, я считал себя неуязвимым и я им был. Ранить меня мог только Дэниель. Но он сделал это позже.

Было странно, что Дэниелю никогда не доставалось ни двусмысленных намёков, ни недвусмысленных насмешек в школе. Это со мной всё было ясно: я уже извращенец по той простой причине, что я слабак. В то время как Дэниель не упускал случая продемонстрировать свою мужественность, играя в футбол и ругаясь, я учился вязать и шить и был единственным парнем, который на физкультуре ходил на занятия по джазовым танцам. Шаг за шагом, вперёд-назад, руки вверх, вращения, – вы только гляньте на этого педика!

То, что Дэниель не расстался со мной уже тогда, вероятно, связано только с тем, что никто не осмеливался открыто говорить о наших отношениях. Или из-за того что всякие такие мысли возникли у него намного позже.

Он ужасно много думал. И вот что ещё очень важно: феномен любви как таковой был для него бесконечной головной болью. Этому дурачку просто необходимо было найти объяснение всему, чтобы спокойно спать по ночам, и я напрасно пытался убедить его в том, что любовь необъяснима. Когда она нагрянет, она нагрянет. Чувства просто берут верх над разумом. Любое сопротивление бесполезно или только усугубляет ситуацию.

Хорошее было время, на самом деле лучшее. Дни бесконечны и всё же слишком коротки. По ночам мы обсуждали всё, что приходило в голову – от идеи расщепления атома до вопроса, почему каждое утро в пупке обнаруживается маленький пушок шерсти. Мы занимались любовью при любой возможности.

Я сгорал от страсти.  

Понятно, что о том времени можно было бы рассказать и больше, но счастье и неудача имеют свои собственные законы, всему свой срок. Счастье едва ли длится дольше, чем нужно на то, чтобы плюнуть тебе в суп. Несчастье измеряется временем, которое потребуется, чтобы процедить этот суп обратно. Вот в сущности и всё, что я вынес из своих исследований о вечности.   

– Ты бросишь меня? – спрашивал я Дэниеля один раз, десять раз, сто раз. Спросил во время проливного дождя – капли как в замедленной съёмке стекали по оконному стеклу его комнаты. Спросил, когда мы лежали после купания на пляже у озера Баггер, спрятавшись в камышах, и солнце обжигало мою кожу лишь в два раза слабее, чем кончики его пальцев. Спросил его, когда он лежал у меня на коленях, плача как маленький ребёнок после ссоры с отцом. «Ты оставишь меня?»

Он всегда отвечал «нет».

Я сказал, что жил в своей собственной маленькой вселенной, и это правда. В этой вселенной Дэниель был солнцем, центром покоя, а я был беспокойным спутником, вращающимся вокруг него. Или Икаром, который летел ему навстречу, обжёг свои золотые крылья и разбился.

О да, конечно, я разбился. И если я и не умер, всё равно это было чертовски больно. Это всегда больно, не только в первый раз. Началом конца стало то, что мать Дэниеля раз в неделю в любую погоду публиковала церковный бюллетень, в котором церковь оглашала список своих способов спасения души. Она уже давно с подозрением наблюдала за нашими отношениями, и то, что она далеко не сразу поняла, что в комнате её единственного сына мы с ним не разглядываем марки или фотографии с его первого причастия, можно объяснить только тем, что наши греховные дела находились далеко за пределами её воображения.

Тем не менее, сегодня я готов поспорить на что угодно: эта глупая корова просто ждала удобного случая, чтобы ворваться в комнату Дэниэля как раз в тот момент, когда мы считали, что остались в доме одни, и предавались своей постыдной похоти. Обычно мы встречались у меня, потому что нас там не беспокоили, и Дэниель прекрасно ладил с моей матерью.

В любом случае, в тот момент, когда дверь распахнулась, я подумал, что нам всем придётся умереть. Дэниелю от стыда, его матери от ужаса, а мне от того, что я перевернулся, поскользнулся и ударился головой о край кровати.

Кровь из моего носа капала на белую простыню целую вечность, и по-прежнему было тихо. Затем мать Дэниеля испустила крик, на фоне которого, если придерживаться соответствующего библейского контекста, трубы Иерихона, должно быть, звучали как еле слышный пукающий звук.

Последовали месяцы запретов, упрёков и промывания мозгов. Неделями мать Дэниеля молилась Богу за нас грешных, чтобы для таких как мы, в аду нагрели очень жаркое чистилище. Она даже не посвятила в это своего мужа. Всё это время она проливала слёзы за двоих. Я думаю, ей приходилось каждый день съедать ложку поваренной соли, чтобы восстановить свой ионный баланс.

И Дэниель, идиот, позволил себе пошутить. Он был готов к этому и раньше, потому что, как и у всех отношений, у наших тоже были свои недостатки. Ничто не могло проиллюстрировать это лучше, чем наша поездка в Китай.

Да, мы вместе летали в Китай. Эта идея возникла случайно, после распития игристого вина. Главное – долгое путешествие, главное – далеко. Это было почти сразу после окончания средней школы. Я тогда пребывал в заблуждении, что худшее уже позади. Школа закончилась, мы собирались иметь личную жизнь, и никто не должен был теперь за нами шпионить.

Дэниель был в восторге от этой идеи. Я сам считал её безумно романтичной и видел в этом шанс забыть обо всех кознях его матери и снова привлечь его на свою сторону. Но это не сработало. Спасительница душ проделала большую подготовительную работу, и её слова упали на подготовленную почву: Дэниель боялся за своё будущее. Своё будущее, заметьте, не за моё или наше. Думаю, что в тот момент ему было уже всё равно, и что он приехал в Поднебесную только потому, что чувствовал себя странным образом обязанным побыть со мной наедине.

Китай стал разочарованием, но, поскольку я заметил, как изменился Дэниель в начале нашей поездки и меня не волновало ничего, кроме причин его внезапной сдержанности, Северный полюс или Луна тоже стали бы разочарованием. У меня почти не оставалось сил смотреть на красоты Кантона. Янцзыан представлял собой мутно-коричневый бульон, Шанхай заставил меня впервые задуматься о вполне диктаторских методах регулирования численности населения, а Великая китайская стена имела для меня такое же значение, как изгороди вокруг наших курятников.

С другой стороны, Дэниель, казалось, в полной мере наслаждался официальной частью нашей поездки. Я не придавал этому значения, пока он не начал всё чаще говорить о давлении, которое общество оказывает на геев и которому они постоянно подвергаются. Он этого не выдержит. Мы аутсайдеры.

Мы сидели на корточках в маленьком ресторанчике в Гуйлине. Солнце садилось, заливая сотни знаменитых округлых каменных башен из известняка призрачным оранжево-красным светом. Я снова попытался разобраться с палочками для еды, но бросил их в куриные пельмени, когда речь зашла о неудачниках. На мгновение я забыл, что год назад сам считал себя таковым.

– Что за аутсайдеры? – я хотел понять. – Эй, Дэниель, почему аутсайдеры?

В течение получаса я говорил без умолку, но всё было без толку.

Дэниель твёрдо вбил себе в голову, что наша любовь обречена, и никакие сколь угодно веские доводы не могли его переубедить. Он уже прошёл этот путь за последние недели. С теперь наших личных отношений больше не существовало.

Однако самый большой удар он приберёг ещё на несколько недель.

– Знаешь, – прошептал он. – Всё было бы намного проще, если бы ты был женщиной.

Мы сели на транссибирскую железную дорогу и поехали домой. Снаружи под бесконечно голубым небом простиралась бесконечно скучная тайга, за два дня мы не увидели ничего, кроме миллионов глупых белых берёз. Бонсай, который я купил в Пекине с максимальной скидкой, боролся за выживание, и теперь Дэниель продумал кое-что ещё.

– Ты мудак! – закричал я на него. – Ты чертова дырка в заднице! Если ты мечтаешь о будущем с женой и детьми, и БМВ перед домом, на колесо которого мочится твой породистый пудель, когда ты возвращаешься домой с хорошо оплачиваемой работы, пожалуйста! Но без меня.

Конечно, без меня. Это было то, к чему он стремился. Чего он хотел.

– Знаешь, кто ты? – прилетело мне в ответ. – Самодовольный болван, который всегда думает только о себе!

Таким образом взаимные обвинения сыпались градом, пока мы обсуждали наши отношения… или то, что от них осталось. Это была худшая из возможностей, ведь оставалось ещё три дня пути на поезде, но каким-то образом мы справились и с этим, с достоинством, порядочностью и последней отчаянной ночью любви.

Я был слишком нем, чтобы выть, я не плакал. Позже – да, долго и обильно. Но не перед ним, не по дороге домой, где каждый километр, каждая скромная берёзка, проносящаяся мимо в свете позднего лета, приближала нас на шаг к концу нашей истории.

Когда мы прибыли в Германию, шёл дождь. В Москве Дэниель получил телеграмму, и его родители забрали его в Берлине, на вокзале Зоопарк. Были слёзы, укоряющие взгляды, непонимание и много шума. Мы попрощались в ссоре. Тем не менее, этот сукин сын на полном серьёзе пожал мне руку. После этого мы больше никогда не виделись.

Вернее, до прошлой недели. Телефонный звонок Дэниеля выбил меня из колеи, хотя с тех пор прошло восемь лет.

Глубоко подавленный, я поехал на свадьбу, но взял с собой Бернда на всякий случай.

Предстояло долгое путешествие на машине, на дороге была пробка, а ещё мы несколько раз уезжали не туда и были вынуждены спрашивать дорогу, пока, наконец, не нашли нужного дома в родной деревне Дэниеля. Мы приехали, когда в банкетном зале делали групповое свадебное фото.

Дэниель и красивая женщина стояли на переднем плане, в толпе позади них я увидел его мать. В её глазах стояли слёзы благодарности – вероятно за то, что Бог прозрел и окончательно избавил её сына от дьявола.

Я подошёл к ним и пожал руку невесте. Затем я обнял Дэниеля на глазах у всех, долго и крепко удерживая его в объятьях. Можно было услышать, как пролетает муха. Горло у меня горело.

– Значит, ты добился того, чего хотел, – тихо произнёс я.

И Дэниель улыбнулся. Он улыбнулся своей грустно-насмешливой улыбкой, которую я так хорошо знал, и внезапно последние несколько лет словно стёрлись. Эта чёртова улыбка по-прежнему выбивала меня из колеи, и за все восемь лет запах его туалетной воды не выветрился у меня из носа, хотя в зале пахло только пивом и холодными куриными окорочками.

Дэниель показал на Бернда, который незаметно держался в тени.

– Нет, этого добился ты, – ответил он.  

Я не сразу понял, что он имел в виду, и когда я, наконец, понял, жена Дэниеля уже тащила его на танцпол. Зазвучал императорский вальс, и счастливая пара задвигалась по блестящему паркету в мерцании огней. Музыка становилась всё громче и громче, а затем десятки пар закружились в вихре вальса. Дэниель подмигнул мне, но улыбка исчезла с его лица, с его прекрасного лица. И почему-то я вдруг подумал о маленьком якоре на лацкане моего матросского костюма.