Салям, Финляндия!

Предыстория этой истории грустна и нелепа, но из песни, говорят, слова не выкинешь.

Итак, как мы помним, в марте 1940 года батрак Анто стал в Турку пожарником (рассказ «Подствольный Анто»), а уже в июне повесился, причем повесился неудачно: полез в петлю во всей сбруе своей пожарной и сорвался. Не только от нас не ушел, но и ногу себе сломал.

Виной Антову помрачению была, конечно, любовь, причем любовь невзаимная. Ибо Юси-старший (см. тот же рассказ) был согласен трахаться с ним только в порядке живой очереди и на робкие, косолапые слова Анто, что он же-де любит Юси и не надо б поэтому Юси сильно налево ебстись в ихнем «монастыре» (так пожарники между собой называли свою часть), — на это на всё Юси стукнул Анто по балде сапогом: дескать, парень, мы же, сцуко, не девочки!

Короче, посопел-посопел Анто в ответ, а под вечер по стонам его в котельной нашли. Вот с месяц и провалялся он с гипсом, деревенский дурак, на больничной овсянке. И среди прочих оказался в его палате еще совсем молодой, но уже вовсю разворотливый матроснюга Маркку Койвисто (см. рассказ «Ты будешь смеяться!..»). Этому Маркку в драке тогда как раз верхнюю левую лапу сломали, так что он тоже был в гипсе отчасти.

Коротали время парни в негромких беседах. Точнее, ворковал хитрый Маркку, а Анто лишь слушал да изумленно на ус мотал. Но забубенными своими рассказами матрос душу Анто как раз и вылечил. А было ли между ними что-то еще, ведь  вместе парни составляли, как-никак, одно здоровое молодое тело, полное желаний, мечтаний и живительных соков, — про это неизвестно нам, и вы про то даже не спрашивайте.

Но это всё, впрочем, присказка, а история — вот она.

*
Году этак в 1936-м Маркку был юнгой еще и ходил на «Змеральдине» в широты тропические. И имелся у них на корабле матрос Кари Вески, мощный такой блондин вроде Анто, только еще моложе и вроде бы не болван. Морда у Кари, правда, оказалась тоже самая расчухонская, но арабам и ниггерам это в кайф, и в каждом порту отбоя от «хотелок» у Кари не было.

Вот он и оборзел, и решил напоследок, уже в Касабланке, пройтись не в матросский бордель в порту, а туда, где местные мужики ходят сбросить поднакопившееся. Там, говорили, такие лупанары имелись — чуть не с римских еще времен, причем шлюханы сами блондину приплатили бы, а насчет их возраста было безо всяких ограничений. И насчет желаний гостя — тоже, уж это само собой.

Приметил в порту Кари одного мудачка в арабском балахоне, лет этак -надцати. Бровастый-губастый, как арапчику и положено, а над губой, где усам со временем быть, синим цена наколота. То есть, отсос — всего пять ихних монет, если тариф не врет! А у Кари сразу и мысль, (любопытство его разобрало, северного оленя): может, у этой шкуры и на заднице, и в паху цены проставлены? И какие же?.. Чисто коммерческий и этнографический интерес возник ведь, не более!

А арапчик видит к себе внимание и даже как бы от белого человека сочувствие, и сделался типа испуганный, за угол бросился.

Бросился — да в последний миг оглянулся. Кари тотчас за ним, чисто для выяснения. А арапчик, не будь дурак, все вперед и вперед, да самыми скользкими, унавоженными проулками!

Ну, Кари тут вовсе разобрало, просто из принципа. Потому — не любил Кари Вески, чтобы его неправдой дразнили и мучили! И кто — хачик сопливый!..

Бежали они, бежали, проституток и крыс распугивая, и как ни шустрил арапчик, Кари его нагнал, за балахон цапнул и на себя развернул властной рукой человека взрослого, цивилизованного.

Дышат оба тяжко, оба в поту, от арапчика чесноком и дерьмом наносит — видно, разъебанный. То есть, по-любому не фиг было перед Кари жеманничать, а Кари не фиг с таким, соответственно, и миндальничать.

Тут арапчик захныкал вдруг, загундел что-то по-ихнему, по-французскому: «Иси, мусью», да «иси». Ну, Кари знал уже, что «иси» — это «здесь». Значит, рядом где-то их логово. А ему уже и не хочется, вонью вполне напитался, да и арапчик от пота — склизкенький лягушонок. Вы бы с жабкой смогли? Вот и я бы поостерегся…

Но, с другой стороны, Кари был такой упорный наш финский мужик. Чего в башку заберет, так и кранты: усерусь — не покорюсь, как портовые говорят!

Короче, схватил он грязный балахон и поднял на парнишке-то. Именно, чтобы цену узнать, и не более. А если вы думаете, что Вески мог ребенка обидеть, даже и дикаря, даже и втихаря, даже и за границей, то и напрасно: Кари Вески был с детства правильный мужичок и справедливый в смысле всякого своего и чужого возраста.

Цена в паху у его собеседника черным мехом уже заросла (слава богу, взросляк!), еще нужно пальцами ее разгрести, а на жопе (на крестце, пардон) цифра «10» проставлена. Мелочь, если на наши-то…

Но Кари дотошный мен, въедливый. Зачесалось ему и про передок этого дурилки узнать в подробностях, хотя вовсе Вески не представлял, что такая вот тварь может его отшкворить! То есть, может и «может» — да нужно ли?..

Нет, не извращ был наш Кари, а нормальная финская колбаса, добротно копченая, проперченная и качественная, и любопытство у него было только от одной своей еще полудетской наивности, потому что детство Кари провел в деревне, где одни именно наивные мужики ошиваются, ни на что нехорошее не способные. А если кто Кари и приобнял когда-то на сеновале, то лишь из-за осенней подступающей свежести, именно ГРЕЛ, а не то, что вы скажете — грел снаружи и изнутри, точно водочка. И на корабле Вески не раз себе об этом напоминал (я, естественно, не только о водочке).

Конечно, в Касабланке и без этого жарища всегда стоит, и город все ж таки, не село, на улице прямо нате вам — здрасьте вам ничего не осмелишься, ведь не свиньи и не собаки мы, и мозги у нас, стало быть, не куриные.

Короче, раз «иси» — значит «иси», надо идти, а иначе длится ненужная пауза, и хачик потеряет всякое уважение к белому взрослому рослому барину, к коренному финскому мужику. А допустить посрамление родины было для Кари смерти подобно. И он вместе с арапчиком в узкую щель «мырнул»…

Мырнуть-то мырнул, да словно в черный омут: ничего не видать кроме сладкой вонищи настойчивой!

Не успел Вески за кошель себя ухватить (знал про такие арабские-то дела!), как душная, едкая губка в самый нос сатаной влепилась ему. Матрос даже понять не успел, что помер. С концами, короче.

Но все по порядку, а то собьюсь.

*
Очнулся он — вечер уже наступил или вовсе ночь. Очнулся Вески не абы как, а к кушетке привязанным, да не цепями, а ремнями упругими, однако же прочненько.

Вокруг темно, откуда-то голоса, ихняя дудка дикарская ноет снизу, будто горло кому распиливает. А из щелястой двери напротив кушетки — свет. Мутный, трепещущий. Ни тебе электричества, ни поссать. И башку точно отбили: гул в ней какой-то катается.

А поссать, между прочим, ну невтерпеж, клапана срывает! Сочится само собой уже, понимаете? Но Кари тогда восемнадцать с половиной годов как под себя не ходил, отвык, и потом — типа в гостях. Конечно, какой-нибудь Маркку из вредности им бы тут напрудил, но Кари Вески — другой коленкор. Первое — напугался уж очень, именно, что приссал. А второе — скромный он паренек был еще, жизнь только открывал для себя, первая кругосветка. Это Маркку уже в детском саду с шоферами замутил, а Кари в деревне рос, мало что в жизни увидеть успел; пугливые пастухи — не в счет.

Тут дверь приоткрылась, и в щель просочился тот арапчонок-сучок. Кари закрыл глаза, да дрянь эта увидела уже, что не спит. Подошел и — вы не поверите! — за хер Вески трогает, но не грубо, без наглости, и глазенки светятся. И дышит с волнением. Ах ты, пять динаров, скотинка бордельная!..

Ну, Кари понял, что терять ему все равно пока нечего, и говорит самое для себя насущное, международное — дескать, «пи-пи».

А арапчик — опять же вы не поверите, да и хер бы с вами, вам-то что — арапчик ПОНЯЛ его! И так тихо-тихо, так осторожненько в губы взял. И не все заглотнул, а самую залупу, но плотно, надежно, по-товарищески, и позывает именно, чтоб отлить.

Вески смутился, естественно, такое впервые с ним, однако природу не обмануть, как ни ворочайся.

Все арапчик принял из него аккуратненько, ни капельки не пролил. Да и как бы посмел пролить: постель-то (позже Вески узнал) — хозяйская. Глотал — как глодал во тьме, глубокие и граненые звуки эти вы представляете.

Решив главный вопрос, задался Кари дальнейшей своей неочевидной пока что участью. Может, выкуп потребуют за него? Если так, то не с этим же дурачком переговоры вести.

Вески опять перешел к доступному для обоих международному:

— Шеф, босс, сахиб!.. — говорит и на дверь показывает.

А арапчик лыбится — зубы и в темноте заманчиво ослепительные — и отвечать не торопится.

Понял матрос, что нравится этому бардашу, и решил он закорешиться с ним, чисто для пользы дела, естественно.

Короче, отдался он арапчику, и даже не без интереса, само собой. А арапчик, надо вам доложить, не голый явился, а в балахончике. Так что никакой возможной подляни Кари предвидеть не мог, а только минетик какой-нибудь самый невиннейший.

Он и последовал…

*
Сосал арапчик вполне себе офигеть, шины у него были по-доброму толстые и рабочие, а из-за заросших трещинок — можно сказать, и задушевно мозолистые. И, что уж совсем невозможно сыграть, — с интересом кексярка дела творил!

«Дела» — потому как минетик плавно перешел арапчонку в межягодичную влажную сокровенность.

Да и это бы ничего, но шумно вошел хозяин (в комнату). Короче, бербер бородатый, лет тридцати, грудак мохнатый, как у гориллы, и че-то заговорил-затараторил с сотрудником. А сотрудник пыхтит и отвечает не без натуги уже, потому что работает типа как поплавок. Весь живот матросу жестким от грязи подолом исщекотал.

Вески тоже уже не в той кондиции, чтобы переговоры сейчас вести, не деловое бурлит в нем, а именно личное — и мутит мозг, подступает уже.

Хозяин поцокал языком да как сдерет сотрудника с рабочего места властной рукой, и сам на Кари прижопился, будто гостю без разницы, какой нахуйник на нем пляшет и плещется. Чисто, конечно, Восток: дело тонкое, но никакой демократии! Однако Вески было уже плевать, куда вливать. Главное — брызгануть, и лучше в свежее, в тесное.

Что он и сделал почти тотчас.

Хозяину это сильно, видать, понравилось. Или наоборот?..

Покачал он кучерявой башкой, языком поцокал опять. Арапчик ему тотчас неизбежные последствия с хуя язычарой счистил, да и Кари в себя пришел. И одно говорит:

— «Змеральдина»!

Отчего-то решил: про Финляндию бербероарабы могут не знать, а вот кто в порту стоит — непременно наслышаны.

Хозяин — опять на своем блокотать. Но Вески решил кота за хвост не тянуть («не вязать еноту яйца», как говорят в Турку наши портовые), а сразу о деле сторговаться возможно надежнее. Но как? Французских-арабских числительных Кари не разумел, английские и финские вряд ли б хозяин допер.

И тут осенило матросика: цап он арапчика за мосол и жопой к хозяину развернул. И тыкнул в цифру «10» на крестце. А потом на пальцах еще дважды по десять выбросил.

Хозяин снова языком поцокал, задницу арапчику разгладил, будто знатный лопатник кожаный, и вроде задумался. Башкой качает, явно торг, подлюка, обдумывает.

Ну, Кари ему еще пятерню растопыренную воздел: почти все, что за рейс заработал.

Главное сейчас — выбраться!

Хозяин в раздумьях весь, а арапчик знай лыбится и по крестцу нашлепывает себя в ритме слышимой снизу музычки.

Тут нехорошая мысль посетила Вески: вдруг они думают, он ебарей столько себе запрашивает? Одно слово ведь — дикари!

Он снова по крестцу арапчика хлопнул и говорит:

— Динары, динары!

(На всякий случай, от греха чтобы подалее).

Хозяин покивал головой:

— Уи, уи…

Вески даже неловко стало, что он так плохо о людях: подумаешь — «дикари»! Норвеги вон тоже считают жителей Суоми дикими, да разве же это так?..

Тут в комнату еще ребята стали заглядывать, все голые, но в ожерельях и даже в веночках какие-то. Тоже, наверно, сотрудники.

Хозяин гавкнул на них, и четверо ниггеров ка-ак Вески на руки, на ноги — хлоп!..

Через два часа четыре свежих наколки горели на теле Кари. Три на местах, которые вы и без меня угадаете, а четвертая — на лобешнике, что, мол, «Беляш, раб Ваззага», хозяина…

*
Вы спросите: откуда Маркку Койвисто мог узнать про судьбу Кари Вески? Одно из двух: или матрос сбежал, или Койвисто в том бордельчике побывал и восвояси вернулся.

Это последнее, мужики, — самое верное!

Но должен сказать, капитан тогда поднял полицию на ноги: команду без изъятья ценил свою, сами ведь понимаете… Искали-искали, да ничего вроде как не нашли.

А годика через три Маркку Койвисто снова оказался в Касабланке и про друга вспомнил. Теперь Маркку был тертый калач уже, он в город с группой своих отправился, но тоже, конечно, бардаки ихние подлинные, берберские, посмотреть, потому что просто портовые бордели везде одинаковы, и приелись уже.

Ну, идут матросики, между собой по-фински лепят вовсю, веселые, оживленные, все здоровяки-крепыши, пивом накаченные. Местный пипл с уважением расступается, ловилы к бабам-дурам зазывают, совсем как неопытные.

Вдруг выходит к ним молодой мужик, с характерными уточняющими наколками и по-фински прям обращается:

— Приветто! Этто зовут Черныш, но есть у нас этто еще много чего, если хотитте.

Матросы в охуй упали от родимой-то речи здесь. Один Маркку все вмиг смекнул и велел:

— Давай!

Идут; Маркку зубы Чернышу заговаривает, даже заранее монетку дал.

Ну, пришли. В смысле — во дворик вошли. Ряд дверок перед ними, в том числе даже в дощатые будочки. И в каждой дверке стоит-сидит-лежит и ушами шевелит какое-нибудь цветное на шкуру юное барахло ясного назначения, кто налысо брит, кто в космах до плеч закрученных, кто в армию уж сходил, а кто в школу только еще собирается, но всем одежда, видать, узка — почему они сплошь голяком представлены. На каждой дверке — красная тряпка линялая, от засохшего спермака-дерьма и не гнется почти, рогожка прям. На каких-то дверках рогожка опущена — значит «ПостороннимВ», а на большинстве пока отодвинута.

Душно им, видать, в одиночестве-то скорбеть.

Посреди двора шестиугольный бассейн, в нем опездл рыже-веснусчатый валяется и орет новинку того сезона «Фюр дихь, Лили-Марлен».

Понятно: упился гость, истинный, судя по сардельке розовенькой, ариец.

Ариец-то он ариец, а чего ж негритосик хуем по его по «лили-марленам» водит-то? А тот чмок-почмок вместо того, чтобы недочеловечинку пристрелить.

Короче, чисто бордель, и делать нам с вами, читатель, здесь форменно нечего!

Но Маркку и другие матросики были другого мнения, почему мне и придется продолжить повествование поперек закону и веры божественной, которая у нас нынче, в этом как раз сезоне, вместо «Лили-Марлен», хотя, впрочем, и бордели не отменяются, а с арийцев мы и пример, дайте срок, возьмем!

Но если вы думаете, что бордель — это всегда катавасия, то вовсе даже и нет. Увидев такое телесное к ласкам расположенное богачество, матросы притихли то ли смиренно, то ли и суеверно даж, и стали каждый себе сердечного друга на полчаса или на час выискивать по-фински молчаливо, сосредоточенно.

Ну, и красные тряпочки задвигАлись послушнее некуда, одна за другой.

Маркку тоже тут кое на что нацелился. Да подумал: надо б и с Чернышом посерьезке перетереть.

И спросил его по-фински, можно ли взять двоих.

Стоило это в два раза дороже, но все равно ведь не деньги, если на наши-то…

*
Ну, первым делом Маркку Крепышом одним занялся. У Крепыша волосенки хной везде крашены, сам-то оливковый, но что редкость здесь — попка оказалась тугой почти девственно! Койвисто протиснулся в нее с натугой, зато и раззадорило усилие матроса на три полновесных заряда (или разряда, это как кому нравится). Черныш при этом все время сосал Крепышу — с кляпом во рту, можно сказать, присутствовал.

Да что я все, впрочем: «Крепыш» да «Крепыш»! Я же сюжет обещался вам досказать.

Короче, трижды отдуплившись и пустив Крепыша играть шерстью по всему клиентову телу (эх, снова, опять «Крепыш»!..), Маркку обратился теперь к Чернышу с накипевшим, — с вопросами. Откуда, мол, он так на суоми здесь намастырился. А Черныш был простец сам собой, все ему про Кари Вески и выложи, то опуская, то выпячивая подробности со всей искренностью Шахерезады, которую Койвисто в детстве еще про себя в Широкозаду, тоже искренне, переопределил.

Оказалось, Кари здесь и хуем, и жопой, и ротаком два года вовсю ломил, пока его в Марракеш не запродали. Так что свиданье-освобожденье откладывалось, зато память сердца расцвела в Маркку от подробностей-то вовсю, и он попросил Черынша себя (его, Койвисто) в жопу выебать в память о друге и как бы на посошок.

Но лаз оказался шире, пришлось и Крепыша привлекать для полного заполнения. Впрочем, это пошли уже чисто мужские мелкие и мелочные подробности, в литературе излишние…

Важнее другое: Кари Вески одно время, когда особенно тосковал, вел дневничок и передал его потом Чернышу, чтобы тот по-фински и грамоте обучился. Возможно, со временем мне удастся представить вам перевод, опустив, конечно, всегда скучные нам всем подробности.

Маркку же, сзади плотно заполненный, сплюнул из шланга на тюфячок, и зеленый порошок, от насекомых здесь применяемый, густо залепил ему пах и живот. Однако Койвисто было уже не до этой подробности: он задремал.

Но и сквозь морок дремы Маркку мечтал, что с Кари он когда-нибудь, может, и встретится…

25.01.2013