(Интро)миссия

 

6. Полёты к звездам

 
Электричка всё дальше уносила нас от города, пребывание в котором доставило мне столько приятных моментов. И всё-таки было как-то не по себе. Остался неприятный осадок, который я собирался растворить по прибытии в казарму. Как? Конечно, не в спирте. Там же остался Вадик! Я надеялся, что он по-прежнему спит на кровати, которая была придвинута к моей. В мои мысленные воздыхания неожиданным диссонансом ворвался Антон. Он по своей дедовской наивности не мог понять, как же может не надоесть так долго валяться в госпиталях. И чем же я там занимался? Я не боялся его. Он был большой и добрый. Я признался, что только и делал, что отдавался мастурбации. 
— А больше никому, Катюха, ты там не отдавалась? 
— А Вам, товарищ гвардии старший сержант, какое дело? 
Вот и всё. Оказывается, так просто можно признаваться в своей любви к таким, как этот высокий и крепкий парень с очень длинным названием — надеюсь, не только с названием. Я понял, что Антон всё понял. В тот момент, когда мы въезжали в городок, он посмотрел на меня, как мне показалось, так нежно, будто я только что вылез из-под него. 
В казарме были удивлены моим появлением, ибо считали меня или комиссованным, или умершим. Лейтенант мгновенно надавал мне кучу заданий, и я углубился в письмотворчество. Свой кабинет, где я по вечерам отдавался во власть каллиграфии и еще десятка шрифтов, я использовал и как хранилище моих писем, Аликова ножика и прочих опасных, но милых следов любви. С письмами была отдельная история. Солдаты не имели права хранить старые послания родных и близких: прочитал, порвал, выбросил. И еще лучше, если забыл содержание. Командование роты объяснило свой приказ тем, что наличие старых писем, которые от нечего делать постоянно перечитываются, приводит не только к ослаблению морально-волевых качеств солдат, но и к нередким случаям самоубийств. Вот и перед самым моим приездом повесился парень из нашего взвода. Побежал вместе со всеми на зарядку, поотстал, завернул в лес и удавился на брючном ремне. Как говорят сержанты, нашли письмо с банальными извинениями его девушки по случаю выхода замуж. Господи, и было б из-за кого! Молодого красивого парня с нами больше не было. И никого это особо не интересовало. Говорили, что он дурак — нашел бы себе еще сотню шлюх. Но… Наверно, причина была не в этом. А письма всё же приказали выбрасывать. 
Годами отшлифованные традиции „учебки“ меня смешили. Ну как, спрашивается, можно относиться к тому, что без орального разрешения сержантов нельзя было сходить в туалет? Следовало подойти к парню с лычками, приложить руку к пилотке, командным голосом завопить: „Товарищ гвардии сержант, разрешите обратиться!“, и уже после утвердительного кивка его головы задать вопрос, касающийся опустошения мочевого пузыря. Если проблема была чуть больше, приходилось ждать получасового временного пространства между обедом и следующим за ним разводом. Часто бывало, что дождаться, когда освободится одна из пяти кабинок, не удавалось. Тогда — терпи до вечера. Кабинки же надолго заполнялись по разным причинам. Половина серунов на самом деле таковыми не являлись. Они безбожно дрочили, подгоняемые нетерпеливыми возгласами страждущих занять их место. Уже потом, несколько месяцев спустя, я узнал от Вадима о неимоверных количествах разбросанной по стенам кабинок спермы, которую ему приходилось убирать. Я редко пользовался кабинками для этих целей — не возбуждало. К тому же с недавнего времени туалет стал единственным местом, где я мог спокойно курить. Однажды Антон, разозлившись на меня за какую-то малую провинность, строго-настрого запретил мне курить. Сказал, что раз я такой больной, усугублять сердечные недуги мне не следует. Заботливый какой! Прям мать Тереза! Вот мне и приходилось прятаться от присмотра сержантов в кабинках, дабы предаваться балдежу от дыма „Опала“, заполнявшего рот и больные внутренности. 
Антон пошел еще дальше. Как-то раз на утреннем осмотре он отнял у меня целую пачку сигарет вышеназванной марки. Просто конфисковал ее для собственного пользования под смешки сослуживцев. Я обиделся на него всерьез. Твердо решил, что любви с ним никогда не будет. Садист! Единственной, кроме секса, радости в жизни лишил. Сигареты пришлось прятать вместе с письмами, дабы не спонсировать старшего сержанта еще раз. Вообще-то он не был злым, скорее, наоборот. Иногда мне казалось, что Антон уделяет мне излишне много внимания. Конечно, я моментально, несмотря на почти что признание в голубизне, которое я осуществил в „газике“, прогонял подальше мысль о том, что он неравнодушен ко мне. Но он постоянно возвращал меня к ней, в очередной раз приставая ко мне во время утренних осмотров по разным пустякам. Вообще-то утренние осмотры были сами по себе унизительны. Сначала нужно было предъявить подшитый с вечера чистый подворотничок, потом тебя проверяли на предмет отсутствия растительности на лице, потом карманы выворачивали. Постоянно находился повод объявить кому-то наряды вне очереди. Главными кандидатами были Вадим и я. Он, как всегда, получал свое, я же, стараниями Юрика, был освобожден от нарядов лет на шестьдесят. Антон злился, Иванов вааще какашками исходил. Но дальше запрета курить дело не продвинулось. 
Для моих сослуживцев настали горячие деньки. Время шло к экзаменам, и все были увлечены подготовкой к ним. Готовились, правда, своеобразно. Ночью по четыре человека уходили в небольшой парк техники, где стояла наша машина связи. Всю ночь ребята трудились над азбукой Морзе, потея в вонючей машине. Я был очень удивлен, когда мне уже на третий день приказали заняться ночной тренировкой. К своей огромной радости я узнал, что моими напарниками будут лапочки-балты: Алдис и Рейно. Но уже было воспылавшее вожделение остудило сообщение о том, что четвертым будет Иванов. Я мысленно пожелал ему провалиться сквозь землю и решил немного поспать перед тяжким трудом. Вадим по-прежнему был дневальным, поэтому я приготовился первую часть ночи провести в одиночестве, занявшись сексом с тем, кого люблю больше всех на свете — с самим собой. 
Ни фига подобного — я жестоко ошибся! Как только все улеглись и стало почти тихо, под кроватью раздался странный шорох. Я было подумал, что это мышки, но и тут обманулся. Через пару минут из-под моей кровати величаво вылезла огромная крыса. На мой испуганный визг проснулось полказармы. Некоторые стали возмущаться, но большинство засмеялись, поняв, что я впервые столкнулся со ставшим банальным для всех явлением. Постепенно народ засыпал, а я вдобавок обнаружил, что по мне иногда проползают вонючие клопы. Вспомнив, что вечером я видел еще и тараканов, я воздел руки к небу и приготовился отражать нападение какой-нибудь змеи из-под подушки. Она не появилась, и я, посчитав это за милость свыше, задремал. В себя пришел после того, как Вадик положил мне руку на плечо и напомнил, что надо идти учиться защищать Родину. Я в свою очередь разбудил Алдиса, и мы вдвоем вышли в ночь. 
Идти нужно было минут десять, сначала по пустырю, потом через лес. Мы показали пропуска и вышли за ворота. Я рассказал Алдису про крыс и прочую нечисть, которая, по моему мнению, начисто отбивают все желания, вплоть до либидо. Насчет последнего Алдис со мной не согласился, заметив, что он уже несколько месяцев страстно желает женщин. Я возразил ему: сексом можно заниматься не только с женщинами — и с мужиками, если уж очень хочется. Наивный и простой Алдис сказал, что в данный момент ему всё равно. Подходя к лесу, я напрочь забыл увиденный зверинец и приготовился к очередному акту. После того, как Алдису последовало заманчивое предложение, мы зашли в кусты или маленькие деревья, что, впрочем, и не столь важно. Мои предположения подтвердились: флейта латыша с трудом влезла в мой сосуще-лижущий аппарат. Видимо, парню было невмоготу. Он с такой быстротой затолкал в меня большой кусок себя, что я начал задыхаться. Не подозревая о страшных моих неудобствах, он продолжал с силой проталкивать свой грязный латышский обрубок. Я почувствовал, что скоро задохнусь, и мертвой хваткой впился в его ягодицы. Через мгновение половина моей ладони вошла в него, после чего Алдис разразился такой струей, какую я не помнил со времен „гражданки“. Вот где я представил себя на месте Толика! Минут пять я не мог откашляться. Казалось, латышские соки текут у меня из задницы и ноздрей, и даже меланхолично капают из ушей. Инструмент Алдиса уже успокоился, но и заснувший, он внушал страх. Язык мой онемел, и я знаками показал, что мы можем опоздать. 
Рейно усердно передавал свои позывные, когда мы подошли к машине. К моей огромной радости, я узнал, что Иванов почти исполнил мои пожелания провалиться, уйдя спать в землянку. Нам пришлось работать втроем, причем мне — за двоих. Я быстро загрузил эфир своими непонятными мне шифрами, в ответ неслось тоже что-то неясное. Главное, что задание Родины выполнялось. Алдис с Рейно где-то курили, я же продолжал онанировать эфир и вздохнул с облегчением, когда Центр (а это был Антон) объявил пятиминутный перерыв. Я вылез из протухшей машины и уселся прямо на землю, благо ночи были относительно теплые. Ко мне подошел Алдис и сказал, что уже поделился своими свежими впечатлениями со своим закадычным друганом, и тому тоже хочется разрядиться. Я не возражал. Единственное, что меня беспокоило, так это то, как же без меня останется передовой рубеж. Алдис шутя пообещал, что будет передавать Антону, что я отлучился пососать хуй. Ага, вот было бы интересно, если бы во время радиосвязи подключились какие-нибудь враги! Наверно, они бы враз разоружились или, того хуже, напали бы на Советский Союз, узнав, что главный защитничек уплетает за обе щеки. Ну, да чёрт с ними, с врагами! Мне очень быстро стало не до них. Писька эстонца оказалась среднедамских размеров. В режиме автопилота я отстрочил ему минет, так и не удосужившись подняться с земли. Рейно работал с чисто скандинавским хладнокровием, поэтому потрудиться мне пришлось изрядно. Наконец-то всё кончилось, и я с облегчением вздохнул, проглотив вторую порцию. 
Не соскучишься всё-таки с этими прибалтами! Через два часа оба решили повторить вакханалию, видимо, желая натрахаться на весь остаток армии. Благо уже пришла наша смена, и мы втроем пошли обратно в казарму. Возле памятных кустов или маленьких деревьев Алдис нежно схватил меня за попку и поволок в дебри. Их действительно хорошо натренировали сержанты: не успел я и глазом моргнуть, как оба стояли почти раздетыми. Алдис захотел пристроиться сзади, эстонец встал спереди. От наплыва приятных, но вместе с тем и болезненных ощущений я стал неистово покусывать его игрушку, на что он ругался, видимо, по-эстонски. Алдис драл меня по всем правилам боевого искусства, и очень скоро я почувствовал, что где-то внутри стало тепло и приятно. Рейно никак не мог повторить свой подвиг в виде семяизвержения, и я попросил его встать сзади. После Алдиса я не испытал почти ничего — разве что раздавались хлюпающие звуки. Алдис продолжал меня приятно удивлять. Одевшись, он подошел ко мне и жадно присосался к губам. Боже мой, как он целовался! Я совсем забыл, что сзади у меня что-то болтается. Кайф был недолгим: очень быстро латыш прокусил мне губы, причем обе сразу. Я глазами попросил его припасть к находящемуся без дела моему отростку, который я никак не мог удовлетворить руками. Алдис медленно присел, закрыл глаза и постепенно, весь дрожа, ввел в рот неведомую доселе гадость. Уже через пару секунд он отплевывался, изрыгая из себя еще и поток, видимо, латышских ругательств. 
Мы кончили с Рейно почти одновременно. Без сил, так и не одевшись, я повалился на землю. Уже светало, но звезды горели достаточно ярко. Прямо над нами была Кассиопея, которая аж скривилась от созерцания нового Содома. Звезды поплыли куда-то, мое сознание затуманилось, и прибалтам пришлось приложить немало усилий, чтобы дотащить меня до казармы. В постели пахло клопами, по-прежнему подо мной бегали крысы. Я же погрузился в состояние сладкого блаженства, из которого меня смог вывести лишь противный голос Иванова, который возвестил о наступлении нового дня. 
Работавшим ночью предоставили возможность спать до обеда, чем все мы дружно и воспользовались. Клопы тоже спали, крысы боялись показаться в свет. Никакая зараза не мешала отдыхать после тяжелой работы. Родина тоже могла чувствовать себя спокойно: я выполнил свой долг. Центр поставил мне за работу высшую оценку. Алдис и Рейно, наверно, тоже. 
Звезды всегда были для меня загадкой. В детстве мне казалось, что они не очень далеко, и стоит только залезть на крышу самого высокого дома — их можно пощупать и даже свистнуть парочку. Когда мне в школе объяснили, что это не так, я понял, что недостижимые звезды лучше, чем те, доступные каждому ребенку, залезавшему на крышу самого высокого дома. Звезды светят всем, и от этого становятся роднее. Они сближают людей, несмотря на то, что сами находятся очень далеко. Солнце никого не сближает — оно горячее, яркое и противное. Луна, напротив, бледная, но скользкая и, как следствие, тоже противная. Звезды же просто прекрасны. И беззащитны. Любое маленькое мерзкое облачко может отнять их у нас. Ненавижу облака ночью! Они как символ чего-то нехорошего, коварного. А беззащитные и в то же время всесильные звезды всегда были для меня еще и символом добра. Только на первый взгляд их матовый блеск кажется холодным. Он греет лучше солнечного. Вернее, не греет — согревает. Когда мне плохо, я выхожу к ним и мысленно делюсь своими проблемами и сомнениями. Когда у меня прекрасное настроение, я также стараюсь поделиться с ними. Они всё видят и понимают, но молчат и продолжают свое вечное движение вокруг меня. У меня нет любимого созвездия. Любимы все. И злобный лишь на первый взгляд Дракон, и нежные Плеяды, и иногда наводящий страх Телец, и даже Южный Крест, который я никогда не видел. Не говоря уже о Кассиопее, которая слишком много обо мне знает. Утренние звезды еще более великолепны. Даже вопреки загорающемуся рассвету они продолжают источать прекрасный и нежный свет. Но злое Солнце беспощадно, оно заставляет красоту исчезнуть. Не люблю рассвет. Зато что может быть прекраснее вечерних сумерек, когда Добрый Волшебник один за другим зажигает маленькие магические фонарики! Каждый раз всматриваясь в безоблачное ночное небо, я пытаюсь отыскать там себя. Ведь все мы пришли оттуда, и все мы уйдем туда. С Земли кажется, что там страшно. Но я уверен, что там хорошо, ибо только хорошее может источать такой свет. Плохое не светит, оно только отражает, как дура Луна. Вот туда-то как раз и не хочется. А к звездам — пожалуйста, хоть сейчас. Среди людей хуже. Страшнее. Каждый из нас всеми силами пытается достичь своей, порой неведомой самому цели, сметая всё на своем пути. А звездам ничего не надо, потому что они умнее и лучше нас. И прозрачного звездного света хватит на всех. 
День прошел спокойно. Случай постоянно сталкивал меня то с Алдисом, то с Рейно, но они смущенно отводили в сторону глаза и скрывались из поля зрения. Как будто это я их всю ночь насиловал! Я был уверен, что мое тесное общение с ними было первым и последним — уж больно резво они от меня ускакали. Ладно, хоть никому не застучали. Ничуть не расстроившись, я думал о предстоящей ночи. Я выспался, и ночью следовало найти подходящее занятие, дабы не очень скучать. Из крыс, сержантов, клопов и солдат наибольшее сексуальное влечение я испытывал к Вадиму. Я понадеялся на Небеса, и они дали мне его. После отбоя я чувствовал рядом его сопение. Оставалось подождать, пока от заснет. Под непрекращающийся топот крыс я думал о своей никчемной жизни. Несмотря на более чем приятное соседство, мне не хотелось долго задерживаться в пропахшей потом и клопами казарме. Да и задница страшно гудела от всей этой армейской жизни. Я начинал думать о том, где бы отыскать причину, дабы попасть в санчасть или какой-нибудь госпиталь. Мне явно не нравилось состояние подчиненного, хотелось хоть небольшой, пусть относительной, но всё же свободы. Ее-то я чувствовал лишь в окружении медиков. Я твердо решил завтра-послезавтра упасть в обморок. 
Вадим перестал ворочаться, дыхание стало ровным. Пришла пора штурмовать новую вершину. Постепенно я придвинулся к нему и поцеловал в шею, одновременно проведя рукой по паховой области. Хозяин этой области ответил мне легким кивком, и в это время раздался шепот хозяина хозяина. Вадим спросил, голубой ли я. Мое „ага“ несколько смутило его, но, тотчас овладев собой, он попросил меня продолжать. Я очень быстро вошел во вкус и облобызал его с ног до головы. Трусы вмиг оказались далеко, и я впился губами в то, что уже давно страстно желал. Вадик следил за тем, чтобы никто нас не засёк, и при любом подозрительном шорохе мы притворялись спящими. В конце концов нам это надоело, и мой новый и в тот момент самый любимый мальчик попросил меня лечь валетом и принялся за аналогичное занятие. Давно мне так профессионально не делали минет! Вадик сосал так здорово, что очень скоро я взлетел в заоблачные выси. На земле остался только рот, который страстно желал, чтобы его рабочее состояние продлилось как можно дольше. Импровизированное соцсоревнование выиграл я, первым испустив. Вадик отстал от меня на добрых полминуты. Я снова почувствовал вкус чего-то родного, в лучшую сторону отличавшегося от какой-то прибалтийской сметаны. Даже бедные крысы от такого поворота событий посмывались. Слышен был только робкий храп и сладкие стоны сослуживцев. Мы ненадолго прервались. Мне не терпелось узнать, где Вадик всему этому научился. 
Он ответил, что давно хотел попробовать и что очень рад и бладодарен мне за предоставленную возможность испытать ЭТО. Мне хотелось его снова. Вадиму понадобилось немного времени для того, чтобы согласиться и привести меня в надлежащее состояние. Потом он повернулся спиной, и я без труда вошел в неизведанное пространство. Поначалу ему было очень больно, и он с такой силой кусал мою руку, что я боялся, как бы он не откусил ее совсем. Боль прошла, и малыш начал элегантно подмахивать. Я усомнился, что мое посещение было первым. Ему было хорошо в новой роли, он облизывал мои руки, покусывал пальцы и говорил, что хочет прослужить в такой позе остаток службы. Но предел есть всему. Моя миссия в его чреве закончилась. Вадик потребовал аналогичной компенсации, и мы развернулись на сто восемьдесят градусов. Зараза! Он с такой силой ворвался в меня, что я застонал. Боясь быть уличенными, мы застыли в столь пикантной позе. Надо отдать должное сослуживцам: тактичные, они спали крепко. Вадик не торопился. Я проникся настолько теплыми чувствами к этому милашке, что был готов так и уснуть — с любимым в себе. Я вспомнил о своем решении уехать и пожалел о том, что вряд ли мы сможем это повторить. Вот с такими мыслями и застал меня его оргазм. 
Я взял его руку в свою, и в таком положении мы заснули. Мне уже несколько дней ничего не снилось. Спрашивается, какие должны быть сны, чтобы затмить происходящее наяву? 
Утром, в умывальнике, я почувствовал, что от всех этих приключений у меня поднялась температура. Вспомнив, как долго находился на холодной земле, я понял, что меня охватил новый, хотя и своевременный недуг. 
Отобедав, я попросился на консультацию в санчасть. Сделали рентген и нашли воспаление легких. На ночь решили оставить в санчасти, а наутро отправить в гарнизонный госпиталь — единственное место, где я еще не успел наследить. Хотелось найти Юрика. В это время он мог быть только в душевой. Постучав в дверь, я с радостью сообщил, что тоже хочу помыться, но получил с той стороны отказ. Ничего себе! Мне отказывают! Я сел в углу и затаился, решив дождаться Юрика и высказать ему в лицо, что я по-прежнему его хочу. И напомнить те слова, которыми он меня провожал в дверях госпиталя. Велико же было мое потрясение, когда я по доносящимся до меня звукам понял, что их там как минимум двое! Потрясение плавно перешло в интерес и, несмотря на тяжесть моего нового заболевания, я решил сидеть до победного. Наконец дверь отворилась, и из душевой вынырнула довольная рожа Юрки. Увидев меня, он несколько переменился в лице, но быстро обрел величественный вид, с которым и прошествовал мимо меня, бросив гордый взгляд. Я злобно посмотрел в его блядские глазищи и принялся разглядывать уже начинавшую выползать новую сержантову пассию. Мальчик мне понравился, и мысль отомстить Юрке явилась сама собой. К тому же мальчишка настолько испугался непрошенного свидетеля, что остановился, как вкопанный. Даже при тусклом свете я сумел по достоинству оценить нежный блеск его голубых глаз. Фигурка была довольно привлекательной, а попочка — просто обворожительной. Услышав шаги Юрки, поднимавшегося вверх, я встал и подошел к парнишке с предложением пойти помыться еще раз. Получив грубый отказ, я остался стоять на месте, загораживая собой выход в коридор. Он попытался меня отодвинуть, но я схватил его за плечи и затолкал в душевую. 
Мальчик понял, что я не отступлю от своих намерений, и стал послушно раздеваться. Я открыл кран, пустив воду, которая всегда исправно служила глушителем пидовских забав. Быстро скинув с себя одежду, я шагнул в струю воды и затащил туда нового знакомого. Опустившись на колени, я пытался поднять его приличных размеров член и потерпел полное фиаско. Юрик, гад, выжал из бедного парня все соки! Я поднялся и решил познакомиться, после чего предложил Илюшке его трахнуть. Как я понял, фитилек Юрика лишь раззадорил мальчика, поэтому он не стал особо препираться. Сильная струя воды скрыла его стоны. Только я вошел во вкус, как в дверь постучали. Я грубо поинтересовался, кого это черт принес. Оказалось, Юре не терпится узнать, куда делся Илья. Я ответил, что он тоже пошел наверх, прекрасно понимая, что мой ответ Юрку не удовлетворит. 
Убедившись, что он отошел от двери, я с удвоенной энергией продолжал вгонять мальчика в состояние невесомости. Илья по неопытности не помогал мне. Пришлось долго дергаться, прежде чем я с достоинством вытащил из него уставший конец. 
Когда мы вытирались, меня неожиданно посетила мысль всё-таки отдаться. Наверняка ведь больше не увидимся! Мы опять включили воду. Я кое-как довел Илюшкину письку до приемлемых параметров и с трудом нанизал себя на нее. Мальчик был на автопилоте, я же сочинял оправдание для Юрика. Я успел пролистать в памяти всю свою армейскую жизнь прежде, чем Илья закончил. 
Уставший, но довольный, я выбрался из душевой и увидел Юрку. Он сидел на том же месте, где час с лишним назад сидел я. Сделав вид, что ничего не произошло, я попросил Юрика особенно не беспокоиться — Бог велел делиться. И напомнил, что нуждаюсь в дозе пенициллина. Озлобленный сержант с такой силой и неприязнью вогнал в меня шприц, что я его назвал пидарасом. Присутствовавшие сопалатники не подозревали, насколько я был прав, и продолжали заниматься своими делами. 
На следующий день обнаружилось, что меня некому везти в госпиталь. Местные врачи понимали, что моя пневмония требовала куда более качественного лечения, чем могли предложить они. Позвонили моему командиру роты, дабы он выделил машину и сопровождающего. За мной пришел Антон. Посадив меня в „газик“, он сам сел за руль, и мы поехали в город. По дороге он продолжил свою давнюю тираду, возмущаясь моим стойким нежеланием служить. Даже выразил надежду на мою скорейшую кончину. Я стал прислушиваться к его речам, надеясь найти в них зацепку, с помощью которой мне удаться перевести разговор на любимую тему. Развратить этого кабана было бы верхом моей пидовско-армейской карьеры. Антон сам спросил, сколько у меня было женщин. Я ответил, что много, но всё же их было гораздо меньше, чем мужчин. Для полной ясности Антон задал давно ожидаемый от него вопрос, на который я достоинством ответил, что я педик. Старший сержант начал говорить о том, что с самого начала это подозревал, что только пидары могут так притворяться больными. В это время я заметил, что мы свернули с основной дороги на проселочную. Ясным и невинным взглядом я посмотрел в отражавшиеся в зеркале очи моего любимого старшего сержанта. Антон вскоре притормозил со словами: „Слушай, Катюха, а давай, я тебя трахну?“ Я молчал, думая, что этот разврат никогда не кончится. Антон приспустил штаны, оголив уже воспрянувший инструмент. Эта зараза чуть ли не в два раза превосходила алдисовскую, и я с дрожью в голосе сказал, что могу принять ее только в рот. Мы перебрались на заднее сиденье, после чего я остался один на один с красивым и очень толстым великаном. Рот мой расширился до предела, но так и не смог до конца обхватить это чудо природы. Со временем оно всё же добралось до глотки и извергло в ее недра огромное количество застоявшегося продукта. Антон поинтересовался, как дела, на что я показал большой палец. 
Перед тем, как тронуться в путь, мы несколько раз покурили, и всё это время Антошка обнимал меня и пару раз снизошел до поцелуев. И даже курить не запрещал. Мы прекрасно понимали, что видим друг друга в последний раз. Я не собирался быстро выздоравливать, а он через неделю уезжал домой. Уединившись в приемном покое, мы долго смотрели друг другу в глаза, после чего он резко встал, хлопнул меня по плечу и быстрым шагом направился к машине. Сев на стул, я не мог больше скрыть слез и зарыдал, как маленький. Было чувство, что я расстался с самым близким человеком. Хотелось выбежать и повиснуть у него на шее. Впившись руками в спинку стула, я проводил взглядом резко рванувший „газик“, который вскоре расстаял в лучах игривого майского солнца. 
 

7. Жизнь — как зэбра!

 
Свежий майский кислород, который усердно вырабатывали стоящие вокруг госпиталя сосны и ели, не мог исцелить мой душевный недуг. Пневмония постепенно отступала, благодаря нещадным дозам пенициллина, от которого задница превратилась в сито в первую же неделю лечения. От хандры же лекарства не было. Как ни старался я выискать какого-нибудь милого доктора среди этой бесконечной людской массы, всё было напрасно. Я начал выходить на улицу и описывать круги вдоль забора. Он был выше, чем в Минске, но осознание того, что ты всего лишь в метре от полной свободы, теплилось в душе и согревало пока еще воспаленные легкие. Было скучно. Здесь еще не забыли, что я самый больной, поэтому работать не заставляли. В отличие от Минска, не было яркого лидера среди „дедов“ типа Алика, поэтому работать приходилось всем, кроме меня. Роль надзирателей исправно исполняли медсестры — милые девочки со злыми, но постоянно зовущими в постель глазами. О малейшем ослушании со стороны пациентов немедленно узнавало госпитальное начальство, которое в поиске наказания не отличалось особым разнообразием: больной сразу выписывался независимо от характера заболевания — как я в первый свой приезд сюда. Был случай, когда выписали мальчика с тяжелой формой эпилепсии — за то, что он послал медсестру подальше. Мальчик этот через неделю погиб, ударившись во время припадка у себя в казарме. Госпитальные крысы остались ни при чем, так как догадались в сопроводительных документах написать, что парень выписывается без жалоб, практически здоровым. Дело списали на казарменную дедовщину. Виноватым оказалось армейское начальство. Командира части проводили на пенсию, нескольким офицерам объявили строгий выговор, командира взвода исключили из партии. Всё! А девятнадцатилетнего парня больше не было на свете. Жутко… 
Начальник госпиталя, подполковник, ходил, как ни в чём не бывало. Лишь второй случай смерти за неделю заставил его забегать, и то лишь потому, что на сей раз парень умер в госпитале. Его привезли с ангиной. Уже в первый день он пошел разгружать машины с кирпичом. Сколько я ни приезжал туда, там постоянно что-то строили — точно врачей Петр Первый, наш великий строитель, покусал. То основывали свинарник, то воздвигали коровник, то возводили еще что-нибудь, дабы наворовать стройматериалов. Машины с кирпичом не переводились, и на разгрузку ушел весь день. Было прохладно, изредка моросил теплый, но ужасно противный дождик. Ночью парень умер — задохнулся в нашей палате. Как потом выяснилось, никакой ангины не было. Врачи не могли, а может, не хотели проверить парня на дифтерию, случаи которой надо было обязательно вносить в отчетные документы. А от лишней работы здесь старались избавляться любым способом. Разбирательств хватило на три дня. Комиссия согласилась с мнением начальника госпиталя, что это была настолько тяжелая и необычная форма дифтерии, что медицина в любом случае оказалась бы бессильной. И парня списали в расход, как мою разорванную подушку. 
Через неделю все забыли об этом случае, тем более, что начальство приложило к этому особенные усилия. Очевидцев выписали без промедления. Оказывается, бывает в нашей армии такой феномен: когда все разом выздоравливают. Эпидемия наоборот. До сих пор удивляюсь, почему оставили меня. Наверно, подумали, что я вовсе разучился разговаривать. Ни с кем не общался, на вопросы врачей отвечал отрывисто. Или вообще молчал, потому что ненавидел их всех. Ошиблись, сволочи! 
Вскоре все вновь поступившие узнали об этой истории. Правда, она не произвела на них никакого впечатления. Это случилось не с ними. И им было до лампочки. Я был удивлен таким дофенизмом. Никто не смел возмутиться против рабского труда. Больные ребята работали на свинарнике, обслуживая тех, чьи рыла мало отличались от фейсов госпитального командования — на кухне, на строительстве новых зданий, прокладке дорожек внутри госпитального парка. В общем, делали работу, за которую платили деньги несуществующим рабочим. Думаю, не стоит говорить, в чьих карманах они оседали. Тяжело было наблюдать за всем этим. Я так и не мог примириться с жизнью армии, этого государства в государстве. Всё это мне так обрыдло, что я уже стал подумывать, как бы поскорее выписаться, но решил немного подождать, пока мои однополчане в Печах сдадут экзамены и разъедутся. По моим предположениям, казарма должна была опустеть дней через десять, поэтому надо было на это время кем-нибудь себя занять. Во время моционов я стал всё пристальней посматривать по сторонам. 
В один прекрасный день я уперся взглядом в стройного и красивого белокурого мальчика, который вскапывал землю, так и не зная, для чего. Я спросил его об этом, он посоветовал обратиться с этим вопросом к подполковнику. Разговорились. Звали его Алексеем, служил он третью неделю. Родом был из еврейского городка Бобруйска, находившегося, впрочем, в Белоруссии. Мне страшно понравилось сочетание его коротко остриженных светлых волос и голубых глаз с черными и густыми брежневскими бровями. Чувствовалась неистовая мужская сила. „Мужчина в доме“ нужен был мне сейчас до зарезу. Решение отдаться пришло само собой… Неожиданно… Спонтанно… 
По вечерам для работавших открывали душевую, которой на халяву часто пользовался и я. В этот день ее почему-то забыли открыть, и мне пришлось ждать близости с новым избранником еще сутки. Утром я пошел помогать ему вскапывать землю. Вся моя помощь заключалась лишь в моем присутствии и моральной поддержке. Пока Лёха занимался нужным для госпиталя делом, я травил анекдоты и рассказывал смешные истории. Незаметно пересел на своего любимого конька. Анекдоты про педиков были настолько старыми, что не произвели на него никакого впечатления. Я как бы кстати поведал часть своих минских приключений, но как бы не от первого лица. Лояльность моего молчаливого собеседника дала толчок для новых басен. Солнце постепенно удалялось на Запад. Я изъявил желание принять душ и попросил Лёху составить мне компанию. Мне кажется, именно тогда он всё понял. Только дурак мог по-другому оценить блеск моих глаз. 
После ужина, дождавшись, пока все подмоются, мы пришли в обшарпанную и окутанную туманом душевую. Туман не мог скрыть волнения, которое было написано на лице Лёхи открытым текстом. Я закрыл щеколду, но крепость двери оставляла желать лучшего. Проигнорировав сей факт, я шагнул в струю воды, в которой уже плескался Лёшка. Чувствуя приближение предстоящего развлечения, его инструмент приподнялся и являл собой прекрасный ключ к моему замку. Леха нежно взял меня за талию, погладил попку и поцеловал в ключицу. Я медленно опустился и оказался нос к носу с уже полностью взбодрившимся пенисом, который так и дышал силой. Упругий и непоседливый, казалось, он вот-вот вырвется изо рта. 
Насладившись, Лёшка попросил повернуться спиной. Вошел он нежно и только потом стал яростно метаться по закоулкам давно не хоженой пещеры. Громко постанывая, он исправно делал свое дело. Что ни говори, даже для „натурала“ это приятнее, чем перекладывать с места на место землю. Вскоре Лёха облегченно вздохнул и пустил в меня мощную струю. В это время дверь душевой с треском распахнулась, и нашим взорам предстала вытянувшаяся физиономия моего соседа по палате. Это был мерзкий неотесанный мужлан, призванный в армию из Казахстана — немец казахский. Если бы у глупости были крылья, он бы летал, как голубь. Надеялся он только на свои кулаки. Именно благодаря им он выжил у себя в части среди бывших заключенных. Не произнеся ни слова, досконально разглядев живое порно, он скрылся, унося за собой теплый воздух вперемешку с паром. 
Лёха испуганно посмотрел на меня с вопросом: что же будет теперь? А я не знал, что будет. Будет скандал, только неизвестно, до каких размеров он разрастется. Надежды на то, что глупый немец не расскажет об увиденном всему отделению, не было никакой. Алексей оделся и пошел в корпус. Мне же нужно было подумать. Я не видел никакой необходимости оправдываться и делать вид, что ничего не случилось. Рассчитывая взять всех своим обаянием, я пошел в палату, не забыв прихватить обломок железной трубы — так, на всякий случай. И всё же интересно, зачем он приходил? Может, сказать что хотел?.. 
Я страшно удивился, открыв дверь своей палаты. Комната, рассчитанная на восемь человек, вместила в себя все тридцать — не меньше. В центре на табуретке сидел Алексей и рассказывал о том, как я соблазнял его. Мое появление было встречено словами: „Заходи, пидар гнойный! Как тебе лучше — чтобы мы все сразу или по очереди?“ Этот осмелевший фашист изрыгнул такое предложение и направился ко мне, теребя пространство между ног, кое-чем, кстати, неплохо заполненное. Ни по очереди, ни всех сразу я не хотел. Все они были мне омерзительны. Я запустил в фашиста железкой, которая пришлась ему точно в лоб. Человек десять сорвались с места и бросились на меня, сбив с ног. На первый же удар по почкам я отреагировал истошным криком. Медсестра не замедлила прибежать. Мой левый бок был разбит в кровь. Увидев это, девочка наклонилась и спросила, что произошло. Я ответил, что ничего особенного, просто ребята решили меня изнасиловать, вдруг решив, что я гомосексуалист. Вытирая кровь со лба, немец невнятно поведал ей об увиденной сцене в душевой. Я вслух предположил, что мальчику часто снятся эротические сны. В ответ на мой оральный выпад трое попытались вновь приступить к избиению, но сестра милосердия грудью встала на мою защиту. Народ дал слово Алексею, который повторил рассказ немца, приукрасив его выдуманными подробностями. Подумать только, меня и двадцати минут не было, а уже столько сплетен! Сестра решила вызвать уже ушедшего начальника, после чего приказала всем разойтись по палатам, а меня увела с собой в кабинет шефа. Я удивляюсь, как могла эта хрупкая девчонка командовать тридцатью обезумевшими от ненависти и вожделения самцами. Наверно, ответ слишком прост: никому не хотелось выписываться раньше времени. 
Ждать начальника пришлось недолго. С неописуемой злостью он ворвался в свой кабинет и набросился на меня. И чего только я не выслушал за неполных пять минут — от угроз отправить за решетку до заверений в покровительстве! Я не стал опровергать общую версию, резонно обдумав сложившуюся ситуацию. Накануне весенней проверки ни один дурак не захочет выносить сор из избы. Поэтому я успокоился и начал огрызаться. Сказал, что мне было просто скучно. Не могу же я бороться со скукой при помощи тяжелых физических работ, запрещенных любыми уставами и клятвой Гиппократа. К тому же не во благо родного Отечества, а какого-то дяди вроде госпитального начальника. Да и нельзя мне работать, а то еще загнусь, как тот пацан с дифтерией. Тут я между прочим заметил, что уже отписал о всех бесчинствах своим влиятельным родственникам, и им наверняка будет интересно, а как же дело было дальше. Подполковник знал, что я москвич, и исключить такую возможность не мог. Но всё же начал угрожать статьей за мужеложство. Я справедливо возмутился: как же так — трахали-то меня! И, решив отомстить Алексею, добавил, что под угрозой зарезать с его стороны. У Алексея в тумбочке лежал приличных размеров тесак — я сослался и на это. Подполковник не стал искушать судьбу. Выгнал меня с предостережением больше на глаза не попадаться и взяв с меня слово особо не трепаться. 
Меня перевели в соседнее отделение — отделение хирургии. Положили в отдельную офицерскую палату рядом с медицинским постом. Не менее мужественная девочка, чем терапевтическая, готова была в любую минуту встать на мою защиту. Или лечь костьми. Кстати, там было, чем защищать — даже мой дилетантский пидовский взгляд отметил пышные груди и широкую задницу блюстительницы порядка. И сестры милосердия по совместительству. Постепенно я отходил от вечерних приключений и не переставал хвалить себя за сообразительность. Кушать мне приносили прямо в палату, туалет, на счастье, тоже был при мне. Начал читать какую-то прессу про перестройку. Я радовался, как дитя, от происходящих в стране позитивных перемен. (Не знаю, были ли эти перемены на самом деле, но газеты об этом писали). От пышногрудой сестры, которая была в курсе всех катаклизмов соседнего отделения, я узнал, что Алексея увезли в комендатуру. В вину ему вменялось ношение и хранение холодного оружия. Отделался десятью сутками гауптвахты. Как всегда, почти все свидетели в срочном порядке были выписаны. 
Уже через три дня контингент отделения терапии изменился процентов на девяносто пять: на самом носу была проверочная инспекция. Я уже без страха мог входить в родное отделение. Правда, доходил только до поста медсестры, которая оберегала своих пациентов от посягательств на их нравственность и девственность. Через пару дней подполковник вызвал меня и сказал, что курс моего лечения закончился, и что я снова могу приступить к исполнению своего священного долга. Тот же самый „газик“, который объединил меня с Антоном, увозил меня из госпиталя, в который, в отличие от минского, я даже и не думал возвращаться. 
День моего возвращения был памятным для всей нашей роты. Ребята — кто успешно, а кто не очень — сдали выпускные экзамены и получали в этот день заработанные потом и кровью сержантские лычки. Радостные лица моих сослуживцев перекосились, когда я предстал перед ними живым и невредимым. Какая-то сволочь, приехавшая из госпиталя, поведала грязную историю, придумав про меня сверх правды массу мерзостей — типа того, что я отсасывал чуть ли не у всей палаты. Кто знает, может, этой сволочью был Юрка. В мой адрес вместо ласкового „Катя“ понеслось множество ругательств, самым сладким из которых было „Петя гамбургский“, а самыми грубыми и обидными — все остальные. Мне же было всё до фени. Ну и что, что „петух“? Кто ж вам, дурашки, может доставить столько радости, если не презираемый вами „петух“? Достучаться до их люмпеновского сознания было невозможно, да и не нужно. Я старался молчать и почитывать понравившуюся литературу про перестройку. Пару раз я столкнулся с Рейно, который смотрел на меня с такой ненавистью, что я поневоле корил себя за то, что трахался с этим ублюдком. Алдис тоже старался делать вид, что я ему противен. Но его взгляд источал и испуг. Минетиком-то он всё-таки побаловался и наверняка боялся за мой язык. Я же не стал уподобляться всем им. На Алдиса я особого зла не держал. Зараза, останься мы с ним один на один, он бы не преминул снова воспользоваться моими услугами! А так он не мог не поддержать мнения толпы. Антон уже уехал домой, и единственным близким человеком оставался Вадим. Его не было видно, но спрашивать о нем я не стал — этим мог навлечь на него подозрения. Явно симпатизирующий мне лейтенант думал над тем, как оградить меня от общей злобы, а себя от нового смертельного случая во взводе. Распределение новоиспеченных сержантов завершалось назавтра, так что казарма уже готовилась на недолгое время отдохнуть от непрестанного галдежа. Надо отдать должное лейтананту — придумал. Он пристроил меня на пару дней в парк машин оформлять учебное помещение. Жаль, должное я ему отдать не успел. А хотелось… 
Собрав все свои шмотки, я двинулся к месту нашей интимной встречи с прибалтами, мысленно попрощавшись со всей оравой и очень сожалея о том, что не успел проститься с Вадимом. 
Я уверен в справедливости мнения тех, кто утверждает, что наша жизнь полосатая, и что за темной полосой обязательно наступает светлая. Но я не думал, что это произойдет так скоро. Отперев дверь домика, в котором находилось учебное помещение и где мне предстояло пересидеть пару дней, я нашел там спящего Вадима. Забыв закрыть дверь, я бросился к нему. Приученный просыпаться от малейшего шороха, он уже протирал глаза и недоуменно вопрошал, откуда я взялся. Ничего не ответив, я принялся целовать своего парня, который отвечал мне тем же. Было уже темно. Помня о недавнем проколе, я плотнее закрыл дверь и принялся медленно раздевать Вадика. Он сказал, что очень испугался за меня, услышав об истории в госпитале, и что он очень рад снова меня видеть. 
Это только раззадорило меня. Окончательно сняв с него одежду, я обнажился сам и повалил его на сдвинутые столы, покрытые старыми и изъеденными кем-то шинелями. Что это была за ночь! Постоянно меняя позы и роли, мы то и дело сливались в единое целое. Темпераменту Вадика мог позавидовать любой. Под утро, теребя обессиленные концы, мы рассказывали друг другу о том времени, когда были в вынужденной разлуке. Наши рассказы постоянно прерывались долгими и страстными поцелуями — и так бесконечно. Казалось, что этому действительно не будет конца. Мы вновь обрели друг друга и были по-настоящему счастливы. Уже при дневном свете я увидел, что Вадик еще что-то может. С радостью я скинул с себя штаны и сел на своего парня. „Последний бой — он трудный самый!“ Пытаясь выжать из любимого последние соки, я придумывал всё новые и новые извращенные способы. Вадик дивился моей изобретательности, но кончать упорно не хотел. Лишь когда я потерял на это всякую надежду, малыш разразился благодарностью. 
Уставший и довольный, я слез с довольного и уставшего Вадима и вспомнил, что пришел сюда работать. Мой любимый ремонтировал здесь мебель. Мы принялись наверстывать упущенное, подозревая, что скоро нагрянет лейтенант смотреть на сделанное нами ночью. Демонстрация изнеможденных концов вряд ли бы его восхитила, так что работали мы усердно и вдохновенно. 
Лейтенант на самом деле вскоре пришел, но лишь для того, чтобы вызвать меня к себе. Сделать это по телефону он не смог, так как в ночном трудовом порыве мы сбили трубку с телефонного аппарата. Страшно подумать, что, не будь этого пустяка, волшебная ночь могла бы не состояться! Лейтенант сообщил мне, что за мной приехал дядька из новой моей части. Заверив меня в том, что выбрал для меня хорошее место дальнейшей службы, он попросил быстро следовать за ним. С Вадиком мы прощались на расстоянии. Делая вид, что доделываю плакат, я писал записку человеку, стоявшему от меня в нескольких шагах: „Мы встретимся в Москве“. Лейтенант стоял рядом и смотрел, как я собираюсь. Вадик притворился работающим, а сам тоже торопливо выводил что-то на клочке бумаги. Он торопливо сунул мне в ладонь заветный клочок. Свой я оставил на столе. 
Удаляясь от домика, я слышал отрывистые стуки молотка, наверняка бившего по стенам — просто так. Ярко светило солнце, я шел вровень с лейтенантом. В последний раз я глянул на оставшиеся позади кусты или маленькие деревья, в гуще которых я разглядывал Кассиопею. Лейтенант думал о своей жене и детках. Он торопился проводить меня и пойти домой. Его ночное дежурство кончилось давно. Встреча с женой была у него впереди. У меня же всё осталось сзади. Каждый был счастлив по-своему… 
Клочок бумаги я развернул по дороге. На нем было написано примерно то же, что и на моем. Мы встретимся! Мы обязательно встретимся… 
 

8. Олег

 
Человек, приехавший за мной, оказался старшим лейтенантом Красновым, довольно милым и обходительным дядькой. Помимо меня, он прихватил из Печей Вовика, младшего сержанта. Спросил меня, почему я без лычек. Я ответил, что видно, не судьба. По дороге на станцию наш свежий шеф рассказывал о новом для нас месте службы, расписывал все его прелести, обещая, что мы будем там кататься, как сыр в масле, и что вообще нам страшно повезло. Я про себя решил кататься в вазелине, на худой конец. Бедные люди в новой части! Они еще не знают, насколько им повезло со мной. 
Ехать нам пришлось через Минск, так полюбившийся мне чудный город. Приехав в столицу Советской Белоруссии, мы взяли билеты на ночной поезд. До его отправления оставалось часов десять, и Краснов, имевший квартиру и родителей в Минске, решил поехать к себе в гости. Нас он с собой не позвал. Выбрав для нас красивое местечко на берегу искусственного водоема, он удалился, обещав вернуться часов через шесть и оставив свой телефон — так, на всякий случай. Мы с сержантом развалились на берегу и загорали, благо солнце было еще высоко. 
Вовик не вызывал у меня никакого влечения, поэтому я решил всецело отдаться Солнцу. Пролежав пару часов, мы проголодались. Достав скромные запасы, состоявшие из разных законсервированных каш с мясом, принялись за их поглощение. Это занятие прервал симпатичный паренек, который подошел к нам и попросил закурить. Даже если бы у меня была последняя сигарета, я бы и ее отдал этому лапочке. Он присел к нам и начал участливо расспрашивать о нашей, на его взгляд, нелегкой жизни. Вскоре он предложил скинуться на пару бутылок водки. Денег у нас не было, поэтому мое жгучее желание выпить с мальчиком на брудершафт рисковало остаться неисполненным. Явно не получив удовлетворения, мальчик убрался восвояси. Аппетит у меня пропал окончательно и бесповоротно. Уж больно хотелось хлопца! И он появился снова, но уже со свитой. Его окружение, состоявшее из трех мужиков жутко натурального вида, мне сразу не понравилось. От мальчика снова последовало предложение выпить, от нас — всё тот же вежливый отказ. Двое мужиков подсели ко мне и начали говорить о том, какие мы гады и сволочи, так как служим в поганой Красной Армии. Я им в душе не возражал. Разве что сволочью себя не считал. Я был просто дурачком, не сумевшим вовремя откосить. Произнеся гневную тираду, один мужик захотел сорвать с меня погоны. Их я тоже не любил, но что-то заставило меня воспрепятствовать этому. От второго я тут же получил удар ногой в лицо. 
Единственное, что я запомнил — это то, что я схватил початую банку с кашей и залепил ею понравившемуся мне мальчику прямо в ухо. Дальше наступила легкая летаргия. Первой мыслью после того, как я очнулся, было желание как-то воспользоваться этим недоразумением. Вовик, который сразу смылся, уже сидел рядом. Народ, который поначалу купался, как ветром сдуло. Все посмывались, заразы! Хоть бы один догадался вступиться за бедных защитников Родины, которые не могли защитить себя! 
Мы позвонили Краснову. Тот мигом примчался. Увидев расцветавшие разноцветные фонари на моей физиономии и разбитый нос, он понял, что неприятностей от начальства ему не избежать. Я сказал, что никуда дальше не пойду: у меня сотрясение мозга и еще что-то — сейчас уже не помню, что тогда выдумал. Намек на то, что мне нужно в госпиталь, Краснов понял прекрасно. Уже через полчаса меня оформляли в приемном покое. Оказалось, что дядьки настолько не любили Красную Армию, что действительно сломали нос. Правда, слегка, но для госпиталя большего было и не нужно. 
Определили меня в отделение, где как бы лечили носы, уши и горла. Несколько дней я не высовывал своего сломанного носа из палаты, предпочитая лежать на кровати и набираться сил. Но вскоре я почувствовал острую необходимость трахаться, и это заставило меня выйти на промысел. Быстро вспомнив маршрут, по которому мы с Аликом совершали моционы, я стал накручивать круг за кругом, стараясь узреть что-нибудь подходящее. Ничего хорошего не попадалось, и я пошел в гости в родное кардиологическое отделение. Нашел там кучу знакомых. Они, выслушав рассказ об агрессии народа против армии, пожалели меня и искренне возмутились нравами нынешней молодежи. Моральная поддержка мне тоже была необходима, и из кардиологии я уходил в хорошем настроении. 
То, что я искал, оказалось под самым носом — даже ходить никуда не надо было. В соседней палате лежал прелестный мальчишка. Блондин. Вообще, как нетрудно догадаться, страсть к блондинам была моей хронической болезнью. В его палате стояли шахматы. Я и зашел, дабы попросить их на вечер. Ему явно было не до шахмат. Просто они всегда там стояли. Накануне мальчику сделали операцию на горле — гланды вырезали. Благо, он уже разговаривал, и я узнал, что его зовут Борькой. Милый какой… Стройный. С красивым телом и широкими плечами — почти мужчина. Я не рассчитывал привлечь его своими внешними данными. Перевязанный шнобель у кого хошь отобьет всякое желание вступать с его обладателем в половой контакт. Я предпринял попытку найти общие интересы, и мне довольно быстро удалось это сделать. Боря болел за футбольный „Спартак“. Вот как раз на почве фанатизма к суперклубу я и решил его развратить. Мои только что выдуманные рассказы про футболистов и их личную жизнь произвели на провинциала огромное впечатление. Я с удивлением для себя отметил, что, оказывается, лично знаю всех игроков, и к тому же часто обедал с ними в ресторанах. Не понимаю, каким наивным надо быть, чтобы всерьез воспринять этот бред! Дальше — больше. 
Убедившись, что я целиком и полностью владею Борькиным вниманием, я сел на своего коня. Без тени пиздежа в глазах я утверждал, что почти все игроки его любимой команды — гомосеки. Боря удивился, и в его глазах я впервые прочел недоверие ко мне. Пришлось рассказывать еще несколько свежевыдуманных басен о том, как я был свидетелем, а иногда, черт возьми, и участником актов мужеложства с участием футбольных звезд. После того, как я убедился, что лапша плотно сидит на его ушах, смело спросил: смог бы он отдаться кому-нибудь из своих кумиров? Печать удивления не коснулась моего собеседника, и он не сказал „нет“. 
После ужина и переклички я пришел в его темную палату. Борис лежал, видимо, переваривая только что съеденную манную кашу и мою обеденную лапшу. Я сел на краешек кровати, провел рукой по его волосам и сказал, что я его хочу. Борька притворился спящим, желая хоть таким образом оставить свою совесть чистой. Я осторожно, чтобы не помешать как бы спящему, приподнял одеяло и засунул в образовавшееся пространство голову. Его агрегат, достаточно сносных размеров, оказался наготове. Тихонечко я погрузил так страстно желаемую конфетку в рот и стал делать то, что делает любой ребенок, когда ему дают леденец на палочке. 
Ужасно неудобно было работать. Через повязку вокруг носа воздух не проходил, а ловить кислород ртом не представлялось никакой возможности. Вскоре мне это надоело. Скинув с себя штаны, я взгромоздился на Борьку. Приподняв его голову, вогнал ему по самые гланды. Вернее, дальше, так как гланды вырезали. Малыш аж взвыл от боли! Освободив рот, обрушил на меня поток ругательств. После приказал становиться раком. Его приказ был с радостью исполнен, и я снова почувствовал инородное тело в конечном пункте переваривания пищи. То ли от злости за причиненную боль, то ли от сильного желания, он кончил моментально, после чего завалился на кровать — устал. А вот до этого мне не было никакого дела. Я перевернул его на живот, и мой корабль оказался в территориальных водах чужого государства. Плавал он там тоже не очень долго, но мне настолько понравилась лояльность пограничников, что я еще два раза нарушил международную конвенцию. Уставший и полностью удовлетворенный, я побрел в свою соседнюю палату, имея жгучее желание хоть немного соснуть — в смысле, поспать. 
Утром я почувствовал, что выздоравливаю. Вернее, мне дали возможность это почувствовать. Так же, как и в кардиологии, в ЛОР-отделении был свой старшина, который по утрам передавал приказы начальника отделения непосредственно будущим исполнителям. Вакханалий с избиениями я вроде бы не отметил. Здесь всё делалось на доверии. Ребята работали, так как ехать в часть раньше срока не хотелось. И здесь, как везде! Работа была тяжелая. Я пока не мог найти другой возможности зацепиться по другим болезням, поэтому и мне пришлось вкалывать. С перевязанным носом я трудился на благо ЛОР-отделения, перетаскивая кирпичи. 
Это было самым легким из всех видов работ. Моим напарникам было очень смешно, когда перед ними постоянно мелькал я в страшной повязке, облегающей нос. Но самое интересное заключалось в том, что мы работали бок о бок с арестованными гауптвахты. В этот день с самого утра у меня были предчувствия, что я увижу кого-то из знакомых. Я чуть не уронил на ноги кирпич, когда увидел Олега. Его я хорошо помнил по московским тусовкам, где он всегда был душой компании. Нам не довелось поспать вместе. Он был замужем несколько лет и никогда „не ставил рога“ мужу. Армия сильно изменила его. Смиренный затравленный взгляд, кривая улыбка при виде меня… И узнал не сразу. Арестантов неусыпно охраняли качки с автоматами, и возможности уединиться, чтобы обменяться армейскими победами, не представлялось. Наконец, автоматчики объявили перекур, и я присел рядом с ним. 
Похвастаться своими победами мне не пришлось. Говорил только он. На гауптвахту он попал после истории, аналогичной моей. Его соседи по палате, видя, как Олег занимается любовью сразу с двумя мальчиками, тоже захотели попробовать. Олег им отказал, после чего и был прилюдно уличен в мужеложстве. Как и я, он остался один против стаи волков. Бывшие любовники рассказали, что это он их совратил, и отделались только двумя сутками тяжелых работ. Олега отправили на десять суток на гауптвахту. Это были только пятые сутки, но Олег уже многое успел повидать. Слух о том, что приедет пидар, намного опередил его. Когда он вошел в камеру, всё преступное население было наготове. Олег недоумевал от того, что ему уделили столько драгоценного внимания. Камеру трудно было назвать просторной. Даже если призвать на помощь всё воображение, невозможно представить, как размещались девять человек в комнатке величиной с кабину грузового лифта. 
Был вечер, уставшая после тяжелых работ публика валилась с ног друг на друга. Постепенно еще не спящие товарищи по несчастью стали наводить справки о его сексуальной ориентации. Врать не было смысла, к тому же Олег, будучи крепким парнем, не боялся уставших сокамерников, справиться с которыми было в его силах. Примерно через час после отбоя дверь отворилась, и в проеме показалась рожа охранника. Охрана гауптвахты лежала на мощных плечах воинов-десантников, почти все из которых недавно вернулись из Афганистана. Рожа назвала фамилию Олега и ненавязчиво приказала следовать за собой. Поднимаясь с пола, Олег примерно представлял, зачем его вызывают. Однако предположить, что в комнате охраны будет девять человек, он не мог. Как ему показалось, „афганцы“ не располагали большим количеством времени (офицер отлучился на пару часов). Действительно, они не стали размениваться на расспросы. Двое, стоявшие позади Олега, одновременно ударили его по почкам с двух сторон, отчего тот, как подкошенный, рухнул на пол. Били профессионально, сразу находя болевые точки и не оставляя видимых следов. В этот момент самый крутой мазохист не позавидовал бы Олегу. Два раза он терял сознание, и дважды его быстро возвращали в суровую реальность. Раззадоренные столь хорошей тренировкой, отдышавшись и приведя новоявленного „душмана“ в сознание, бравые хлопцы решили развлечься по-другому. Раздев Олега догола и привязав к батарее, они поочередно начали его насиловать. 
Кричать не было никакой возможности. Сначала лицо просто зажимали ладонями, а потом вставили в рот обломок чайной ложки, тем самым подготовив еще одно место для удовлетворения сексуального голода. Ни один из них не побрезговал разрядиться в пидараса. Но даже силы девяти человек небезысходны. Через какой-то промежуток времени Олег наконец мог вздохнуть свободно. Рот и зад превратились в два огромных сгустка крови. Вид всего этого заставил вновь пришедших двух „афганцев“ ненадолго отвернуться. Но это не помешало им чуть позже показать, на что способны они. Счастье, что эти не били. Раза три они менялись местами, насилуя Олега, пока, наконец, под общий хохот не опустились на лежанку. Олега отвязали, отвели к умывальнику… 
Тут последний перекур закончился, и Олег вместе с другими каторжниками стал собираться в обратную дорогу. Глаза его были полны ужаса и отчаяния. Наверно, так было почти каждую ночь. Я лишь успел сказать: „Храни тебя Бог!“ Он заплакал. Раздался страшный крик старшины, возвещавший о том, что неплохо было бы всем сесть в машину. Олег бросил на меня прощальный взгляд. Не знаю, почему, но я почувствовал, что это наша последняя встреча. Я остался сидеть на самодельной лавочке. Проходивший мимо последний из охранников попросил закурить. Я послал его, он что-то вякнул в ответ, удаляясь. Я запустил в него кирпичом, после чего, боясь ответной автоматной очереди, пустился наутек. Судя по тому, что я остался цел, я в него не попал, о чём до сих пор сожалею. 
Борька ждал меня у входа в отделение. Кто-то из родственников принес ему всякие сладости, и он решил отдать их мне. Вовсе не потому, что был готов поделиться конфетами с любимым — просто горло у него еще болело. За угощение я поблагодарил, но трахаться отказался. Мне не хотелось ничего — ровным счетом. Отстранив Борьку от входа в палату, я разделся, забрался под одеяло и ушел в себя. 
Я опять столкнулся с жестокостью. Но уже не по отношению к себе. Это было совсем другое чувство. Тяжело как-то всё это было понять. Неужели они всему этому научились в Афгане? Или это было до Афгана? Или после? Ну не может же просто так собраться в одном месте столько извергов?! Конечно, стадное чувство… Конечно, „зло порождает зло“. Если издевались над тобой, ты просто не имеешь права не издеваться над другими. Это их психология? Стиль жизни? Что же будет дальше, когда они вырвутся на свободу? Так же стадом пойдут месить всех, кто чувствует мир по-другому? Может, и мне нужен был Афганистан, чтобы понять мне непонятное? Сомневаюсь, что я вернулся бы оттуда со здоровой психикой — если бы вообще вернулся. Они просто раненые. В голову. Или в сердце. Нет — в душу. Они раненые, и их надо лечить. Только не в госпитале. Ага, здесь, пожалуй, вылечат… Потаскаешь кирпичи, и весь остаток жизни не захочешь видеть белые халаты. И всё-таки… Кто-то должен их лечить. Может, время? Да, скорее всего. Оно стирает в памяти города и цивилизации, не говоря уж об армейских прекрасных буднях. Для чего они надругались так над Олегом? Чтобы унизить человека? Чтобы разрядиться, сняв с себя стресс от общения с арестантами и друг с другом? Да, скорее, второе. Боже мой, что с ним теперь будет?! Останется ли он в живых? Сейчас ночь. Спит ли он, или над ним опять надругается другая смена караула? Я не могу представить, что бы я делал на его месте. Скорее всего, скалился бы и делал вид, что тащусь от групповухи — назло сволочам. Да, но тогда у меня совсем не было бы шансов выжить. Родным сообщат, что больное сердце не выдержало — и всё. До чего же тупая вещь — армия! Тупая и жестокая. Поневоле вспомнишь Дарвина с его борьбой за выживание. Ну ладно там инфузории туфельки — их до фига и больше, и им нужно сжирать друг друга, чтобы тесно не было. Но они же безмозглые! А тут вполне человеческие мозги. Да и в казарме хватит места всем, под Солнцем и Луной — тоже. Эволюция продолжается — здесь Дарвин прав. Но человек остается животным. Хочу домой! Не могу! Скорее домой! Забыть всё к черту! Есть же предел у психики! Могу сорваться и пойти на поводу у безмозглых вояк. Стать такими же, как они. Замаскируюсь под идиота. Так ведь легче. Спокойнее. Безопаснее. Ни один кретин не догадается, что я не такой, как они. А что, если все так поступят? Мир перевернется. Это государство в государстве захлебнется в крови — своей собственной. Нет! Ни фига! Я здесь для другого. Не могу творить добро, но и зла никому причинять не буду. Я сильнее их, хоть худой и кашляю. Их век сочтен. И я его укорочу… 
За мыслями, плавно переросшими в бред, меня и застало утро. Успокоив себя, я решил немного вздремнуть, вспомнив про кирпичи, которые за ночь явно по мне истосковались. А Олежку я хочу больше, чем Борьку… Черт, нашел, о чём думать! Каззёл, мне бы только трахнуться! Каззёл еще раз! На этом и уснул. 
Противный голос медсестры и холодный градусник вернули меня в мрачную действительность. Борька нервно прохаживался мимо моей палаты. Вот зараза — горло болит, а туда же! А я тебя больше не хочу. Прости, милый, так уж получилось. Лучше кирпичики таскать. Да и теплилась надежда на повторную встречу с Олежкой. Просто хотелось быть рядом с ним, поддержать. Ему-то во сто крат тяжелее, чем мне. Но его в этот день не было. И на следующий. И послезавтра. 
Его уже не было никогда. Дня через четыре по отделению прошел слух, что в местный морг привезли пидара, который сам себя зарезал. Хотел, наверно, у кого-нибудь пососать, да на кой черт он кому нужен… Каким образом он нашел холодное оружие на гауптвахте, никто не знал. Свинья везде грязь найдет. Пидар тоже. 
Да, это был он, Олег. Я узнал его по описанию парня, который „помогал его разгружать“. Это был конец. Я не помню, что я делал. Помно только, как заломили руки, и голос дежурного врача: „Что, служить надоело? К мамке захотелось?“ 
…Туман. Открываю глаза и ничего не вижу. Только туман. Я иду по тоненькой ниточке, не видя ее. Шаг влево — и я полечу в пропасть. Шаг вправо — аналогично. Я нащупываю ниточку пальцами ног и, едва удерживая равновесие, медленно иду дальше. Миллиметр за миллиметром. Подо мной не вода — раскаленная лава. Или смола. Да, точно — смола. Гадкая, склизкая, противная… Постепенно я начинаю понимать, что упасть легче, чем дойти до конца. Шаг в сторону — и не надо больше страдать. Малюсенькое движение в сторону… Сколько еще идти? Метр? Два? Сто? Тысячу? А тут только малюсенький шажок в сторону… Ветра нет. Или он есть? Да, ветер сильный. Я начинаю раскачиваться. Порывы ветра всё мощнее. И зачем я иду вперед? И кому это нужно? Никому. А ветру нужно, чтобы я не дошел. Он должен сделать всё, чтобы я упал. И он становится сильнее. Бьет порывами, хлещет прямо в лицо, рвется в уши, обдувает затылок, налетает с разных сторон. Впереди — туман. Сзади тоже. Но ведь за мной было что-то? Откуда-то ведь я иду?! Ведь когда-то я стоял на земле? Твердо стоял. А теперь — тонкая нить, связывающая меня и… А может, я не сварюсь заживо, когда упаду? Вот возьму и поплыву по кипящей смоле. Нет, даже если до чего-то доплыву, смолу с себя я никогда не смою. Значит, надо дойти — ведь когда-нибудь должен быть конец?! Ведь нет ничего бесконечного? И эта нить кончится, и я ступлю на твердь. Ведь что-то держит нить с того конца? Не туман же держит ее… Но пока я даже этого не знаю. Впереди лишь туман… 
Очнулся я в своей кровати под капельницей. Заботливый доктор переусердствовал со снотворным, и я проспал почти двое суток. Он объяснил мою истерику недавним сотрясением мозга. Борька за это время приходил несчетное количество раз. Вот и сейчас он передо мной. Никого больше. Он целует меня в губы. В его глазах я вижу только похоть. Неужели и он — животное? Тогда кто же я? Господи, ну когда же всё это кончится?! 
Я прогоняю его. Навсегда. Если он не дурак, то больше не придет. Капельницу снимают. Руку жжет очень сильно. Всё тело горит. Слабость в ногах неимоверная. Еле-еле поднимаюсь. Держась за стену, иду в туалет. Затягиваюсь сигаретой, невзирая на строгий приказ начальника отделения не курить в туалете. Черт с ними, пусть выписывают. Я хочу боли. Я хочу, чтобы мне было очень больно. Стряхиваю пепел и начинаю тушить сигарету об руку. Мне больно. Мне хорошо от боли. Сигарета гаснет. Я прикуриваю снова. И опять пытаюсь погасить ее о руку. Удается. Медленно сползаю по стене и ухожу в туман… 
Оказывается, я еще не умер. Больше того, мой мозг работает хорошо. Я всё помню, хотя надо это поскорее забыть. Ко мне приходит военный прокурор. Грозит возбудить дело за членовредительство. Я ржу, как идиот, и показываю больную руку, убеждая дядю, что это вовсе не член. Тот мне еще пригодится — зачем же мне ему вредить? Я подписываю бумагу, гласящую о том, что мне вынесено прокурорское предупреждение. Если я опять займусь членовредительством, меня посадят. Ну сколько раз можно говорить одно и то же?! Дядя уходит. Наверно, за дверью крутит пальцем у виска. Ну и пусть. Сам дурак! 
Через три дня за мной приехал прапорщик из моей новой части. Пухлый такой прапорщик. Я уже приходил в себя. Отметил, что в моем новом месте службы должны неплохо кормить, раз он такой упитанный. Ему отдали все мои документы, так ничего и не сказав о моих выкрутасах и не отразив это в бумагах. А может, просто забыли — торопились от меня поскорее избавиться. Я и не возражал. Хотелось поскорее смыться отсюда и больше никогда здесь не появляться. Прапорщик даже попросил меня идти помедленнее. Но ноги несли меня. Скорее за ворота! Куда угодно, только не сюда, хоть в жопу к этому толстяку. А он, кстати, совсем не дураком оказался. Смекнул, что нельзя меня оставлять без присмотра. Хотя нет — это ему начальство подсказало. Сам бы он до этого не додумался. 
Опять до поезда была куча времени. Мы бродили по минским магазинам. Разумеется, он нагрузился продуктами. Вот чему я не удивился — так этому. Предложил мне понести сумку, на что я ответил отказом и пригрозил умереть под тяжестью ноши. Он чертыхнулся, навешал сумки на все свои конечности, и мы отправились на вокзал. 
Поезд напоминал черную порнуху на колесах. Вагон, естественно, общий. Народу — полно. Едва успел занять полку, предназначенную для багажа. Пыли там было больше, чем жира у моего конвоира. Пару раз чихнув, я устроился поудобнее. Рано утром надо было вставать. Неужели с завтрашнего дня я непосредственно буду служить Родине? Не хотелось верить в эту бравую чушь. Уж я-то найду возможность уклониться от исполнения священного долга. Кому я должен — всем прощаю. Так говорила моя бабушка. 
А с Борькой я всё же попрощался, когда ходил на склад за своей формой. Он догнал меня и попросил уделить ему пару минут. Он действительно влюбился в меня. Спрашивал, что случилось, что он сделал не так. Пришлось сказать, что я тихий шизофреник, и это был один из приступов. На самом деле он мог быть моим только на одну ночь. Одноразовый, как презерватив. Своим признанием я сделал ему больно. Но я не мог поступить по-другому. Он обиделся. Ушел с ожесточенным сердцем. Прости меня, Борька! Если бы ты всё знал, надеюсь, понял бы. Ты хороший, но мы с тобой слишком разные. Как синус с косинусом, хотя оба тригонометрические. У тебя еще будет любовь — к девушке, женщине. Ты не педик, ты просто дурачок. Похотливый дурачок. И не моя вина в том, что ЛОРовские медсестры не отдаются. Надеюсь, ты на меня не в обиде. 
„Ку-ку, подъем! — прокуковал толстяк. — Одевайся быстрее, мы проспали. Сейчас выходим“. 
А я и не раздевался. 
 

9. Химиотерапия

 
Мои изящные ножки в уродливых сапогах впервые шагнули на землю Гродненской области. Вернее, сначала они ступили на платформу города Волковыска, что, впрочем, монопенисуально. Было еще темно, лишь по очертаниям домов я понял, что городок маленький. Хороший такой, спокойный. Даже странно было, что здесь тоже может быть армия. Хотя в пять утра и Москва бывает спокойной. Мы пошли вдоль железной дороги. Красиво всё-таки! Впереди огоньки. Красные в основном. И синие. Это для поездов. Хоть бы один для меня — голубой! Хотя я и не думал об этом. Куда больше меня занимало обустройство на новом месте. Надо бы поскорее убедить командира в том, что я, мягко говоря, не совсем здоров. Чтобы он с самого моего появления не испытывал никаких иллюзий. А то ведь еще и работать заставит. Толстяк, как когда-то Краснов, расписывал прелести нового места службы. Солдат и сержантов там было только двенадцать, да и то вместе со мной. Плюс двадцать с лишним офицеров и прапорщиков. И еще двенадцать тыщ солдат запаса. Но они в запасе — значит, их не имеет место быть. Как бронепоезд на запасном пути. И всё это — дорожно-комендантская бригада. Так, я уже не связист. Вот это новость! Но мне всё равно. Я здесь долго не задержусь. Госпиталь по мне плачет. Горючими слезами! Только не минский. Я спросил у борова, как у них насчет медицинского обслуживания — госпиталь, например, есть ли поблизости? Есть, родимый, как же ему не быть, раз меня сюда привезли. Хочу! Скоро буду. Не скучай, дорогой. 
От этих мыслей мне стало совсем тепло на душе. Я даже не сразу заметил, что мы уже входим в калитку, открывшую для меня вид на мое новое место жительства. От вокзала — минут пять ходьбы. Ага, можно будет поживиться в вокзальном буфете. Я ж без сладкого не могу защищать Отчизну. Я ж без сладкого, как этот толстяк без того, что он вчера накупил. И какой же из него защитник? Упасть со смеху можно! Защитничек… Впрочем, и я не лучше. Зато без живота. 
Территория части оказалась компактной и ухоженной. Мило всё так. Даже в сумраке видно, что здесь можно неплохо отдыхать. Ну, и служить заодно. Мы пошли по направлению к двухэтажному штабу. Толстяк постучал в запертую дверь, и вскоре из нее показалась заспанная харя дежурного по части, старшего прапорщика. Осмотрев меня с сапог до фуражки, дежурный торжественно объявил, что он и есть мой непосредственный командир. Не-ет, лейтенант в „учебке“ был намного лучше — интеллигентней хотя бы. А от этого мужлана со стойким запахом перегара можно было ожидать любой мерзкой выходки. Он стал участливо интересоваться моим самочувствием: зажил ли нос?.. И всё в этом духе. Я поблагодарил его за оказанное внимание и ответил, что нос его молитвами зажил, а вот других болезней — хоть отбавляй. „Ничего, вылечу. Через месяц забудешь все свои болячки. Я из тебя сделаю человека“. Ты б лучше из себя сделал! Хам. Скотина. Я молчал, считая ниже своего достоинства вступать с ним в прения. Собака лает — ветер носит. Взбесившись от моего молчания, он аж закричал. Это он так выразил желание взглянуть на мои сопроводительные документы. Испугавшись, что он еще и драться с больным полезет, я отдал их без единого слова. Нет, по-моему, вырвалось что-то вроде „плииз“. „Ну, иди, поспи часок-другой. Утром разберемся“. А документы у себя оставил. Как раз до подъема осилит. Там есть, что читать. Про одно только сердце — на час чтива. А будет хамить — еще что-нибудь заболит. 
Из туалета вышел помощник дежурного по части — миленький такой сержантик. (Интересно: минут пятнадцать мы говорили с моим свежесделанным шефом, а он всё в туалете сидел. И что делал, спрашивается?). Он предложил проводить меня до моей кровати. Я подивился его любезности. Такой контраст между дежурным и его помощником! Может, еще и в кроватку со мной ляжет? Я обеими руками „за“. Наверно, он всё-таки против. Пока… 
Спальное помещение располагалось здесь же, в штабе, так что идти пришлось шагов десять. В комнате было всего шесть кроватей. Одна из них давно была в нервном ожидании еще неведомого ей тела. Аж заскрипела от радости. Сержант успокоил меня, отрицательно ответив на вопрос о наличии всякой живности. Я расставлял по полочкам новые впечатления. Могло быть и хуже. Только вот командир взвода — совершеннейший мудак. Попытался рассмотреть лица моих новых сослуживцев, но сделать этого так и не смог. Либо их укрывали одеяла, либо самцы просто лежали ко мне задом. Ничего, через пару часов станет ясно, с кем я буду дружить. А пока спи спокойно, Димка, тебе нужно быть свежим. Встречают всё-таки по одежке. Или по лицу. А оно должно иметь товарный вид! 
Не помню, как я заснул, но никогда не забуду, как проснулся. Командир-мордоворот закричал так, что, казалось, объявили тревогу по случаю очередного пришествия Христа. Но это была лишь обычная процедура подъема на дежурствах Мордоворота. Он включил свет, и я сразу ощутил на себе взгляд десяти глаз. Не то, чтобы рассматривали меня с интересом — скорее, с пренебрежением. Я же протер глазки и стал вальяжно одеваться. „Быстрее можешь?“ — спросил мой сосед слева. „Нет“, — резко ответил я, так и не поняв, куда нужно торопиться. Оказывается, на зарядку. Командир взвода, он же дежурный по части, он же быдло, построил нас без особого труда. Действительно, нас стало двенадцать — это с помощником дежурного. Соседняя комната тоже оказалась спальней, оттуда и вынырнули недостающие пять человек. Я сразу понял, что все мои соседи по комнате были старослужащими. Некоторых обитателей другой спальни отличал потупленный и послушный взгляд. Ага, дедовщина! Вот интересно: настоящая дедовщина! Убедился я в этом сразу после выхода на улицу. 
За зданием штаба располагалось что-то вроде спортивного городка. Две стойки с баскетбольными кольцами и площадкой между ними, тоже баскетбольной. Еще дальше — волейбольная. Левее — турник и брусья. Вот к ним-то меня и повели. Дежурный остался в штабе, и моим новым сослуживцам не терпелось испытать мои физические кондиции. А испытывать было нечего. Ну, повисел я на турнике, изображая из себя великомученника, ну, покачался немного на брусьях… Удивились мои новые сослуживцы. И пообещали за месяц сделать из меня супермена. Тогда Шварценеггер был в моде, они припомнили и его, изрядно исковеркав фамилию. Попросили каждый вечер после ужина по два часа заниматься на турнике. Ну, попросили — это, конечно, мягко сказано. А я не могу — с детства в костях трещины от футбола. Не поимев с меня ничего конкретного, злые солдатики принялись экзаменовать других. Я отошел в сторонку и попытался оценить корчившихся в конвульсиях ребят со своей точки зрения. Ничего интересного. Десять уродов. Даже отдаться некому! Нетушки, фиг с два вы меня здесь увидите! Не останусь же я только ради сержанта — Стаса, того, кто в тот день был помощником дежурного. 
Зарядка благополучно завершилась. Возвратились мы в штаб. Я застелил кроватку. Получилось настолько удачно, что один из моих соседей попросил застелить и его постель. Ну, вот еще новости! Я наотрез отказался. Он было пытался броситься на меня с кулаками, но в этот момент появился дежурный, которого я мысленно поблагодарил за столь своевременное явление. Обрадованный неожиданно легкой победой, я отправился приводить себя в порядок. Умывальник с туалетом мне понравились. И хотя было всего два крана и только с холодной водой, это всё же лучше, чем пятнадцать на двести человек в „учебке“. Не успел я причесать челку, как последовала команда строиться на завтрак. 
Дежурный, благодаря недюжинным голосовым связкам, построил нас оперативно по росту. Естественно, по этому показателю я стоял в авангарде строя. Мой пока еще не состоявшийся кумир был удостоен чести вести строй в столовую. Двинулись в путь. Как только вышли за калитку, отделявшую зыбкий мир свободы от места вынужденного заточения, строй рассыпался. Оказывается, существовала негласная традиция: первыми должны были обязательно идти те, кто меньше прослужил. Последними, разумеется, „деды“. Ну, мне-то было всё равно, я как был первым, так первым и остался. А вот дальше началось самое смешное. Один мальчик, который был мне ровней по сроку службы, был поставлен ко мне в пару. Всё бы ничего, только он был на две головы ниже меня. Маленький такой мальчик. Коротышка. Ростиславом назывался. Сам страшненький, ножки коротенькие, кривые… Один мой шаг — его два. А идти-то надо в ногу. Левой, правой, левой, правой… А у нас с ним получалось черт-те что. Пришлось укорачивать шаг, а это приводило к столкновениям со сзади идущими. Ростик же, наоборот, шагал шире и от этого становился еще смешнее. Я заржал. „Дедов“ оскорбила такая дерзость. Тот, кто хотел воспользоваться моими услугами для застилания постели, Вадим, норовил меня пнуть. Сержант сдерживал порывы его души. К тому же Вадим осторожничал, нежный. А черт меня знает, как я на это сэрегирую! Я действительно мог запустить в него чем-нибудь тяжелым — силы бы хватило. Это только на первый взгляд такое впечатление, будто Смерть меня на полчаса покакать отпустила. 
Теперь о дороге в столовую. Признаться, было немного дивным, как это солдат одних выпускают почти что гулять по городу. Мы перешли железную дорогу, спустились с насыпи, прошли по маленькой улочке, обрамленной с двух сторон частными домами, вышли на улицу с машинами. И вот, наконец, перед нами ворота другой части. Как мне сказали, здесь обитали химики. Хотя они были такими же химиками, как я — связистом. Вот у них-то мои сослуживцы всегда и питались. В столовой пахло чем угодно, только не едой. А они, гады, еще и издевались. Перед входом повесили плакат: „Умение принимать пищу — признак культуры советского солдата“. Вот жаль только, не написали, как надо принимать такую пищу. Чем закрывать нос? Как завязывать глаза? Затыкать уши, чтобы не слышать недовольство вроде бы привыкших ко всему ребят? Или, может быть, ее следовало всасывать задним проходом? И еще одна дискриминационная традиция выявилась. В столовой было самообслуживание, что, впрочем, само по себе еще не дискриминация. Все проходили по конвейеру, четверо солдат „за стойкой“ поочередно размазывали по тарелкам порции гадости. Так вот, надо было обязательно на свой поднос брать еще и по порции для „деда“, к которому тебя прикрепили. Это Вадим поведал мне об этом. К нему никого не прикрепили, вот он меня и попросил оказать ему такую честь. Я его послал подальше. Опять он пытался наброситься с кулаками, но сержант снова оказался вездесущим. Стас спас меня от неминуемой расправы. Я расплылся в улыбке и взлядом поблагодарил его. Съел я только хлеб с маслом. Столовая постепенно набивалась химиками, которые не гнушались есть всю эту, с позволения сказать, пищу. Вот уж действительно химики! Ничего не скажешь — профессионалы! 
Я вышел из столовой первым и, закурив, сел на травку. Роса уже спала, и нежное солнышко успело нагреть землю, от которой в свою очередь грелась моя задница. Выполз Вадим и опять начал меня доставать. Не иначе, как влюбился. Курить, оказывается, тоже нельзя — не положено по сроку службы. Увидев, что Стас тоже вышел, и вспомнив „учебку“, я испросил разрешения у него. Унизительно всё-таки — просить высочайшего позволения курить. Но хочется, куда ж деваться! Ответ был утвердительным, и я во второй раз бросил на сержанта благодарный блядский взгляд. Мне показалось, он даже смутился. Хотя, скорее всего, мне хотелось выдать желаемое за действительное. А Вадим, этот ходячий „ноу смокинг“, дымился от бессильной злобы. Я торжествовал всю обратную дорогу. Интересно как-то: нашелся хоть один порядочный человек. Причем — вот удача! — именно тот, которого мне хотелось. Его все слушались. Он был сержантом. Симпатичным сержантом, хотя слушались, конечно, не за это. Я проникся к Стасу уважением, грозящим быстро перерости в любовь — для начала платоническую. Я был уверен, что отдамся ему при первой же возможности. Только вот когда она предстоит, эта возможность? Хотелось, чтоб побыстрее. Хороший, зараза! Попочка классная. Высокий, стройный, подтянутый. Носик курносый. Сексапильный сержантик, ничего не скажешь. Хоть одна ложка меда в огромном корыте дегтя! 
С этими мыслями я и остановился перед калиткой, ведущей за таинственную только на первый взгляд ограду, после которой начинался передовой рубеж Родины. Опять мы построились по росту. Вадим — а он был не намного ниже меня — встал ко мне в пару, злобно сверкнув черными очами и шмыгнув длинным носом. Быдло дежурный пересчитал нас и распустил, приказав готовиться к разводу. 
Подготовка заключалась в чистке сапог и перекуре. Убедившись в том, что мои сапожки выглядят неплохо и даже сексуально, я уединился за штабом и отдался думам. По большому счету, мне здесь не нравится. Кругом одни дебилы, жрать нечего. Надо сматывать отсюда удочки. Только вот как? В обморок упасть, что ли? Вроде бы рано. Надо обстановку до конца разведать. Приглядеться, посмотреть, что будет дальше. А хотя, чего неясного? Вадим меня уест. Надо поговорить со Стасом. Я его уже хочу. Заодно и защитой заручусь. Но это уже проституция какая-то… А вообще-то нет — он же хороший. Отдамся непременно! Как только — так сразу. 
В это время на горизонте показалось быдло и гаркнуло о начале построения. Я медленно поплелся по направлению к плацу. Стас построил нас перед входом на священное место части, и мы бодро прошествовали мимо уже готовых к действу офицеров и прапорщиков. Толстяк был прав: их оказалось в два раза больше, чем нас. Офицеры ничем от прапорщиков, кроме погон, не отличались. По их физиономиям я сразу определил, что попал явно не в компанию трезвенников. И, несмотря на то, что мы встали в пяти метрах от более старших сослуживцев, мой уже действующий нос уловил стойкий запах перегара. Кто-то из них рассказывал подробности проведенной в обществе тёлки ночи. Из этого я сделал окончательный вывод, что попал к чуждым мне элементам. И среди них я не нашел никого, кто бы отвечал требованиям, необходимым для роли моего возлюбленного. Прапорщики — это вообще что-то! Почти у всех морды — по пять моих. Задницы и морды одинаковые. Ночью и перепутать можно. Мне стало еще веселее, когда в поле зрения показались командир части с замполитом. Замполит — рыжий, лысоватый, на хорька похожий. На старого потасканного хорька. А командир… Что-то длинное, худое, сгорбленное под ношей ответственности за нас и за передовой рубеж. „Тут из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбегает Умывальник и качает головой“. Один к одному! Мойдодыр — и всё тут. Уписаться можно! Настроение так всё и поднялось. 
Последовала команда „Равняйсь!“, и я элегантно повернул голову вправо. Потом — „Смирно!“ Я присмирел. Потом — „Вольно!“ Как в армии. Командир, вернее, Мойдодыр, что-то стал говорить. Я ничего не понял. Это была смесь из белорусского, русского и мойдодырского. Я поинтересовался у кого-то из сослуживцев, о чём эта птичка щебечет. На политзанятия, оказывается, зовет. На этом всё и кончилось. Развод мне не понравился. Да что и говорить — любой развод всегда неприятен. 
В нашей части, впрочем, как и во всех остальных, была веселая вещица — Ленинская комната. На стенах — портреты членов Политбюро ЦК КПСС, как здравствовавших, так и приказавших долго жить или отправленных на пенсию. Просто забыли сменить. Висит список стран НАТО и Варшавского договора. Понятно, что первые написаны черной тушью, а вторые — догадайтесь сами. Какой-то грамотей писал. Столицу Дании он удостоил двумя „п“ и двумя „н“ на конце, зато Брюссель лишился одной из своих „с“. На другой стене, под потолком, висела карта с боевым путем теперь уже родной мне части во времена Великой Отечественной. Не очень далеко часть ушла, так из родной Белоруссии и не вылезла. Завязла в болотах под Гродно. Портреты воинов-интернационалистов, воевавших в Афганистане, с описанием их подвигов. Вот уж на кого мне не хотелось смотреть, так это на них. Да, телек цветной! Ковровая дорожка перед ним и семь столов. За них нас и рассадили. Пришел замполит, только хотел рот открыть, как ввалился Мойдодыр. Замполит проглотил свои политические слова и нервно заорал: „Встать! Смирно!“ Я чуть под стол со страху не скатился. Мойдодыр убедился, что почести ему оказаны, и разрешил садиться. Достал книгу приказов и стал читать. Из того, что понял, я сделал вывод, что он доводит до нашего сведения примеры неуставных отношений. И как с ними борются. Кому два года дисбата, кому — пять лет тюрьмы. Резюме такое: не надо, товарищи, ссориться, делить вам нечего, давайте жить дружно. Даже что-то про гомосексуализм было. Это слово, слетевшее с уст Кота Леопольда, я понял без переводчика. Где-то раньше я его слышал, только вот не помню, где. 
Тут Мойдодыр поднял голову, увидел меня и слегка удивился. Потом с чувством глубочайшего удовлетворения выслушал мой рассказ о себе, без подробностей, и, конечно, спросил о том, как я намереваюсь служить. Насчет последнего я ничего конкретного не сказал. Откуда же я знал, в каком госпитале я окажусь? Я сказал правду: „Не знаю“. Мойдодыр с милой до ужаса улыбкой попросил подняться к нему вместо перекура. Я набрался хамства и покурил, прежде чем идти к нему. 
Поднимаюсь на второй этаж. Стучу. Что-то отзывается. Вхожу. Сидит за столом. Держит в руках трехтомник моей истории болезни. Всех историй всех болезней всех времен и всех народов. Уже сидя, я засыпаю Мойдодыра медицинскими терминами. Он удивляется. Наверно, тому, как земля до сих пор меня не приняла. Хотя нет — не удивляется. Тупой он. Это я смекаю сразу, и к концу нашего разговора лапша килограммами валится с его страшных ушей. 
— Что, значит, служить не хочешь? 
— Как же, хочу! Но, боюсь, не смогу. 
— Неужели сердце так болит? 
— Ага. Так точно. 
— У меня тоже иногда побаливает, но ведь мне-то за пятьдесят! 
— А мне почти девятнадцать, но всё равно болит. 
Вот так мы с ним и переговарились. Я не удивился тому, что у него что-то болит. По-моему, не должно быть такого места, которое у него бы не болело. А кое-что вообще лет двадцать назад рудиментом стало. Я бы на его месте давно загнулся. А он тридцать лет служит. От меня бы давно остались рожки да ножки. А он еще двигается. И глаза такие добрые-добрые… Как у дедушки Ленина. 
А доброта его действительно не знала границ. Он заявил, что хочет отправить меня на обследование. Вот если оно покажет, что я здоров — тогда держись, Димка! Значит, не совсем дурак. Да к тому же еще и телепат: самые мои сокровенные мысли прочел. Хотя они на лбу были крупным шрифтом набраны. Я постарался заверить Мойдодыра, что родная медицина меня оправдает, и поблагодарил за чуткость и внимание. Мойдодыр ничего не ответил. Снял трубку и попросил ее, чтобы карета за мной была подана по окончании великого таинства, названного политзанятиями. 
Я вернулся в Ленинскую комнату, сияя, как заря коммунизма. Замполит горел желанием выяснить мои умственные способности и вызвал к огромной карте на полстены. Пришлось показывать все страны Варшавского договора и стан врагов. Когда я стал называть их столицы, обратил внимание на ошибки на стене. Майор понял, с кем имеет дело, и попытался засыпать меня более сложными, как ему казалось, вопросами, типа вражеских блоков АНЗЮС и АНЗЮК — наверное, это считалось высшим пилотажем. Отвечая, я чувствовал себя по меньшей мере гениальным. А после того, как сказал, что столица Новой Зеландии — Веллингтон с двумя „л“, думал, что мне устроят овации. Не-а! Все втихомолку занимались своими делами. „Старики“ писали письма с фронта. Вадим с умным выражением лица (насколько это было возможным) что-то писал крупными буквами — не иначе как „Копенгаген“ с тремя „п“. Майор мне поставил пятерку и углубился в рассказ о новых директивах военного командования. Так тусовка и подошла к концу. 
Выйдя из штаба, я расстроился, ибо за мной еще не заехали. Взял шмотки и устроился под деревом. Ко мне подсел Вовчик — тот, что бессовестно удрал при акте надругательства над нашими погонами в Минске. Сказал, что „деды“ мной недовольны, и предупредил о возможных проблемах сегодня ночью. И на том спасибо. Вот интересно: а в чём же сии проблемы будут заключаться? Неужели групповуха? Я аж возбуждаться начал, пока не подумал, что и в темноте они все страшные. Жаль, что я этого не попробую. Покидаю я вас, убогих… 
Появилось авто. За рулем сидел один из потенциальных экзекуторов. Не помню, как он назывался. Да и неважно это. Поумнее всех остальных. Сразу просек, что у меня нет охоты с ним разговаривать. Ехали минут пятнадцать, так всю дорогу и просидели молча. И даже не попрощались.