(Интро)миссия

1. Прелюд 

Вот уже где-то месяц не показывалось Солнце, зарядили дожди, и стало понятно, что наступила осень. Как всегда, вслед за дождями ударили первые заморозки, потом пошел снег. Сначала с дождем, а потом и без. Как всегда, похолодало, ночи стали длиннее, а дни — намного короче. Всё было, как всегда. Почти. Но именно эта осень казалась мне особенно холодной, противной. Я должен был идти в армию. По воле нелепой случайности мне предстояло на два года покинуть дом, родных, покинуть милых мне друзей. Я долго не мог понять, зачем. Зачем я должен уходить холодным утром в никуда, чтобы из ниоткуда вновь объявиться через два года? Целых два года! Хотелось крикнуть всем: „Посмотрите, какая творится несправедливость! Меня, такого беззащитного, хотят взять, чтобы я сам защищал кого-то! Не хочу!“ 
Я пытался убедить военных врачей, что мне это будет не по силам. И что только у меня не заболевало! Вплоть до этого самого… „Ничего, — говорили врачи, — и это самое тоже там вылечат. Там всё лечат…“ Ага, но хотелось бы посмотреть на того доктора, который будет это самое мне лечить… 
Однако становилось всё холоднее. Я уже понимал, что придется забирать „это самое“ и вместе с ним идти отдавать долг, хотя у меня и в мыслях не было, будто я что-то задолжал кому-либо. 
Наконец, этот день наступил. Как я и предполагал, он был самый холодный и мерзкий. Сыпал мокрый, неприятно холодящий снег, дул сильный ветер, а маленький, никому, кроме армии, не нужный ребенок шагал вопреки ненастью в сторону военкомата. Мама дала мне в дорогу водки, надеясь хоть как-то сгладить мои первые впечатления. Водку я выпил еще по дороге, будучи пока совсем гражданским человеком, даже до всяческих впечатлений. Было просто холодно и противно… 
 

2. Первый толчок

 
Пришел я в военкомат. Меня там только и ждали. Стараясь не дышать на самого главного военного, я пытался хоть как-то оправдать мое опоздание. Бог в лице этого дядьки мне всё простил. Я плюхнулся на свободный стул и стал мерно ожидать своей участи. Часов через пять или шесть нам объявили: „карета“ подана. Роль кареты исполнял новенький „Икарус“, а роль кучера-шофера — человек, страшно похожий на крысу. „Ой, как в „Золушке! — пронеслось у меня в голове, — остается только Прынца ждать“. Я нетерпеливо осматривался, пытаясь определить того, кто бы мог примерить мне хрустальный башмачок, к несчастью, в ближайшее время вряд ли возможный. Только плохим настроением я могу объяснить тот факт, что потенциальных принцев набралось около десяти — уж больно все были хорошенькие… Наверно, они думали о чем-то другом — слишком лица у всех были серьезные. Я настолько увлекся рассматриванием своего соседа слева, что не заметил, как автобус тронулся в путь. Выехали на Садовое кольцо. Всем было интересно, на какой же вокзал нас повезут. Одно дело — Курский, а другое — Казанский или Ярославский. Оттуда дорога на Север, в Сибирь и на Дальний Восток. Но там же холодно, боже мой!.. Я перевел дух, лишь когда автобус подкатил к Белорусскому. В ушах навязчиво зазвучало: „Родина моя, Белоруссия, песни партизан…“ Фу, какая гадость, только партизан здесь не хватало! 
Тщетными были все наши попытки узнать: а куда, собственно нас везут? Прошел слух, что в Чехословакию. Нет, уж только не туда! Наши туда танками обычно добираются. Очень хотелось позвонить домой, чтобы сообщить, в какую сторону направляемся. Бесполезно — шаг вправо, шаг влево считались чуть ли не побегом и моментально пресекались несколькими цепными псами с небогатым набором звезд на погонах. 
До танков дело не дошло — посадили нас в поезд. Я что-то замешкался, и пришлось занимать верхнюю полку. Вагон был весь обшарпанный, под стать моему настроению. Оно, кстати, стало очень быстро улучшаться, когда включили свет. Под своей верхней полкой я нашел нижнюю, а на ней — хорошего мужчинку, который мгновенно стал предметом моего вожделения. Только крепкий торс и терпкий и обворожительный запах пота выдавал в нём что-то от мужчины. Рожица его была такая хорошенькая, что я вмиг забыл, куда и зачем еду. Вылитый Адонис! Светлые, пока еще длинные и пока еще вьющиеся волосы переливались в свете тускло горящей лампы. Я даже остальных попутчиков не запомнил. Впрочем, они о себе и не напоминали. Обожравшись водки, они тотчас же захрапели. 
Я заговорил первым. Предлог для начала разговора был очень хорошим — я попросил этого Адониса поменяться местами. Сделал это настолько удачно, со всем присущим мне обаянием, что у него и не возникло мысли мне отказать. Как меня учили в детстве, я сказал „Спасибо“, а после этого заговорил, вернее, защебетал о чем-то несущественном. Познакомились. Адонис оказался очень искренним собеседником, сходу поведал о своих последних похождениях с девочками. Сожалел, что всё так разом оборвалось. Дурашка, где ж ты раньше был? Я не стал особенно раскрывать карты, но пару мелких козырей выбросил. Видимо, в тот момент он не имел, чем крыть, и поэтому пожелал мне спокойной ночи. О, как мне хотелось, чтобы эта ночь была неспокойной! Так хотелось, что я никак не мог уснуть. Ворочался, вспоминал трогательное прощание с последним, предпоследним и очень давним любовниками, и от этого спать расхотелось совсем. Надоели они мне в последнее время. Я давно мечтал о переменах, правда, не таких кардинальных, как сейчас. Мне разом удалось вырваться из шести цепких лап моих лаверов, но я прекрасно осознавал, что через пару недель я их опять захочу — всех разом или поодиночке. 
Наверху раздавался какой-то шорох. Видимо, мое возбужденное состояние передалось и Адонису. Я не особенно удивился, когда он, свесив голову, предложил пойти покурить в тамбур. Едва успев прикурить, я почувствовал, что начинаю дрожать. То ли от желания прильнуть к могучему красивому телу, то ли просто от холода. Скорее, и от того, и от другого. Сигарета быстро истлела, Адонис же продолжал дымить. Мы оба молчали. Возжаждав еще и пописать, я покинул своего красавца. 
Я стоял в зловонной комнате и наслаждался журчанием золотого водопада, как вдруг услышал, а потом и увидел, что дверь туалета открывается. Наверно, в надежде на чудо я ее не закрыл на замок. И правильно сделал! Не дав мне закончить то, за чем я туда пришел, Адонис одним движением руки перевернул меня и усадил туда, где было мокро и не очень чисто. „Унитаз“, — осенило меня, и я с легким испугом посмотрел в глаза Адониса. Его взгляд не предвещал ничего дурного, а руки расстегивали „молнию“. Я догадался открыть рот, и не только потому, что так обычно в этих случаях поступают. Габариты его инструмента заставили рот испуганно распахнуться. Колеса стучали, минуты бежали. Наконец, почувствовав, что дозрел, Адонис властной десницей поставил меня на пол и пристроился сзади. „Приятно всё-таки начинается моя служба“, — подумал я, но в это время очередной толчок отбил у меня всякую охоту думать. Очнулся я на том месте, где было мокро и не очень чисто. Однако руки Адониса стали нежными и ласковыми. Именно они помогли мне встать и добраться до постели. Адонис еще раз пожелал мне спокойной ночи. Проводив его томным, благодарным взглядом, я забылся в сладком сне. 
Пробудился я от прикосновения к плечам всё тех же, но уже грубых рук: „Вставай, подъезжаем“. И всё же эти слова были произнесены с такой теплотой! Я сразу проснулся, смекнув, что явь бывает ярче всяческих сновидений. Через полчаса мы были в здании вокзала, на фасаде которого я различил надпись „Борисов“. Вспомнив курс географии, я понял, что это Минская область, а значит, Белоруссия, а не Чехословакия. Мерзкий мужлан сержант кое-как нас построил и повел в темноту… 
 

Городок. Антон. Санчасть

 
Пришли мы в какой-то военный городок. Когда стало светло, я стал искать того, о ком неустанно думал всё это время. Тщетно. Группа вместе с Адонисом откололась где-то по дороге, и я больше его не видел. Безрезультатные поиски и жуткий холод приближали отметку моего настроения к отметке температуры воздуха. Уже ближе к вечеру меня вызвали на медкомиссию, которую специально устроили для особо больных. Попка после Адонисова чудища страшно гудела, а тут еще спросили, на что я жалуюсь. Не помню, что я им говорил (боюсь, если бы я сказал правду, меня бы не поняли). Эти злодеи сразу определили меня учиться на сержанта. „Фигушки! — подумал я тогда. — Вот выучусь на командира — не буду таким, как тот быдло сержант. Меня все будут слушаться за то, что я никому не буду отказывать. А ругать солдат буду только за робость“. 
Поздним вечером нас привезли в огромный военный городок. Настолько огромный, что мы шли по его территории около получаса. Когда я узнал, как городок этот называется, стало смешно и страшно одновременно — „Печи“. Ну, хоть конспирироваться не стали. Был я как-то в детстве в военном пионерском лагере „Солнышко“. Жутко там было, и Солнца я не видел. А здесь сразу всё расставили по своим местам кратким, но многообещающим названием. Не верилось, что именно здесь мне и предстоит сжечь два года своей буйной и быстро проходящей, как гонорея, молодости. В казарме нас встретили с большой теплотой и пониманием: „Вешайтесь! Будем вас гонять, как котов помойных“. Вслед за этим пожеланием последовала команда ложиться спать. 
Наутро нас разбудили очень рано. Это я понял по тьме кромешной за окном. И что этим дуракам не спалось? Дураков нам представили сразу четырех: троих наших командиров-сержантов и главного командира-лейтенанта. Лейтенантик, впрочем, был очень милым парнем с белозубой улыбкой и фальшиво строгим голосом. Среди сержантов я тотчас выделил Антона, которого почему-то надо было именовать „товарищ гвардии старший сержант“. Как длинно, как не по-нашему! Хотелось просто его обнять и сказать: „Антошка, бросай командовать, пошли трахаться“. Это был высокий стройный шатен с толстой нижней губой. Военные штаны в обтяжку выдавали в нём недюжинную мужскую силу. После того, как всё это рассмотрел, я решил исполнять только его приказы, даже и самые необычные. Но Антон как раз был самым лояльным по отношению к новичкам. 
Получили мы форму, привели ее в порядок. Слава богу, мне всё досталось по размеру. Многие ребята вконец измучились, ушивая штаны, которые были на несколько размеров больше. И всё равно после этого выглядели совсем не как молодое пополнение самой могучей в мире армии. 
К вечеру начались первые занятия. Они меня сразу насторожили. Сержанты тренировали нас в быстром раздевании и одевании. Конечно, я старался, как мог, особенно раздеваться. Тем, кто не успевал застегивать пуговицы, их просто-напросто отрезали. Я никак не мог понять эти капризы, ведь ребята ужасно злились на сержантов. Еще бы — половина нашего так называемого взвода после отбоя осталась пришивать пуговицы! Хлопцы смачно матерились и усердно работали иголками. Впрочем, новобранцев удовлетворяла эта работа. Довольные, они ложились спать. 
Теперь немного о нашем так называемом взводе. Тридцати парням выпала честь в нем оказаться. Мое внимание привлекли несколько москвичей, а также эстонец Рейно и латыш Янис. Какие же лапочки были эти балты! Прям бери и трахай! А кровать моя была рядом с кроватью Антона. Даже не рядом — она была к ней придвинута. Спал он, в отличие от меня, спокойно. Чувствовалось, во-первых, что я его не волную, а во-вторых, то, что его служба подходит к концу. Величественным и надменным он оставался даже во сне. Я и не заметил, как придвинулся к нему очень близко. Настолько, что стал чувствовать тепло его крепкого тела. Боясь пошевелиться, я в ту ночь всё же заснул. 
Разбудил меня Антон, когда гаркнул „Подъем!“ прямо над ухом. Он приказал всем выйти на улицу и строиться на физзарядку. Ах, этого мне только не хватало! Мало того, что глаза слипаются, так еще придется бегать по городку в тяжелых, лишенных изящества сапогах. И всё-таки мы побежали. Бежали долго-долго, я уже подумал, что этот кошмар никогда не кончится. Но он кончился. Кажется, мы даже остались живы. И как только я увидел перед собой кровать, единственным желанием было совокупить ее со своей задницей. Только я это сделал, как раздался голос одного из наших сержантов с редкой фамилией Иванов, который вежливо предупредил, что так поступать не положено. Это предупреждение он сопроводил таким семиэтажным матом, что мне и в голову не пришло усомниться в его правоте. Пошел я умываться. Народу в умывальнике было много — вся наша рота. Я встал в очередь и принялся рассматривать лоснящиеся от пота торсы. 
Своей очереди я, уже возбужденный, всё же дождался. Правда, когда я вернулся в казарму, услышал о себе много лестного. Самым ласкающим слух словом было многозначительное „Каззёл!“. Увы, в меня им метнул Антон. Все дружно зашипели, ибо я явно их задерживал. Многозначительное слово повторили еще человек десять. Я быстро заправил кровать, но сделал это не так, как учили. А может, и так, но сержант Иванов яростно разбросал всё в радиусе трех метров. Я снова повторил свою процедуру, Иванов — свою. Но эта игра нам понравиться не успела: подошел Антон и показал, как это делается. Иванов не решился покуситься на сооруженное Антоном чудо. 
Мы пошли завтракать. Народу в столовой было очень много, но совсем не пахло вкусной и здоровой пищей. Я никогда до этого не был в свинарнике, но почему-то в тот момент на ум пришел именно он. Поел немного блюда, слегка напоминавшего какую-то кашу. Отчего-то вдруг стало тошно. Я взглянул на сослуживцев. Белорусские хлопцы, не морщась, уплетали эту гадость, москвичи величественно ковырялись в ней ложкой. Обед был ненамного лучше, но я всё же ненадолго почувствовал, что наелся. Сразу после обеда нас выгнали на плац и приказали маршировать. Боже мой, заставил бы кто-нибудь сейчас повторить этот подвиг! В тяжелой шинели и неудобных сапогах я пытался „чеканить“, как учили, этот их „шаг“, натирая себе мозоли. Шагая, я думал лишь о том, чем и как поскорее захворать. Память тогда меня редко подводила, и я вспомнил, что в медицинской карте, которую мне выдали на комиссии, было что-то написано про мое больное сердце. Желание заболеть подстегнуло еще и то, что сержанты бессовестно издевались над нами после отбоя, заставляя то ложиться в кровать, то резко вскакивать и одеваться. И тогда я разработал стратегический план… 
Утром нас снова построили на зарядку. Опять мы бежали! Однако еще вчера я по дороге заметил здание, о котором мне сказали, что это санчасть. Манящие милые окна!.. И вот, когда мы бегом возвращались обратно, со мной случился обморок. Всё было, как при тяжелых случаях эпилепсии. Первым ко мне подбежал Антон, похлопал по щекам и приказал немедленно нести меня в заветное здание, до которого было рукой подать. Подействовали несколько таблеток, которые я прихватил из дома: доктор сразу определил меня в санчасть. 
Проснулся я в тесной палате, битком набитой кроватями в два яруса. Первым делом пожаловался врачу на свое пошатнувшееся здоровье и пригрозил умереть, если медицина не найдет способа уволить меня из армии. Доктор мою тираду внимательно выслушал, но потом молча, как медведь, удалился. Я огляделся и, увидев, что не один, стал потихоньку рассматривать товарищей по несчастью — или, скорее всего, наоборот. Их набралось человек двенадцать. Увы, всё какие-то серые мышки… От досады я заснул. Меня разбудил белокурый, щупленький, с милой мордашкой сержант-фельдшер, который пришел делать мне укол. Впервые я применил задницу не по назначению. Я спросил, как его зовут, на что он ответил, что его следует называть „товарищем сержантом“. Но, видимо, в моих глазах было столько теплоты и блядства, что он тут же добавил: „Юра“. Обменялись любезностями типа „Очень приятно“, после чего я попросил его измерить давление, на что он посоветовал мне зайти к нему в фельдшерскую через полчаса. „Уж от такого красавчика у меня не только давление поднимется!“ — подумал я и стал считать минуты. 
Юру я застал склонившимся за шахматной доской. Он уже успел сделать свою работу по обкалыванию молодых задниц и всецело отдался решению какого-то этюда или задачи. Увидев меня, не смог скрыть улыбку, но всё же строго заметил, что я пришел на десять минут раньше. Потупив глазки, я скромно извинился и сел за стол, вытянув руку и опрокинув при этом черную ладью. Давление оказалось нормальным, ладья вернулась на свое место. Я предложил сержанту сыграть пару партий в шахматы и без труда их выиграл, после чего помог решить мучившую его трехходовку. Завязался разговор. Сначала мы долго говорили о шахматах. Я даже успел приврать, что проиграл Карпову в сеансе одновременной игры только на сто двадцать каком-то ходу. Восхищению Юрки-провинциала не было предела. 
Поговорили о Карпове. Я вскользь упомянул, что он гомик, хотя на самом деле такими сведениями и не располагал. Как бы кстати спросил, борются ли в армии с таким злом, как гомосексуализм. Юра в недоумении пожал плечами и ответил, что не встречал ни одного гомосека. Тут уж буйство моей фантазии предстало во всей красе. Я ему такого нарассказал! Правда, якобы не про себя. По блеску его глаз я понял всё. Остальное было делом техники. Но тут, откуда ни возьмись, появился Юркин шеф, мой лечащий врач. Разговор едва успели перевести на другую тему. Обнаружилось, что я неплохо пишу каллиграфом. За это врач предложил мне стать по совместительству „придворным художником“ и тотчас же начать писать стенгазету. Я с радостью согласился, прикинув, что у меня будет масса времени для общения с Юриком. 
Наступил вечер. Я мирно посапывал в своей кроватке, когда зашел Юра с пачкой разноцветных фломастеров. Сердце мое бешено забилось, когда я спускался в фельдшерскую. Дверь изнутри закрылась на ключ. Между мной и Юркой была лишь пачка фломастеров. Юрик пытался вручить ее мне, но я крепко схватил его за руку. В мгновение ока сержант оказался в моих объятиях. От первого поцелуя он растаял. Минут десять, если не больше, мы стояли посреди комнаты и целовались. Руки мои тщетно пытались нащупать нечто, присущее мужчине, и, наконец, наткнулись на что-то, напоминающее пипетку. Сей конфуз меня особо не расстроил, и я медленно ввел с таким трудом найденное себе в рот. Ноги его дрожали и подкашивались, еще бы минута — и уже мне пришлось бы выполнять роль фельдшера. Юру спасла моя сообразительность: я вспомнил, что есть такая подходящая для этого случая вещица, как „sixty nine“. Мы улеглись валетом прямо на полу. Бедный Юрик так испугался, увидев перед носом то, что никогда так близко не видел! Пересилив себя, он начал исправно вторить моим движениям… 
Рано утром пришел доктор и узрел шикарную стенгазету. Она была сделана лишь наполовину, но даже в таком виде вызвала у лейтенанта чувство, похожее на экстаз. Так я второй раз за утро удостоился похвалы. Довольный и вычерпанный, я отправился спать. 
Юрка опять разбудил меня. Он уезжал на неделю на учения и пришел уведомить меня об этом. Неделя тянулась очень долго. Сопалатники особенно не беспокоили, разве что несколько раз поинтересовались, как это я так сошелся с таким влиятельным здесь человеком, как фельдшер. Я кратко отрезал, что это мой друг, однако входить в подробности счел за лишнее. Подруги-стенгазеты спасали меня от скуки. В назначенный день Юрка не явился. Постепенно я написал и нарисовал всё, что доктору было нужно, и он стал готовить меня к выписке. 
А между тем жизнь в санчасти шла своим чередом. Уставшие от службы сержанты и просто старослужащие гоняли молодых бойцов. Последние скоблили лезвиями туалеты, тщательно мыли палату сержантов, ходили на кухню за пищей, которая, к слову сказать, была чуть получше, чем у здоровых. За малейшую провинность типа отлучки в чайную без ведома сержантов (всё-таки еда была не настолько хорошей, чтобы только ей и питаться) бойцы получали по физиономиям. Их настолько напугали не бог весть чем, что жаловаться они боялись. 
Я откровенно томился, уже и „подруги“ были не в радость, благо кончились. Из-за дружбы с Юркой сержанты меня не трогали. Бойцы начали ненавидеть меня тихой, но стойкой ненавистью. Фельдшера, на время заменившего Юру, я и близко к своей заднице не подпускал, мотивируя это тем, что он очень болезненно делает уколы. На самом же деле он был просто страшным и противным. 
Только через семнадцать дней, поздно вечером, мой лавер наконец-то появился. Надо ли говорить, что первым делом он заскочил ко мне. Запыхавшийся, грязный. Красивый. От волнения даже дорожную сумку забыл, дурашка, снять. В приказном порядке назначил мне свидание через десять минут в душевой, ключ от которой был только у него. 
Сначала Юрка счел нужным смыть с себя всю грязь. Я последовал его примеру, хотя таковая и отсутствовала. Потом мы долго-долго целовались под сильной струей воды. Вообще он страшно любил целоваться. Когда я почувствовал, что Юра прокусил мне нижнюю губу, я предложил ему себя. Меня он с радостью взял, хотя я поначалу ничего и не почувствовал. Бедняжка, он так устал с дороги, что никак не мог кончить! Я предложил ему альтернативный и противоположный вариант, который, как ни странно, его тоже устроил. Малыш забился в конвульсиях, когда почувствовал неведомые до того ощущения. Я не стал долго мучить его, и минуты через три мы уже снова мылись. Отдохнув, старший по званию, нагло пользуясь служебным положением, опять изнасиловал подчиненного, который, впрочем, не очень сопротивлялся. 
Не знаю, то ли Юрик сильно пачкался на службе, то ли я сильно потел, но мылись мы каждый вечер. Так прошло полмесяца, и я не успел заметить, как окончательно выздоровел. Доктор тоже узрел этот факт и, невзирая на Юркины возражения, выписал меня. Прощание с моим любимым сержантом было недолгим, ибо я точно знал, что через пару дней опять чем-нибудь заболею. 
 

4. Мерзянка

 
На следующий день наша рота принимала присягу. Торжественность этого события, которое, к счастью, бывает раз в жизни, и осознание его важности настолько подействовали на меня, что я почувствовал, как весь горю. Термометр, подаренный Юркой на католическое Рождество, констатировал очень высокую температуру. Несмотря на это, пришлось выйти на плац. Мне дали автомат, так как без него присягнуть Родине было никак нельзя. Он выглядел так сексапильно! Мое внимание несколько отвлеклось от терзавшего меня недуга. Я держал оружие нежно, чуть ли не поглаживая. Этим заинтересовался Антон. Он заметил, что автомат — не женские груди, и его нужно держать крепко. Я тихо ему ответил, что если бы это были сиськи, я бы их выбросил подальше или закопал в снег. Мой выпад был воспринят, как неудачная шутка, которая, впрочем, не являлась оскорблением советского оружия, самого мощного и сексапильного оружия Солнечной Системы. 
Торжественный акт объявили открытым. Один за одним мои сослуживцы подходили к столику, обтянутому красной (а какой же еще!) материей, брали в руку красную папку и начинали читать написанную там присягу, которую днем раньше они зубрили наизусть, по шесть часов маршируя по плацу. Дошла очередь и до меня. Три года театральной студии сказали свое слово. Я прочитал вверенный мне текст нараспев, после чего до сердца каждого новоиспеченного солдата дошла вся важность этого торжественного момента. Отдав честь (конечно, с помощью руки) я вернулся в строй милых бойцов. 
Вакханалия кончилась. Отдохнув полчаса в казарме, мы пошли на торжественный обед, который, как оказалось, отличался от будничного только наличием двух заплесневелых конфет и булочки. Съев ее, я почувствовал, что теряю силы, и сказал об этом Антону. Тот напомнил, что я лишь вчера выписался, а стало быть, должен еще чувствовать себя хорошо. Ему всё же пришло в голову померить температуру прямо за столом. Увидев, что градусник целиком и полностью подтверждает мою правоту, Антон испросил разрешения у лейтенанта отвести меня в санчасть. Никогда не забуду выражения глаз Юры, когда он вдруг увидел меня на привычном нам обеим месте. Это было выражение удивления, радости и блядства одновременно. Последнему он явно научился у меня. 
Неделю я провалялся в постели. Ума не приложу, от кого Юрик мог набраться столько наглости. Он приходил в палату со шприцем и выгонял всех моих сопалатников. Сделав укол, он неизменно лобызал обе половинки единого целого, после чего нежно и томно, закрывая глаза, целовал мои пышущие жаром губы. Содомия эта не прошла для него бесследно. Как раз под Новый год он тоже слег с гриппом. 
Проводы старого, такого шикарного, и встречу неизвестно что таящего в себе нового года я отмечал в казарме, куда меня отпустили на ночь, предварительно взяв слово, что я не упаду в обморок. Обещание я сдержал. Да и зачем портить людям праздник, лишний раз вспоминая „театралку“? Присосавшись к бутылке лимонада, я сидел, внимая бою курантов. Часа в два ночи сержанты оторвали нас от телевизора и отвели баиньки, даже не пожелав спокойной ночи. Впрочем, они всегда забывали это делать. Грубые, аппетитные парни… Они в ту ночь принялись глушить самогон — об этом нетрудно было догадаться, если нос исправно работал. Я лег в свою кровать (родная уже отвыкла от тепла своего хитроумного постояльца) и с удивлением открыл для себя, что у меня новый сосед. Антон поменялся местами с москвичом по имени Вадим. Это существо приглянулось мне еще на Белорусском вокзале и, если бы я знал, что он окажется моим соседом, я б еще там прозондировал почву. Вадик был черненьким, и это существенно отличало его от моих прежних любовников. Стройная и изящная фигурка обличала в нем моего будущего партнера. 
Вадим поинтересовался, спокойно ли я сплю, ибо его последний сосед постоянно брыкался. Я ответил утвердительно, не забыв заметить, что мне часто снятся женщины, и я по этому случаю лезу обниматься. Вадик лишь удовлетворенно вздохнул. Или мне так показалось? Разговор перешел на более будничную и менее приятную нам тему. Оказалось, что сержанты сразу невзлюбили Вадика и стали объявлять ему наряды за малейшие проступки, которые они обычно пропускали мимо ушей и глаз. Вадим через день ходил в наряд дневальным по роте, по несколько часов подряд стоял „на тумбочке“ у входа в казарму, а вечером принимался за уборку туалетов. Дежурные по роте из числа сержантов заставляли его тереть „очко“, как ласково и возбуждающе называли они подобие унитазов. Тереть до тех пор, пока, по их выражению, „задница не будет отражаться“. Я был не прочь взглянуть в подобное отражение, но, говоря серьезно, Вадим на самом деле сильно измотался. Он даже отрубился на полуслове. 
Поняв, что сон Вадика будет непробудным, я крепко прижался к нему и поцеловал его в рот. Не ощутив никакой реакции, я покрыл поцелуями всё его лицо, после чего решил, что на первый раз вполне достаточно. И это несмотря на мое неимоверное возбуждение! Под сочный мат пьяных сержантов я заснул. 
Проснулся ближе к подъему от того, что ощутил упругость и силу эрегированного Вадикова прибора где-то в районе моего копчика. Я был далек от мысли, что это я ему снюсь. Скорее, мне показалось, что всё это происходит во сне. Решив никогда не просыпаться, я подвинулся еще ближе, насколько это было возможно. Наутро меня разбудил всё тот же враз пробуждающий всё живое и даже мертвое голос Антона. На сей раз он раздался где-то вдалеке. Ах, да наплевать мне было на уже ставшего противным старшего сержанта! Блеснув глазами Вадиму, я пожелал ему доброго утра. Он ответил тем же, но без аналогичного блеска. „Ничего, научишься“, — подумал я и стал одеваться. 
В санчасти, куда привел меня неопохмеленный сержант Иванов, пахло самогоном и спиртом. Упившийся в доску Юрка спал на моей кровати. Я пожалел его где-то в области души и лег к нему под бочок. Остальные мои сопалатники валялись по всей комнате. Напоминало это больше всего последствия атомного взрыва. Некоторые застыли с выражением испуга на лице, другие — с жалким подобием улыбки, как в детской игре „Замри — отомри“. Врачей в этот день не было, и мы спокойно проспали до вечера. Видимо, пожелав смыть с себя запах перегара, Юрик решил пойти в душевую и, совершенно естественно, потащил туда и меня. 
Всё было, как всегда. Юра стонал под моим бременем, после этого я слегка вторил ему, показывая, что и он доставляет мне удовольствие. На самом же деле его медицинская пипетка меня больше не занимала. Я думал о том, кому дарил поцелуи в новогоднюю ночь. Мысли о Вадиме захватили меня целиком. Юркины неуклюжие ласки мне были теперь докучны. Работая в режиме робота, я не переставал думать о бедном Вадике, который снова заступил в наряд — для того, чтобы опять скоблить лезвием унитазы, так возбуждающе именуемые „очком“! Я мысленно был там, в туалете, рядом с товарищем. Неопытный Юрик не заметил ничего странного и упорно продолжал звать меня с собой. И у меня почему-то не находилось причин отказывать. По ночам я звал к себе Вадима — почти вслух. Неужели он не мог догадаться чем-нибудь заболеть? Не догадался… 
Я уже начинал выискивать предлог, чтобы отказаться от ежедневной помывки, когда мне объявили о том, что самых больных отправляют на обследование в гарнизонный госпиталь. Я немедленно воздал хвалу Всевышнему и стал собирать в дорогу свои скромные пожитки. 
В госпиталь меня и еще одного бойца отвозил Юра. Поняв, что я всё же там останусь, он отозвал меня. Мы отошли в сторону. Тут я услышал то, что никогда и не мечтал услышать от „натурала“ — правда, уже бывшего. Объяснение в любви было настолько приятным, что мой барометр живо на него отреагировал. Произнеся дежурную фразу, что я его тоже никогда не забуду и что был бы рад снова встретиться, я пошел осваивать новые просторы для деятельности. 
Началось обследование, и все мои мысли уходили на то, чтобы поскорее вырваться из тисков Советской армии. Здесь хорошо, но дома всё-таки куда как лучше! Для человека, больше всего ценящего свободу, было просто утомительно глазеть изо дня в день на забор, который явно ее ограничивал. Дела продвигались неплохо, я очень быстро убедил местных врачей, что я самый больной солдат Краснознаменного Белорусского военного округа, а жив еще только благодаря тотальному склерозу, из-за которого забываю вовремя умереть. Секс отошел на второй план — скорее, потому, что я был сыт им по горло, но всё-таки главная причина заключалась в том, что не было не одного солдата, с кем бы я согласился переспать даже в обмен на свободу. Как назло, подобрались одни выходцы из Средней Азии и братского Кавказа. Один вид их обрезанных инструментов вызывал у меня полную алибидемию. 
Прошел почти месяц. Я уже поверил в то, что меня комиссуют, но в дело опять вмешался Случай, до этого исправно мне помогавший. Самый Главный Врач застал меня на улице с сигаретой, а это было еще хуже, чем преступление. Уже к вечеру следующего дня я снова был в родной казарме. У входа меня встретил мой новый избранник. Я поздоровался с ним и выразил сожаление, что из-за его наряда мне придется мерзнуть ночью одному. Должен заметить, что по ночам было холодновато, и только поэтому моя реплика не заслужила особого внимания. 
После обеда меня вызвал командир роты, который явно намеревался сделать мне внушение. Мой бледный вид смешал его планы, и он участливо стал расспрашивать, чем я занимался на „гражданке“. Я просто не представляю, что бы с ним приключилось, узнай он всю правду. В своем ответе я сделал упор на классический каллиграф. Товарищ майор тотчас расплылся в улыбке и посоветовал мне воздержаться от обмороков, пообещав взамен устроить мне легкую жизнь в качестве взводного писаря. Оральный договор был заключен, и мы мирно разошлись. 
Уже к вечеру я понял, что товарищ майор придерживается своих обещаний. Я получил задание сделать какие-то ротные списки (от слова „рота“), после чего сразу принялся за дело. Мое искусство настолько понравилось нашему лейтенанту, что я ждал благодарственного поцелуя хотя бы в щечку. Тщетно! Не услышал даже отрывистого „Спасибо“. 
Мои предположения насчет холодной ночи полностью подтвердились. Ежась от холода, я про себя забавлялся местными храпунами. Иногда они наглели до такой степени, что игравшие в карты сержанты вынуждены были бросать в них сапоги. Эта акция имела всегда непродолжительный успех. Уже через несколько минут храп доносился из другого угла и, как бы в отместку, с удвоенной силой. 
Три следующих дня мне пришлось посвятить азбуке Морзе. Я настолько преуспел в учении, что очень быстро превзошел многих сослуживцев, только этим и занимавшихся. Вернее, не только этим. Два раза в неделю весь наш взвод вместе с Ивановым уходил в наряд на самый что ни на есть настоящий свинарник — разумеется, без меня. Как ненавидели меня мои однополчане! В душе я их понимал, но ничем помочь не мог. Уставшие и вонючие, приходя в казарму, они видели меня сладко спавшим. Драться боялись из-за ответной реакции в виде припадков. С Вадимом за это время судьба меня не сводила. Любимый проводил ночи либо в туалете, либо в свинарнике, где и умудрялся хоть немного отсыпаться. 
Кроме изучения „морзянки“, я работал над всякого рода документацией, которую почему-то меня заставляли раз за разом переписывать. Впрочем, у меня и в мыслях не было хоть как-то выражать недовольство. 
В один прекрасный январский день — вернее, вечер — появился Юра. Он пришел опрыскивать помещение то ли от крыс, то ли от нас. Встреча боевых друзей была короткой, так как все уже выходили строиться на ужин. Пообещав скоро заболеть, я пошел принимать пищу, которая в тот момент не показалась мне чересчур отвратительной. 
Я начинал привыкать к скудной и серой жизни. После завтрака — занятия „морзянкой“, потом обед, потом работа над бумажками, потом ужин, потом обязательный просмотр программы „Время“, на который сгоняли даже сержантов. День кончался тем, что я ложился в холодную кровать и начинал мечтать о Вадиме. Но его постель была по-прежнему бесконечно пуста… 
Из-за этой поганой программы „Время“ ко мне приклеилась вовсе не заслуженная, на первый взгляд, кличка „Катя“. Во всём была виновата Катя Лычёва, как потом написал один „культуролог“ — большезубая пионэрка, любовница Саманты Смит, царствие ей небесное. Так вот эта самая Катя, любимица президента Рейгана, однажды написала ему письмо, что, мол, нехорошо продолжать гонку вооружений. За это она удостоилась приема у него в Белом доме и теперь не сходила с экранов телевизоров. Общего у меня с ней было много: фамилия, нелюбовь к гонке вооружений и, хочу надеяться, предпочтение мужского пола женскому. Но мои-то сослуживцы об этом еще не знали, и даже повода догадываться я им пока не давал. Однако это не помешало Антону запустить кличку, которая, впрочем, не казалась мне обидной. Пошли производные типа „Катенька“, „Катюха“ и вопросы, не родственница ли она мне случаем. Я с притворной злобой отвечал, что дочка, а потом начал отмахиваться обеими руками, утверждая, что она не дочка мне и вообще не родственница и даже не однофамилица. 
Размеренная жизнь кончилась внезапно. Из-за участившихся случаев массовых заболеваний в городок приехала представительная медицинская комиссия, состоявшая исключительно из полковников и генералов. Не забыли пригласить и меня. Еще бы! Попробовали бы только забыть! Я бы им живо напомнил! Самый главный генерал проникся нежными чувствами, слушая мое повествование о том, как я выполняю свой долг, невзирая на грызущие и подтачивающие изнутри болезни. Голос его не гармонировал с мундиром, и у меня успела мелькнуть мысль о том, что и он не прочь побаловаться с солдатиками. Глазки мои забегали, я призвал на помощь всё свое обаяние… 
Уже в казарме я узнал, что на следующий день мне надлежит отбыть в город-герой Минск в окружной госпиталь для прохождения полного обследования. Начинал накручиваться новый виток нелегкой секс-миссии.
 

5. Палата номер секс

 
До чего же чудный город этот Минск! Февраль, а вместе с ним и зима близились к концу. В городе было светло от Солнца и холодно от мороза. Территория госпиталя, как и подобает главному медзаведению в республике, оказалась довольно большой — намного больше, чем я предполагал. Есть где разгуляться! Меня отвели в кардиологическое отделение, которое располагалось в самом новом и красивом из всех госпитальных корпусов. Солдат было мало, подавляющее большинство пациентов отделения составляли отставные офицеры, которые уже давно забыли, чем отличается эрекция от эякуляции. В отделении была всего одна палата для солдат, которая к моему приходу оказалась полностью забитой. Поселили меня к старым импотентам, которые как-то даже оживились, узнав о моем появлении. Я потихоньку начал обживать новое гнездышко. 
Уже спустя три часа после приезда я совершил свой первый моцион и обошел близлежащие госпитальные владения. Уже темнело, и я понял, что снять кого-то сегодня вряд ли удастся. К тому же пока я не знал, как следует здесь себя вести. Выяснение своих туманных перспектив относительно секса я оставил на следующий день. 
Я лежал в палате, уткнувшись взглядом в потолок и прорабатывая возможные завтрашние варианты при встрече с еще неведомым мне лечащим врачом, когда вошел не очень приятный молодой человек и пригласил меня в солдатскую палату. Немного подумав и пообещав себе ни с кем в этот вечер не заигрывать, я пошел. 
Открыв дверь солдатской палаты, я обнаружил, что там собралась чуть ли не вся молодежь отделения. Я просто обалдел, когда узнал, что эта сходка была затеяна исключительно ради меня. Выглядел я не очень свежо, поэтому мое появление не вызвало ожидаемого мной интереса. Самый старший (по внешнему виду) участливо стал расспрашивать, откуда я приехал, где и сколько служу. Так как сей субъект не вызывал у меня никакого либидо, я отвечал с неохотой, чем несколько вывел его из себя. Видимо, у себя на службе он был небольшим начальником и привык к тому, что его все боялись или хотя бы слушались. Когда импровизированное интервью закончилось, он вдруг совершенно неожиданно предложил мне сделать несколько физических упражнений. Я не особый любитель подобной физкультуры, да еще на ночь глядя. Поэтому я вежливо отказал ему, искренне ничего не понимая и не отдавая себе отчета в том, что своим отказом нарушил негласные законы, сложившиеся в армии. Остальные были явно заинтригованы: как это так, молоко — или еще какой-нибудь „сос“ ослушался старослужащего! Этот самый старшина аж посинел от злости. Ничего не подозревая, я пропустил его удар, который пришелся в район левого глаза. Потеряв равновесие, я шлепнулся на пол между кроватями. Один из сидевших на постели принялся бить меня ногой в область почек и паха. Испугавшись, что после этой тусовки я могу остаться импотентом, я привстал и кое-как добрался до стола, на котором стоял графин с водой. Нащупав его рукой и собрав остатки сил, я ударил им о стену. Графин разбился, усеяв осколками пол в большом радиусе вокруг меня. В руке остался лишь небольшой, зато очень острый осколок. Развернув его в сторону старшины и взяв в другую руку табуретку, я приготовился отражать новую атаку моих свежеиспеченных противников. Они застыли в недоумении и ожидании, обдумывая план дальнейших действий. Поняв, что в лобовую атаку идти опасно, они предприняли обходной маневр. Кто-то сбоку с силой опустил мне на голову нечто тяжелое, и мое сознание растворилось в темноте… 
Когда мою голову подставили под струю холодной воды, я понял, что по-прежнему нахожусь на этом свете, а значит, в армии. Один из старослужащих и завсегдатаев госпиталя, уже знавший в такого рода делах всё или почти всё, тщательно промыл кровоподтеки и предложил помочь добраться до его кровати. Мне объяснили, что пока не стоит возвращаться в свою палату, так как старые импотенты быстро просекут следы вандализма на моей башке и доложат начальнику отделения. Обняв своего помощника, я на одной ноге доковылял до его койки, успев при этом отметить, что тело у него довольно упругое. Поблагодарив своего хелпера и посчитав его самым близким человеком из присутствовавших (тело-то упругое!), я спросил, как его зовут. Он представился Аликом. В это время вся толпа отправилась в туалет на перекур мелкими порциями и короткими перебежками, боясь разбудить сварливую и стучащую на всех медсестру. Мы остались с Аликом вдвоем. Он стал расхваливать мою дерзость, отметил, что это первый подобный казус в практике местных завсегдатаев. Обычно новенькие беспрекословно слушались более опытных больных солдат и, в конце концов, становились их рабами, безмолвными исполнителями тупых приказов. Самое интересное, что они не могли пожаловаться никому, так как заранее знали, что местное начальство негласно поощряет старослужащих, которые помогают поддерживать в отделении порядок. Алик пообещал, что вторая часть тусовки будет гораздо интереснее. 
Постепенно возвращались участники ночного спектакля. Старшина принес бутылку водки, потом появилась еще одна, потом — еще две. Открыв первую, Алик налил почти полный стакан и подошел ко мне. „Не обижайся, браток, ты молодцом! Пей!“ — мягко обратился он, глядя мне в глаза. Остальные немного опешили, но против решения Главного ничего сказать не решились. Это уже было против правил игры, в которую они привыкли играть. А с другой стороны — по правилам, потому что так решил Главный. Посчитав водку за компенсацию всех видов ущерба, я опрокинул стакан в себя. Никогда за все свои 18 лет я не выглядел более сексапильно, чем в ту ночь. Наверняка что-то возбуждающее было в моих заплывших глазах, но никто, к сожалению, этого не заметил. 
Возлияние подходило к концу. Когда обнаружили, что пить больше нечего, решили устроить концерт. Выяснив, что я остаюсь в качестве чуть ли не почетного зрителя, я попросил Алика помочь немного приподняться, чтобы было лучше видно. Взяв его за талию, я другой рукой как бы случайно провел по заповедным местам и ощутил, что там что-то откликается. Этот момент остался для Алика незамеченным. Он уже принялся обсуждать со старшиной, кто будет на этот раз стоять „на шухере“. Выбрав для этой роли подходящего кандидата, старшина удалился и через минуту привел двух испуганных хлопцев. Озираясь по сторонам, они безмолвно готовились к чему-то страшному. Дверь закрылась на ножку табуретки, и концерт начался. 
Ребята нараспев продекламировали несколько армейских стишков, в которых воздавалась честь и хвала старослужащим. После каждой декламации один из хлопцев подходил к Алику, другой — к старшине, и вместо аплодисментов они получали по оплеухе. Алик возмущался отсутствием у ребят всякого намека на изысканность. По силе это выражение благодарности ничем не отличалось от удара в область моего глаза, поэтому я каждый раз морщился от несуществующей боли, представляя их ощущения. Запас стихов быстро истощился, и началась физическая тренировка. Хлопцев заставляли отжиматься от пола, ползать под кроватями и делать еще ряд упражнений, не поддающихся описанию. Наконец, силы участников шоу иссякли, они с опозданием реагировали на команды старшины, за что каждый раз подвергались телесному наказанию. Одного из них, хорошенько отколошматив, отпустили. Со слезами на глазах, десять раз пожелав старшине и пятнадцать раз Алику спокойной ночи, он удалился. Второго подозвал к себе Алик. Ударив изнеможденного парня по щеке, он заставил встать его на колени и открыть рот. Достав то, чем я час назад уже успел поинтересоваться, Алик отправил это самое по назначению под одобрительные возгласы зрителей: „Соси, пидар!“ Я не мог смотреть на то, что всегда казалось мне таким будничным в собственной практике. Встать и уйти я не мог. Я просто закрыл глаза. Невозможно было видеть, как бедного парня по очереди насиловали в рот шесть или семь человек — все, кому это было „положено“, исходя из срока службы и согласно сложившемуся здесь обычаю. Алик, удовлетворенный, попросил меня подвинуться и прилег рядом. Я забылся. 
Уже забрезжил рассвет, когда я очнулся от шороха под боком. Алику не спалось, и он попытался завязать со мной разговор. На его вопрос, как мне всё это понравилось, я шепотом (все уже спали) сказал, что все они скоты, и что у меня просто язык не повернется разговаривать с кем-либо из них. Алик рассказал, что наше отделение далеко не единственное в этом роде, в некоторых даже похуже будет. Такой же беспредел творится почти во всех отделениях госпиталя и в армии в целом. Потом он поведал мне о том, как начинал служить он, как над ним издевались „деды“, заставляя стирать их нижнее белье. Теперь же, когда он прослужил почти два года, пришла пора отыгрываться на других, ничем не провинившихся ребятах. Мне было тошно его слушать, несмотря на грамотно построенную речь. Я был готов вцепиться ему в морду. Исполнить это желание я не мог из-за осознания своей полной беспомощности перед здоровым и сильным Аликом, к которому, несмотря ни на что, я испытывал необъяснимую симпатию. Я продолжал слушать его рассказы о жизни в отделении, где, по идее, должны были прежде всего лечить от сердечных недугов. Оказывается, те, кто действительно чем-то болел (здесь и далее я имею в виду только солдат, исключая старых отставников), долго здесь не задерживался. Их быстренько отправляли на прежнее место службы. Полковник, начальник отделения, предлагал остаться лишь тем, в ком видел рабочую силу. Ребята выполняли роль санитаров, грузчиков, рабочих на кухне, складах и на дачах начальников. Только те, кто хорошо работал, имели право долго находиться в госпитале с фиктивными диагнозами. Оно и естественно: в Рабоче-крестьянской Армии труд, разумеется, считался эффективнейшим из лекарств. Труд облагораживал человека и особняки местных шефов… 
Рассказав всё это, Алик предупредил, что полковник обязательно будет говорить об этом со мной, так что я должен заранее подумать, что я могу сделать, если, конечно, хочу задержаться. Вспомнив, что я давно не курил, я предложил Алику пойти в пустующую соседнюю палату. 
Открыв окно и прикурив от моей сигареты, Алик стал рассказывать о парне, которого насиловали. Он был робким и стеснительным деревенским пареньком, который исполнял в отделении роль рабочего на складе. Это была самая грязная, тяжелая и неблагодарная работа. Так же, как и меня, в первый день его вызвали в солдатскую палату, где он совсем растерялся и не стал отказываться выполнять любые требования старшины. В конце концов его сильно избили и пригрозили убить, если он не удовлетворит старшину. Бедный парень так испугался… На мой вопрос, как Алик сам к этому относится, он сказал, что не видит ничего зазорного в том, чтобы кому-то дать в рот — он и до армии практиковал это с пидарасами. Что-то взыграло у меня внутри, когда я вспомнил, что я и сам таковым являюсь. 
Долго еще мы сидели, глядя, как появляются первые блики солнца. У меня и в мыслях не было переубеждать Алика. Просто я высказывал свое мнение. Я предложил ему побывать на месте того парня, на что он ответил, что я забываюсь, и сделал мне такое же предложение. Я сделал, насколько это было возможно, из заплывших глаз округленные. Подумав, что я его не понял, Алик защебетал, что я ему сразу понравился и что он хотел бы меня трахнуть. Живо сообразив, что мне не миновать участи общей „игрушки“, я покрутил пальцем у виска и пригрозил достать остатки графина. На этом наша дискуссия о роли педерастии в условиях нелегких армейских будней резко оборвалась. Я побрел в свою палату. Уснуть так и не удалось. Сердце рвалось на части. Не каждый же день поступают такие предложения от красивых парней! 
Через пару часов вокруг старпёров засуетились медсестры, забегали врачи, и стало ясно, что в кардиологии наступило настоящее утро. Всех солдат попросили построиться, после чего появился полковник. Поздоровавшись, он поинтересовался, что у нас новенького, и покосился, увы, на меня. Алик поспешил сказать, что ничего. Удовлетворенный начальник разрешил всем идти на работу, меня же попросил зайти. 
Предложив мне сесть, он решил померить давление и заодно начал расспрашивать о моих болячках. Еще утром, во время разговора с Аликом, я понял, что здесь мне не удастся предстать в роли самого больного и измученного службой. По наущению Алика я стал сыпать медицинскими терминами, пытаясь убедить полковника, что я смогу принести пользу в процедурном кабинете. Именно это и предложил мне полковник, пообещав взамен продержать меня как минимум три месяца. Пакт был заключен, и я отправился осваивать процедурное хозяйство. Единственное, чего я не понял — зачем нужно было измерять давление. 
Работа оказалась легкой и очень даже интересной. Мои функции заключались в том, чтобы убирать кабинет после всех процедур, разносить по лабораториям кровь и другие жидкости, в огромных количествах выделявшиеся у старых вояк, да еще ассистировать медсестрам при уколах. Это-то и было самым приятным. Раз по тридцать в день я имел возможность созерцать разнообразные формы задниц, которые без особого удовольствия выставлялись на мое обозрение. А иногда и „передниц“. Особенно мне понравилась, как нетрудно догадаться, маленькая, круглая и упругая попка Алика, о чем я ему не замедлил как бы в шутку сказать. Зло глянув на меня, он пригрозил сделать из меня общего пидара и быстро ушел. 
На вечерние тусовки по мере возможности я старался не ходить, даже несмотря на приглашения Алика. Судя по его рассказам (а он был единственным, с кем я часто общался), никаких позитивных изменений не происходило. Нельзя же назвать позитивным то, что мальчика начали насиловать не только в рот! Иногда у меня возникало желание побыть на его месте, но я сразу начинал укорять себя за грешные мысли. Частенько Алик просто так наведывался в процедурку, где мы подолгу болтали, после чего он снисходил даже до того, что помогал убираться. Полковник на одном из обходов сделал предположение, что отеки на моем лице, скорее всего, объясняются какими-то сердечными нарушениями (дальше шли несколько непонятных слов на латыни). Я ответил утвердительно, тем самым подтвердив, что принимаю правила страшной игры. 
Шло время. От монотонной жизни мне становилось не по себе. По вечерам я обходил окрестности, так ничего подходящего и не находя. Иногда меня сопровождал Алик. Мне было интересно с ним. Он был каждый вечер разным. Любил Достоевского. Я даже вслух предположил, что его любимый роман — „Идиот“, за что получил легкий подзатыльник. Я бы никогда не назвал наши отношения дружбой. Я презирал и любил его одновременно. Даже не любил — просто хотел, чтобы он меня „вылюбил“. Только я подбирался к волнующей меня теме, а он уже разглагольствовал о высокой любви Маргариты из „Фауста“. Какие уж тут низменные позывы!.. А потом, после сопливых воздыханий о высокой любви, он шел молотить очередных новичков. Назавтра всё повторялось. За всю свою жизнь я не встречал человека, которого я не понимал настолько, насколько я не понимал Алика. И в то же время понимал его так, как никого до него. 
В этот вечер он был со мной, мы шли по заранее намеченному мной маршруту и говорили о влиянии погоды на потенцию. Он плакался мне, что весной, особенно в солнечные дни, ему бывает нестерпимо плохо от воздержания. Неделю назад мальчика, удовлетворявшего Алика, выписали. И, как назло, всю эту неделю стояли ясные весенние деньки. Неистово ревели кошки и их женихи, снег начинал таять — нормальный конец нормального марта. Я позволил себе немного поиздеваться по поводу отсутствия у моего собеседника дырки для удовлетворения его низменных потребностей, на что Алик снова пригрозил поставить меня на место бедного парня. Я как бы в шутку сказал, что не прочь выполнить его обязанности, но только один на один. Глаза его тут же заблестели. Наверно, в них отразился последний луч заходящего солнца. Он остановился и с нежностью посмотрел на меня, как мартовский кот. И я услышал то, что мне часто приходилось слышать дома. Одну-единственную фразу: „Я тебя хочу“. „Аналогично“, — весело ответил я и показал Алику ключи от процедурки. Поддавшись обоюдному желанию и боясь, что мы просто не успеем насладиться любовью до утра, мы бросились почти бежать в сторону нашего корпуса. 
Я бесшумно закрыл замок на двери и опустил шторы. В кабинете воцарился полумрак. Не знаю, сколько времени мы целовались, но когда на мгновение прервались, было уже совсем темно. Кровать, которая изо дня в день доставляла Алику столько неприятных ощущений, на сей раз принесла ему полный кайф. Мы уже давно разделись, но я не решался начать первым. В голове всё-таки зудила мысль о том, что наша будущая тайна стараниями Алика может стать достоянием всех. В конце концов я отбросил эту мысль, полностью отдавшись судьбе, а заодно и Алику. Тело у него действительно было настолько упругим, что одно только это вводило меня в экстаз. Я прильнул к его груди и попытался вспомнить, как я питался восемнадцать лет назад. Алик немного отличался от кормящей матери, поэтому молока я не дождался. Зато очень быстро получил изрядную дозу чего-то, очень напоминавшего молоко, в другом месте. Это было просто сумасшествие, когда он начинал неистово хохотать при последних приливах оргазма. Я зажимал ему рот, боясь, что нас услышат и захотят присоединиться. Мне же было хорошо и так. Кусая мои ладони, он продолжал биться в конвульсиях. Его орудие не знало покоя, чему я не мог не порадоваться. Особенное удовольствие он испытывал, когда я садился на его упругий конец и беспрестанно ерзал на нём до тех пор, пока Алик снова не начинал смеяться. Мне хотелось снова и снова удовлетворить этого деспота, который не так давно был мне просто омерзителен. После шестого взрыва смеха Алик изъявил желание поспать. Я предложил ему отдохнуть до утра прямо там, на процедурной койке. Особых возражений не последовало, и уже спустя мгновение мой кобель мирно посапывал. Когда стало уже совсем светло, я перевернул его на живот, и он почувствовал, что ему сделали самый болезненный в его жизни укол… 
Новый день начался для меня с утреннего минета. Воспользовавшись тем, что все старпёры ушли на утренний променад, Алик незаметно проскользнул в мою палату. Он резко поднял меня и встряхнул так, что я сразу забыл, что мне снилось. Подведя меня к выходу и приставив ногу к двери, дабы избежать проникновения в палату чуждого элемента, он приспустил штаны. Славно потрудившийся ночью аспид вновь, как пионэр, отдавал „салют“. Через пять минут снова раздался взрыв смеха, когда аспид устало проплевался мне глубоко в глотку. Умывшись, я пошел работать вместе с Аликом, который теперь неотступно следовал за мной. 
За время моего присутствия в кардиологии контингент пациентов неоднократно менялся. Теперь единоличным лидером был Алик. Не скрою, мне было приятно считать себя „первой леди отделения“. Не обращая внимания на продолжавшиеся массовые избиения вновь поступивших, полковник направо и налево раздавал приказы, направленные прежде всего на улучшение благосостояния его родного отделения. Но я не замечал этого ублюдка с тремя звездами. Моим богом был Алик. Он, кстати, сильно изменился после того, как первый раз побывал в процедурке ночью. По ночам он игнорировал тусовки в солдатской палате, передав бразды правления менее циничным товарищам. Он обнаглел до того, что запросто приходил в мою палату ночью и, раздевшись, прыгал ко мне в койку. Скрип кровати не мог разбудить моих соседей, которые, наверно, во сне переживали то, что творилось у нас наяву. Даже раздававшийся среди ночи раз по пять-шесть смех моего парня не пробуждал ветеранов Советской и еще Красной армии. Мне хотелось целовать его и всецело, без остатка, ему отдаваться. Еще было бы лучше, чтобы он вообще из меня не вылезал. Каждый час, каждую минуту мне необходимо было, чтобы рядом был ОН, такой циничный и жестокий со всеми, и такой ласковый и милый со мной. Казалось, что в отношениях со мной он выплескивает всю нежность, нерастраченную в общении с сопалатниками да и людьми вообще. 
Окутанный пеленой счастья, я не заметил, как земля освободилась от снега, а я — от последних следов экзекуции. Из тех ребят, которые были свидетелями моего „введения в свет“, остался один Алик. Постепенно уезжали те, кто должен был уходить на дембель. Их заменяли в основном только что призванные ребята, которые раньше других почувствали почти что свободный госпитальный воздух. Молодежь была шустрая, и Алику приходилось прикладывать немало усилий, чтобы удержать власть в своих руках. Всё реже он уделял внимание мне. Скорее всего, это было связано с приближением срока его дембеля, хотя другая причина наверняка таилась в том, что Алику была необходима свежая струя. 
Мне было плохо, я не знал, что следует предпринять, дабы удержать около себя неистового самца. В поисках выхода из непривычной для меня ситуации я бродил по госпитальным дорожкам. Не только в поисках выхода, который не могли подсказать вовсю раскаркавшиеся городские птицы — теплилась надежда, что я смогу отвлечься от мрачных мыслей при помощи нового флирта. Склонив голову и раскинув уже изрядно отросшую сексапильную челку, я смотрел под ноги, не забывая при этом оценивать всех встречавшихся на моем пути парней. Когда я пошел на пятый круг и проходил мимо своего корпуса, на глаза мне попался чудный мальчонка, который тоже, видно, вышел прогуляться. И, как мне сразу показалось, с теми же мыслями, что и я. 
Приблизившись к нему, я попросил его остановиться и составить мне компанию. Он согласился, и уже на втором круге я знал о нем всё. Толика привезли в госпиталь ночью с сердечным приступом. В рядах доблестных защитников Родины он был лишь три дня. Я мысленно похвалил своего нового знакомого: надо же, нашелся человек, который перещеголял меня в искусстве сотворения фиктивных диагнозов! Голос Толика звучал ровно и спокойно. Сам он напоминал маленького бурундучка. Его интересовала прежде всего жизнь отделения, и я в точности повторил то, что когда-то мне советовал Алик. Анатолий возмутился, узнав о коварстве полковника. Он пообещал не поддаваться на его провокации. С мрачного я перевел разговор на более светлый — вернее, голубой. Решив проверить Толика, я стал расписывать ему бесчинства гомосеков в отделении. Мой рассказ нисколько не испугал его. Правда, я также не заметил, чтобы он его заинтересовал. Решение атаковать я принял по окончании третьего круга. Когда мы поднимались по лестнице, ведущей в наш корпус, я откровенно признался, что я и есть один из двух бесчинствующих гомиков, и что второй наверняка будет рад появлению новенького. Крепко взяв Толика за руку, я повел его в лифт и нажал на „стоп“. Присосавшись, как вампир, к его шее, я слышал прерывистое дыхание и бешеный стук наших сердец. Немного надавив на его плечи, я заставил его присесть и открыть рот. По неопытности он пустил в ход зубы, и мне пришлось погрузить свое орудие до самого основания. 
Толик задыхался, но я медлил. Дождавшись того состояния, после которого Алик начинал смеяться, я еще глубже забил колышек в казавшееся бездонным Толиково горло. Кол от испуга изверг продукт своего страха. Задыхавшийся, посиневший Толик закрыл глаза и, казалось, потерял сознание. Мне стало жутко. Я сделал несколько усилий для заполнения его легких воздухом. Получилось очень удачно — как поцелуй. Засопев, Толик открыл ошалевшие глаза. Мне стало смешно, но, удержавшись от смеха, я бережно помог ему подняться и поцеловал в рот, из которого мелкими росинками вытекали слезы моего вожделения. Постепенно Толик приходил в себя, и я решился нажать кнопку своего этажа. 
Алика я нашел у него в палате за уже ставшей мне полностью безразличной экзекуцией над новенькими. Господи, неужели можно привыкнуть ко всему? Я терзался этим вопросом и всё больше склонялся к мысли, что я такая же скотина, как и те, кто собирался на вечерние „концерты“. Только их главные козыри — сила и срок службы, мои же — задница и передница. К вечеру я уже не обращал внимания на окровавленные лица тех, с кем я беззаботно разговаривал за обедом. Ну, а в тот момент, когда я ворвался в палату, я вообще ни о чём не думал, кроме того, как сообщить Алику о своем триумфе. Зрители вечернего аттракциона слегка удивились, когда я чуть ли не за шкирку вытащил в коридор их некоронованного короля. Опешившему Алику я сказал о том, что неплохо бы провести наступающую ночь втроем. Ни о чём не спрашивая, мой повелитель согласился, прекрасно по себе зная, что у меня неплохой вкус. 
Уломать Толика не составило особого труда. Встреча под операционной лампой состоялась тотчас же. Толик слегка испугался, увидев, что его пришел трахать сам местный „монарх“. Удивительно всё-таки, как менялась интонация Аликова голоса в зависимости от ситуации! Только что он был грубым и неприступным. О, я готов был ему отдаться за порцию грубых слов! Но он, напротив, был мил и ласков, облизывая мой подарок и залезая на него. Я испугался, что могу стать лишним. Заметив, что акт мужеложства начался и что рот Толика остается открытым, я тотчас восполнил этот пробел. Я кончил первым и решил сменить амплуа на ставшее уже привычным. 
Оказывается, у Толика не только рот бездействовал. То, что у него было раза в два меньше, чем у Его Величества, тоже находилось без работы. Пришлось смириться с тем, что во рту осталось слишком много пустого места. Да и оно, впрочем, пустовало недолго. Вскоре его полностью заполнило приятного вкуса бурундучье семя. Там мне уже искать было нечего, и я отправился дальше. Алик уже пошел на третий круг, так и не удосужившись дать Толику хоть немного времени на отдых, уже давно заслуженный и такой необходимый. Я добавил ему еще ведро в его бездонное корыто удовольствий, сделав фантастический флёр. Алик кончил третий раз и накручивал четвертый виток. Толик просил пощады, но нас это лишь раззадоривало. Он опять почти не подавал признаков жизни. Я попросил Алика сбавить обороты. Он пощупал пульс „умирающего“. Поняв, что убийцей еще не стал, он продолжил еще быстрее, положив Толика на пол. Я решил, что впечатлений у парня будет слишком много для первого раза. С трудом я оттащил Алика от жертвы, предоставив взамен Толика себя. От перемены слагаемых конец не изменился, и лишь после шестого раза Алик угомонился. Я же неожиданно почувствовал себя мужчиной. Разбудил Толика и поинтересовался его самочувствием. Со стороны, наверно, это было верхом цинизма. Не получив внятного ответа, я предложил ему снова лечь на живот и пообещал долго не задерживать. Но лишь где-то через час Толик смог вздохнуть полной грудью, не чувствуя на себе хоть и гибкого, но всё же имеющего вес тела. Дождавшись рассвета, я помог ребятам добраться до своих кроваток и, пошатываясь, пошел по стенке к себе. 
Утром я заболел. Не знаю, чем, но вставать с постели и выходить в коридор на свидание с опостылевшим полковником не было никакой охоты и возможности. Врачи поняли, что я нахожусь в состоянии, в котором меня лучше не трогать, и дали мне три выходных. Выздоровев, я с ужасом узнал, что Алика ночью увезли в комендатуру. Доигрался! Во время очередного спектакля проломил голову одному из новеньких. Слух об этом не удержался в стенах отделения и добрался до самого начальника госпиталя. Мне ничего не известно о дальнейшей судьбе Алика. 
Уже через месяц прошел слух о том, что его отправили „в места не столь отдаленные“. Полковник был мастером замалчивать подобного рода конфузы, но тут ему сделать это не удалось. Думаю, что Алик избежал печальной участи, во всяком случае тогда мне хотелось верить только в это. 
Толик не попадался мне на глаза. Заходить к нему я не решался, так как не мог представить его реакцию на мое появление. Встретились мы, как и в первый раз. Совершая вечерний моцион, я увидел, как Толик, заметив меня, свернул в сторону. Он был один, поэтому я и решил его догнать. Испуганные глаза сказали о том, что наша встреча для меня более приятна. Мы стояли и смотрели друг на друга, без слов. Вокруг никого не было. Я взял его за плечи и поцеловал в лоб. Он попытался вырваться, но мои руки еще крепче впились в него. Я пообещал, что на этот раз ничего делать не буду — просто мне интересно, какие остались впечатления от той ночи. Толику было очень плохо — настолько, что он не мог сидеть. Мы превратили его зад в кровоточащий кусок сырого мяса, сами того не заметив. В качестве доказательства он предъявил то, что в ту ночь так притягивало Алика, а потом и меня. В ожидании прощения я бросился ему на шею. 
На следующий день Толика увезли туда, откуда он неожиданно приехал. Мне же надоело всё. Хотелось перепрыгнуть госпитальный забор и бежать, бежать, бежать… Всё равно, куда. Лишь бы подальше от этого места! Я был по горло сыт всеми и всем. Стремление убежать очень скоро сменилось желанием спать. Были дни, когда я даже не вставал с постели, даже в туалет не ходил. Когда совсем становилось невмоготу, я пользовался умывальником во время отсутствия или сна соседей. Через пару недель врачам надоело внимать моим капризам. Мне торжественно объявили, что я выздоровел, и велели приготовиться к отъезду. Удивительно, но даже это сообщение, для других равносильное смертному приговору, не возымело никакого эффекта. Мне было всё равно. 
За мной приехали в самый неподходящий момент. Антон, от рожи которого я успел отвыкнуть, вошел в палату именно в тот момент, когда я занимался под одеялом рукоблудием. Выругавшись вслух, я стал собираться, забыв при этом самое ценное, что у меня было в тот момент — колечко, которое мне подарил Алик. Зато взял его любимый ножик. У него их было несколько, и я один выпросил. Напутанил! Он подарил мне самый красивый и дорогой. Выходя из госпитальных ворот, я пообещал вернуться, когда у меня будет хорошее настроение.