(Интро)миссия

 
И за что, спрашивается, отпидарасил парня? Ладно бы просто слил в него — так я еще и издеваюсь! При каждом удобном случае я склоняю все слова, обращенные к Бобу, в женском роде. Он то злится, то смущается, а я, не зная, зачем, продолжаю. Интересно, наверно, посмотреть, а как это выглядит со стороны. У меня в руках страшное оружие, у меня во рту — страшная тайна. Бобу всё равно, в каком роде я буду к нему обращаться — хоть в среднем. Ему страшно, что это могут услышать! Спроси он у меня при всех: „Димка, куда пошла?“ — никто не удивится: у меня имидж такой. А у него такого имиджа нет. Он „пацан“. И никто не знает того, что знаю я. А Боб не знает, что я не проболтаюсь. Если бы он знал, каково мне было в Печах, когда я последний раз вернулся из госпиталя в „учебку“, он бы перестал бояться. Но он этого не знает. И я ему этого не скажу… 
Новый день принес новые радости — хотя для кого как. Наконец-то подтвердился слух о приезде начальника автодорожных войск округа. Самым распространенным словом в части, слетавшим с уст каждого, было слово „проверка“. Мне поручили рисовать новые бирки на противогазах и других страшных масках бога войны. Я действительно обрадовался, потому что в последнее время в „луна-парковом“ классе стало неуютно. Или просто надоело однообразие. А здесь не только полное одиночество в противоядерном убежище, где все противогазы и находились — это еще и прекрасная возможность созерцать летающих со скоростью кометы Галлея офицеров и прапорщиков. У них ничего не было приготовлено — вот они и носились: кто ремонтировал вверенную ему технику и по этому поводу не вылезал денно и нощно из парка, кто приводил в порядок внешний вид, что было еще сложнее, чем завести машину из эпохи первобытнообщинного строя… 
Командир части, подселенной к нам, уговорил Мойдодыра, и в один прекрасный день меня, как рабыню Изауру, одолжили этой самой части. Хорошо, что их противогазы лежали вместе с нашими — переселяться не пришлось. Рано утром пришел Виктор, который, по замыслу свыше, должен был мне помогать эти самые противогазы подтаскивать, дабы я не терял силы и время на пустое перетаскивание резины. Она и воняла к тому же. Руки еще не успели полностью забыть бревна, и поэтому бирки получались под стать тому, на что были налеплены. Но для чужой части и так сойдет. Работа шла быстро — под хороший разговорчик… 
— Вить, тебе рассказали, чё мы с Ростиком вытворили на первое апреля? 
— Ага, мы тоже со смеху попадали! 
— Нет, это шоу надо было видеть! Многое потерял. И, ты знаешь, мне показалось, что у Ростика есть некоторые отклонения от нормы… 
— А у тебя? 
— Ну-у, если вы с Денисом присылаете мне открыточки, значит, и у меня есть. И у Дениса, и у тебя… 
— Сам догадался или Денис подсказал? 
— Я догадливый. Сам. А вам как эта умная идея в головы ваши светлые пришла? 
— Ты считаешь ее умной? 
— Для вас — да. И вообще, я не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос. Мы не на Привозе. Если не хочешь отвечать — вааще молчи, — я демонстративно надулся и углубился в бирки. 
— Да ладно, извини. Просто пошутили. 
— „Просто так“ чирей… Я что, какой-то повод давал? 
— Ну что ты кипятишься? 
— В таком случае, почему мне, а не Ростику, например? Обидно не это, а то, что ты не можешь объяснить причину. Или не хочешь? 
— Ну… нам просто показалось… 
— А ты знаешь, правильно показалось! В точку попали! — здесь я сделал вид, что злюсь. 
— Да? 
— Хвалю за проницательность. Ты такой же сообразительный, как и красивый. Если не веришь, я и доказать могу. 
— Как? 
— Плохой вопрос. Считай, что я ничего тебе про твою сообразительность не говорил… 
Виктор ушел за противогазами. Со стороны это должно было смотреться, как из партера на сцену. Бенефис я считал удачным. Только вот в сценарии забыли указать, каков будет финал спектакля. Виктор вернулся. Я сказал: 
— Спасибо. Не, я серьезно, Вить, — вновь попытался вернуться к теме я, не отрываясь от бирок, — ты мне понравился сразу, как только появился. Боюсь говорить, но по-моему, я влюбился в тебя. Не до сумасшествия, но ты действительно мне нравишься… И я хочу в ответ на поздравления с восьмым марта поздравить тебя с двадцать третьим февраля. Я подарю тебе себя… 
Я вещал с пафосом, чтобы в случае бурной реации свести всё на продолжение первого апреля. А реакции не было никакой — опять убежал за новой порцией противогазов. 
— Ну и чё? Вы только писать мастера? Так-то вы все смелые, а когда коснется дела — в кусты! Иди ко мне… 
Виктор стоит, как вкопанный, и я иду на него сам. Обнимаю. Целую. Еще раз — теперь в шею. Его рука — у меня на талии. Еще поцелуй. Моя рука у него на ширинке. Его вторая рука тоже на моей талии. Я разминаю его спереди. Он кладет руки мне на задницу. Я смотрю ему в глаза. Он не выдерживает моего взгляда. Я пытаюсь дотронуться губами до его губ. Он делает попытку отвернуться. Я больше не пытаюсь целовать его. В ширинке чувствуется шевеление. Я расстегиваю ему ПШ. Он мнет мне ягодицы. Я расстегиваю пуговицы на штанах. Его пенис вываливается. Он красивый. Он встает всё больше. Я целую Виктора в пупок. Он слегка давит на мою голову. Мой язык спускается к лобку. Волосы приятно пахнут. Пенис встал полностью. Он поднялся кверху, головка полностью открылась. Мой язык ее лижет. Виктор стонет. Я беру в рот. Виктор обхватывает мою голову руками. Я сосу. Его пенис приятен на вкус. Солоноватой жидкости много. Я начинаю увеличивать темп. Виктор просит подождать, потому что сейчас кончит. Я сосу еще быстрее. Виктор пытается отстранить меня и говорит, что кончает. Я заглатываю его пенис. Виктор действительно кончает мне в рот. Я глотаю его сперму. Виктор застегивает штаны. Я вытираю рот рукавом. Виктор застегивает ПШ. Я сажусь на стул и начинаю писать бирки. Мне плохо… 
— Ну чё, видишь — ты оказался прав, предполагая, что я педик. Правда, что-то особо не было видно, что твое мужское тело истосковалось по моему. Скажи Денису, поделись радостью — может, и его тело по мне тоскует? Я у него тоже отсосу. А хочешь — можешь выебать меня в сраку. Или на пару с Денисом. Насколько я видел, у него раза в два побольше будет… 
— Да ты что, совсем взбесился, что ли?! Если бы мы знали, что ты такой ебанутый, ничего бы не писали. И давай забудем об этом! 
— Хорошо… 
И правда — чего это я вдруг? То, что я сотворил с Ростиком, ни в какое сравнение не идет с безобидной открыткой, которую я сам, кстати, и обнародовал. Нет, в этой армии я всё-таки шизею — медленно, зато однозначно. Ладно, если бы течка была… Нет, с головой у меня точно не в порядке! Обидел парня ни за что… Под вечер, когда мы вместе складываем противогазы с новыми бирками, я прошу меня извинить. Виктор хлопает по плечу и уходит первым, со словами: 
— Да ладно, всё было здорово. 
„…Ну вот, и этому сказал, что он самый лучший. Повторяться начал, старик! Когда-нибудь они соберутся все вместе и спросят: а кто на самом деле самый лучший? Я ж не смогу ответить! И мне будет стыдно. Всё, эти слова забыл… И про то, что с первого взгляда понравился — тоже. А впрочем, с чего бы это им всем вместе собираться? Тоже мне, братья молочные! Нет, это у них глубоко личное. Это я могу визжать об этом при каждом удобном и, что самое противное, неудобном случае. Вот и книжку об этом напишу когда-нибудь. Что толку, что изменю имена на прямо противоположные и место действия закамуфлирую до неузнаваемости? Они-то прочтут и поймут… Правильно ли я поступлю, когда, придя из армии, начну ворошить свой Дневник Наблюдений и воссоздавать прожитое на бумаге? Может, прав был Славик, когда говорил про бабочек, пришпиленных иголкой в коллекционном альбоме? Или тот же Ёжик, когда говорил о моей зацикленности на „говённых делах“? То, что для меня в этой проклятой армии является неотъемлемой частью жизни, для многих из них — эпизод, мгновение, о котором они стараются поскорее забыть, просто вычеркнуть его из памяти, будто его и не было вовсе. А тут я, прилежно заносящий в дневник новые имена… Нет, я приеду домой и напишу о них! Мне мало моих дневников. Когда я буду писать книгу об армии, а потом считывать, потом еще раз корректировать — каждый раз я буду возвращаться туда. Это дембельский альбом, полностью сотканный из букв, из слов, которыми я попытаюсь передать свои мысли, свои чувства. Я оставлю на страницах всего себя. Жизнь изменится. Я точно знаю, что по возвращении домой я даже и близко не смогу подойти к одной сотой тех чувств, которыми так щедро одарила меня армия. Это мой мир, и я сделаю так, чтобы всегда иметь его перед глазами. Совершив попытку интромиссии в самого себя, я увидел, что не всё так уж и безнадежно. Это была и интромиссия в мир тех, кто встретился на моем пути. Как противный шланг для транспортировки желудочного сока, я засунул щупальца в других. Я понял их. Я полюбил их. Я выебал их мозги и достал оттуда всю их начинку. И обнаружил для себя, что говна на свете не так уж и много. Говно воняет уже при прикосновении. Самое удивительное, что иногда всё хорошее спрятано под слоем мерзкого вонючего говна. Армия — самое великое говно из всех. Армия хуже говна. Но под мерзким вонючим слоем, если нырнуть и достать до дна… так вот — на дне ты найдешь настоящие алмазы! Я люблю говно. Уже полтора года я дышу этой вонью и получаю от этого всё большее удовольствие. До дна с драгоценностями осталось совсем немного. Я уже нашел небольшой клад…“ 
(Дневник Наблюдений. Запись от 6
апреля 1989 года, Волковыск, БССР) 
Мне было всё равно, доложит Виктор своему корефану или еще кому-нибудь. Моя репутация педика была настолько незыблема, что еще одно подтверждение показалось бы всем смешным. Конечно, многие не были до конца уверены, а спросить прямо не хватало либо смелости, либо совести. Даже все те, кто уже попробовал меня, не говорили об этом между собой. Я полностью в этом уверен — я бы почувствовал это. Думаю, тот же Боб прекрасно знал о моих отношениях и со Славиком, и с Ромкой. Да и те про Боба знали. Наверно, находились другие темы для обсуждения — проверка, например. Начальник штаба приказал в последний день перед проверкой налепить новые бирки везде: на кровати, тумбочки, тетрадки для политзанятий (непристойные рисунки мне пришлось выдрать). В этот день я трудился, как падчерица у десяти мачех, и спать лег поздно. К приезду начальника из округа вышел заспанный, с кругами под глазами. Хорошо, что ему до этого не было никакого дела. Главный начальник Мойдодыра и всех нас не выглядел так сурово, как я представил себе, видя беготню офицеров перед его приездом: каменное лицо, взгляд спокойный, означающий скорее удовлетворение от своей должности, чем недовольство подчиненными. Усы скрывали усмешку, когда Мойдодыр приближался к нему на своих костяных ногах, дабы отдать рапорт. Не знаю, почему все помешались на противогазах. Шеф действительно отправился смотреть состояние убежища сразу после развода. Из этого я заключил, что дело это первостепенное, государственной важности. Даже испугался: а вдруг американцы и вправду скоро ракеты на нас пустят? Но всё то же умиротворенное лицо успокоило меня. Из убежища он вышел довольный. По его физиономии я бы никогда об этом не догадался, но стоило бросить взгляд на Мойдодыра — и стало ясно, что шефа он удовлетворил. Вернее, я. А еще вернее — увы, мои бирки. 
Было бы нескромно так утверждать, если бы не Мойдодыр. На следующий день, благополучно пожелав шефу дорогу скатертью, наш командир перед всем строем объявил мне благодарность. Пришлось говорить в ответ, что я служу Советскому Союзу. Мне показалось, что этот момент Денис скривил рожу в улыбке. Пустячок, но неприятно… 
А потом, уже с глазу на глаз, Мойдодыр пообещал, что летом я поеду в отпуск. Я еще не научился полностью понимать мойдодырский диалект, но слово „отпуск“, на счастье, на его языке звучало так же. Не зная, стоит ли в таких случаях визжать „Служу Советскому Союзу!“, я просто поблагодарил. 
В воскресенье позвонила тетка и сообщила, что приедет ко мне в субботу. Вообще-то звонить на коммутатор было запрещено. Но Денис „прорубил окошко“ через несколько „левых“ телефонов и теперь каждый день общался с Минском. Я разузнал у него номер телефона и дал его родным и знакомым. Последние поначалу не жалели денег на межгород, звоня по каждому пустяку. Я представляю себе рожу начальника военного телефонного узла, если бы он услышал, как Констанция расписывает нового лавера: „Димидрелла, пизда, ты не представляешь — всё влагалище разорвал, падла! А потом, прямо с утреца (это после того, как я ему минет острочила и вафлями его погаными позавтракала) позвонил Игоретте — ну, помнишь, это та, которая только на косметику работает, у которой клиторочек вместо хуя, — забил с ней стрелку и покинул меня, несчастную… Навсегда, злодей… Вот ща сижу, клитор подрачиваю — дай, думаю, Димидрелле позвоню… Ты там матрац-то хоть выжимаешь? Еще не все соки из солдатиков высосала? Да ладно, знаю я тебя — ты своим ебальником везде залезешь! Ладно, подруга — колись, скольких перепортила? Чё значит „мало“? „Мало“ — это сколько? Рота, две? Или полк? Что значит „не можешь всё сказать“? А там кто, твой командир стоит? Так дай ему трубочку! Ну, тогда сам спроси: девушек он к себе в армию берет? Что, не берет? Ничего не берет? Плохой у тебя командир! Так и скажи, что Констанция, мол, сказала, что ты, мол, товарищ командир, плохой, совсем плохой… Ладно, я на тебя опять ползарплаты угрохаю… Я тут сапожки клёвые отсосала, в долги влезла по матку — натурой никто не берет… Смотри, будь умницей. Вафельник не перетруждай, матку не застужай… Звякну еще как-нибудь. Всё, цалую!“ Констанция была мила, как всегда. Он был пошлой „девкой“, но его оптимизму, просто непробиваемому, я всегда хотел научиться… 
Впрочем, я о тетке. К ее приезду я подготовил только увольнительную, зато на два дня и, в виде исключения, с ночевкой. Необходимости резервировать номер в гостинице „Березка“ не было — она была почти пуста. Ранним субботним утром я отправился встречать автобус. 
Прямого сообщения с Москвой у этого города не было. Нужно было ехать поездом до уже упоминавшихся Мостов, а оттуда автобусом. Неудобно было не только тетушке — я встретил четыре мостовских автобуса, прежде чем увидел, как она грациозно выпархивает из пятого. „Березка“ нас неприятно удивила. Администраторша, узнав, что тетка мне женой не приходится, наотрез отказалась поселять нас в один номер: у нее, видите ли, инструкция селить разнополых отдельно друг от дружки — как бы чего не вышло! От мыслей трахать родную тетку я был очень далек, но твердолобую администраторшу всё равно не убедил. Как подарок с небес, я воспринял известие, что жить мы будем не только на одном этаже, но даже друг напротив друга. Разбросав по комнате шмотки, тетушка изъявила желание посмотреть мою часть. Не хотелось, но пришлось тащиться… 
Тетке часть понравилась. Особенно сослуживцы. Ничего обо мне не зная, она делилась впечатлениями. „Хорошие, — говорит, — ребятки, будь я здесь, я бы…“ И тут она увидела его… Нет, не парня своей мечты — майора Смирнова. Работая три года назад в Германии, в госпитале, она познакомилась с ним. Смирнов лежал у них в отделении. И он ее тоже сразу узнал. После двух часов он ждал нас у себя дома… 
Неожиданный поворот событий избавил меня от необходимости показывать тетке местные достопримечательности, коих, собственно, и не было. Не совсем же я тронутый, чтобы устраивать ей экскурсии в чебуречную или водить в кино! А так прекрасный повод — день рождения Смирновской дочери. Запасшись коробкой конфет и цветами, мы отправились к майору. Давно забытую привычку целовать даме ручку пришлось вспомнить. Девушка, которой исполнилось восемнадцать, была на самом деле девочкой — только целки так краснеют при вручении подарков. Девочка оказалась довольно примитивной. На счастье, она вскоре удалилась обмывать праздник с подругами. Мать ее являла собой образец провинциальной простоты и хитрости одновременно. Стоило нам только сесть за стол, а новорожденной матрёне удалиться, как мамаша, поддав, пустилась в рассуждения, как неплохо было бы пристроить доченьку в столице — выдать замуж, например. Салат полез обратно, когда я сообразил, что на роль мужа выставлена моя кандидатура. Заметив, что девочку я видел всего полчаса и даже поговорить не успел, я отказался. Но, чтобы не обижать хозяйку дома, добавил: „Пока“. Смирнов упился (это было его нормальное состояние) — и женушка уложила его соснуть. 
Тут явился младшенький, с мячом подмышкой. „Кирюха“, — представила сына мать. Я пожал руку. От алкоголя, которого я принял на грудь не так уж и много, мгновенно закружилась голова. Прелестное блондинистое создание сидело прямо напротив меня, поглощая салат. Я никак не мог поверить, что эта женщина почти семнадцать лет назад могла родить ЕГО. Небо и земля… Нежная кожа и беленький пушок на руках… Розовые губки в обрамлении светлых волосиков, никогда не знавших бритвы… Чуть приподнятый маленький носик… Ясные голубые глаза… 
Боясь, что тетки заподозрят нечто неладное, я старался не смотреть на Кирилла часто. Быть может, я смотрел на него реже, чем это позволяли меры предосторожности. Только заговорив с ним, я получил возможность наблюдать за каждым его движением. Впившись голодным страстным взглядом в небесные очи, я делился футбольным опытом. Мамаша, только что кончившая расхваливать дочку, принялась за сына, будто и его хотела пристроить в Москве. Умненький он у нее, школу наверняка закончит без троек и потом поедет поступать в военное училище… Несчастный! Молодость завянет, как цветок, которому слишком заботливый садовник не даст распуститься. Стоило мне узнать, что парнишка еще и в шахматы хорошо играет — и я загорелся желанием играть в шахматы… 
Мы уединились в его спальне. Долгое отсутствие практики мешало мне сосредоточиться на игре. Да, наверно, виной этому было только отсутствие практики… Кирилл играл хорошо, разгадывал все мои комбинации. К концу первой партии фигур почти не осталось, и я принял его предложение разделить очки пополам. 
— Кирилл, а ты неплохо играешь! Где учился? 
— Отец научил. (Батюшки! Ни за что бы не подумал, что Смирнов-старший играет в шахматы!) 
— Ты что, правда собрался в военное училище? 
— Пока не знаю, это предки хотят, а я еще не решил. 
— И правильно, ты не торопись. Всё-таки тебе придется уехать из дома, оставить родителей, любимую девушку… Девушка-то есть? 
— Нету. 
— А чё так? Взрослый уже! Я в тринадцать начал с ними гулять, — соврал я, но лишь наполовину, потому что почти в тринадцать заимел первого парня. 
— Не знаю. Да и с кем тут гулять? Ты бы их видел — кикиморы одни… 
— Ну-у, я бы так не сказал. Сестра твоя, например, очень даже ничего… 
— Ну-у, это же сестра… 
— Ни за что не поверю, что она одна симпатичная во всём городе! 
— Не одна, конечно. Может, мне не везло пока… Сдаюсь… — это он про вторую партию. Разговор его явно отвлекал, и он пропустил неприлично легкую для себя комбинацию. — Давай прервемся. Хочешь, я покажу тебе семейный альбом? 
— Ага. 
Альбом оказался обычным семейным, как и был представлен. Младенческие фотки не навевали ничего, кроме тоски об упущенном времени. Я безумно хотел просто поцеловать этого парня в щеку. Мы сидели близко-близко, страницы альбома мелькали в глазах. Кирилл сам сообразил, что это не обязательно должно быть мне интересно. Тут проснулся Смирнов-старший. Мы засобирались в гостиницу. Уже было темно, да и хозяева должны были зайти в гости к дочкиной подруге — проверить, как веселится молодежь… Мне стало вдруг несказанно тоскливо. Кирилл, которому я выразил надежду сразиться в шахматы еще не раз, вдруг сказал, что я могу остаться: у него всё равно нет желания идти в эту компанию. 
— И правда, оставайтесь, — поддержал сына отец. — Мы всё равно больше часа там не будем. Потом еще посидим, выпьем… 
Тетка сослалась на усталость с дороги (да и пьяненькая была). 
— Ну ладно, нам по пути, мы Вас довезем до гостиницы. А с тобой, Дима, не прощаемся, — за двоих проговорила женская половина. 
Дверь захлопнулась. Мы одни. Садимся за доску. Игра не идет, я нарываюсь на матовую атаку и, ссылаясь на алкоголь, предлагаю отложить до лучших времен. 
— Слушай, Кирюх, а у тебя других фоток нет? 
— Каких? 
— Ну-у, с тёлками? 
— А-а, есть несколько журнальчиков… Хочешь посмотреть? 
— Ага, сто лет не видел! — беззастенчиво вру я. 
Кирилл лезет высоко на шкаф и достает стопку запыленных журналов. Еще один он извлекает из тумбочки, которая стоит рядом с его кроватью. Значит, часто пользуется, раз так близко лежит. Значит, дрочит… 
— А этот что, твой настольный журнал? Или нательный? Судя по всему, ты его частенько читаешь… 
— Ну так, слегка… Я понимаю польский только чуть-чуть… 
— Ну, и о чем там пишут? 
— Да так… Истории всякие эротические… 
— Почитай, а? 
— Да ну их… Неохота… — Кирюха определенно смущался. 
— Классные тёлки, а? — листая журнал за журналом, я заставлял себя от них возбудиться. Представив, как заваливаю Кирилла прямо на стопку журналов, я мгновенно достиг боеспособного состояния. — Слушай, а ты часто дрочишь? 
— Ну… Иногда… 
— Бля, у меня стояк — ужас как хочется спустить… Давай, подрочим вместе?.. 
Я понял, что если не подам пример, ничего не будет. Одним махом расстегнув ширинку, достал якобы на баб воспрявший стояк. Кирилл смущенно смотрел, как он бешено носится в моей руке. Бугорок на его „трениках“ увеличился… 
— Давай, не ссы, присоединяйся… Смотри, какая классная тёлка… 
Кирилл запустил руку в штаны, но хозяйство свое обнародовать не спешил. 
— Ты ща в „треники“ сольешь… Смотри — эта еще лучше… 
Кирилл сделал на собой усилие и приспустил штаны. Невероятно! В самых своих смелых фантазиях я бы не смог представить, как распространилась акселерация. Этот толстый валик при счастливом стечении обстоятельств или чего-нибудь еще разорвал бы меня на британский флаг! Головка открывалась не полностью. Она то закрывалась, то вновь показывалась из-за крайней плоти, весело подмигивая глазком. Кирилл, закрыв глаза, работал двумя пальцами, гоняя кожицу. 
— Странно ты как-то дрочишь… Я так и не умею… Покажи, как это — двумя пальцами… 
Кирилл сомкнул вокруг моей головки два пальца и сделал несколько „развратно-поступательных“ движений: 
— Видишь, совсем просто… 
— А ты попробуй взять в кулак… 
Я схватил его „акселерата“ в руку. Ладонь обожгло юношеским огнем. „Акселерат“ то и дело пытался вырваться из моей руки, но я держал его всё увереннее. Кирилл вновь закрыл глаза, продолжая онанировать меня двумя пальцами. Потом подключил третий. Так было лучше… Если бы он работал кулаком, я бы давно его испачкал… 
— Слышь, Кирюх, а ты в рот не пробовал? Давай, ляжем валетом… Ты у меня, а я у тебя… — не дав времени на раздумье, я положил парня на кровать и развернулся: — Ну чё, согласен? 
Кирилл открыл глаза, вернувшись от медитации с бабами в суровую действительность. Мой елдак терся у него под самым носом. Открыв рот и опять закрыв глаза, он позволил мне войти в себя. Одновременно и я присосался к его „акселерату“. Кирилл лишь сомкнул губы — сосать он не умел. Я двигал бедрами и головой, стараясь поймать нужный темп. Кирилл вдруг замычал, не в силах освободиться от чужеродного тела в устах. Я воспринял это как приглашение к приему пищи и не ошибся: юношеские соки заполнили мой рот, не оставив свободного места. И тут же, подстегнутый порцией свежих сливок, я вогнал ему поглубже и разрядился. Кирюха вырывался, но обе мои руки продолжали крепко держать его голову. Сперма потекла по подбородку, перепачкала юный пушок над верхней губой, и он, сделав над собой усилие, сглотнул. И только после этого получил свободу. Он вытерся рукой. 
— Фу, классно! Я не думал, что с парнем будет так клёво! Как тебе, Кирюх? 
— Да ну! Как вафлёры… 
— Да брось ты!.. Главное, чтобы нравилось… 
— Не, с бабой лучше… 
— А кто спорит? Но раз баб нет… 
— Ну да, раз баб нет… 
Кирюха пошел умываться. Я было хотел еще раз вздрочнуть, но он быстро вернулся. Расставив шахматы, жестом показал на место напротив. Теперь ничто не мешало мне сосредоточиться на игре. Кирилл же, наоборот, видимо, переваривал происшедшее, застрявшее у него в глотке. Четыре раза он положил своего короля, прежде чем пришли предки. Смирнов налил мне „на посошок“, принял сам и опять завалился спать. Я попрощался с Кириллом, который к столу не вышел. Он сидел в спальне и учил химию, уперев взор в незнакомые мне формулы. Совсем как настоящие мужики, мы пожали друг другу руки. У дверей мамаша поинтересовалась, как успехи сына в шахматах. „Да сделал я его!“ — ответил я уже с лестничной площадки. 
Тетка дрыхла. Я закрылся в номере и отдался мечтам. Привкус во рту возвращал меня в спальню Кирилла. Развалившись в ванной, я представил, что родители задержались, и мы с Кириллом продолжили свои вафлерские эксперименты. Вот он грубо переворачивает меня и резко вводит… Я чувствую огонь в заднице (пол-ладони блуждает внутри), а Кирюха исступленно дышит мне в шею, дрочит меня… И дрючит, дрючит, дрючит… Его „акселерат“ щекочет простату, идет дальше, скребя чуть ли не по сердцу… Еще немного — и я разорвусь пополам (ладонь полностью скрывается во мне). Кирюха кричит, я — тоже. Новая порция „сметаны“ расползается по воде… Не в силах вылезти из ванны, я лежу до тех пор, пока вода не становится холодной. В комнате повторяю. Теперь Кирюха дерёт меня стоя… Раком… Я еще раз кончаю и без сил валюсь на кровать… 
Открыв глаза, я долго соображал, куда это черт меня занес. Первое, что сообразил — я в армии. Потом узнал гостиничный номер. Потом вспомнил вчерашний вечер… Бляха, так ведь точно доиграюсь!.. Мало мне сто двадцать первой, под которой хожу чуть ли не каждый день — а тут еще и совращение малолетних! А что, если у Кирюхи хоть немного язык подвешен? Или от предков никаких секретов? Или бдительная мамаша что-то узреет неладное в состоянии будущего офицера? Или… Фу, как страшно! А впрочем, чё я ссу? Минетик тем и хорош, что факт его недоказуем. Мало ли, что парень может выдумать? Хотя, о чем я думаю? Никому он не скажет! Такой стеснительный мальчишка, который тёлку-то поцеловать боится — а тут признаться, что в рот брал? Не-а! А вообще-то будет здорово, если он поступит в московское училище. Теперь он будет ходить ко мне в форме… И мы продолжим… И мы сделаем то, что чудилось вчера в ванной… Нет, он определенно поимеет меня когда-нибудь! Вот только уволюсь… Вот только он поступит… 
Я позвонил в часть, разбудив дрыхнувшего за пультом Вовчика. Он не хотел идти звать Славика. Еще бы немного — и он послал бы меня, но я вовремя пообещал принести чебуреков. Чего только не сделаешь ради куска тухлого мяса в недожаренном тесте — Вовчик ракетой метнулся в спальню, и уже через полминуты Славик висел на проводе. Я уговорил его напроситься в увольнение. Через полчаса он позвонил мне и сказал, что уже имеет на руках увольнительную. Я пообещал подождать его внизу. 
Славик сильно смущался, сидя в гостиничном ресторане. Заказывал только то, что можно было есть без помощи ножа. Коньяк вернул ему нормальное состояние. Тетке он понравился. Мне даже показалось, что она размечталась о чём-то… Месть моя последовала незамедлительно: пока она увлеченно ходила по торговым рядам рынка, пытаясь торговаться с поляками и покупая всякие там безделушки, я взял Славика под руку и незаметно увел с рынка: „Пусть себе тусуется на рынке! Пойдем, покажу тебе временное жилище“. 
Едва не попавшись патрулю, мы забежали в гостиницу. Патрульные — химики, по-моему — немного постояли около входа в гостиницу и пошли обратно на рынок. Коньяк играл в голове всеми своими пятью звездами, мы стояли у окна, наблюдая за удаляющимся патрулем. Славик повернулся ко мне. Губы его заскользили по моей шее… 
Славик классно смотрится на белоснежных (насколько это возможно в провинциальных гостиницах) простынях. Я облизываю его всего. Впереди у нас целый день… Целая вечность… Славик не может больше ждать. Он хочет кончить в меня… Я стою на коленях. Славик — за мной. Он научился входить в меня без моей помощи. Он кусает спину, потом переключается на ухо. То вдруг откидывает голову, загоняя в меня до предела… Потом опять кусает ухо, но уже другое. „Димочка, больше не могу… я… всё…“ Сперматозоиды обжигают меня внутри. „Малыш… зачем?.. рано еще… не выходи… давай… по новой… еби… еби…“ Я закрываю глаза, чувствуя, как Славиков конец вновь набухает внутри. Нет, это не он — это Кирюха трахает меня… Это всего лишь продолжение вчерашнего. „Давай, сильнее… рви… делай меня… Кирюх…“ Славик не может кончить. Ему мешает то, что я называю его Кириллом. Он вылезает из меня: 
— Кто это — Кирилл? 
— А, мальчишка один… Завафлил меня вчера. А я — его. 
— А я-то тут при чём? 
— Извини, не знаю, как вырвалось… 
Славик бесится. Ему опять кажется, что я издеваюсь над ним, что он — бабочка в коллекции. Если бы не тетка, постучавшая в дверь, мы бы поругались. Не дождавшись ответа, она закрылась у себя. Шепотом пообещал ему, что больше не буду. Славик всё дулся. Пришлось сосать. Тетка опять постучала, видимо, услышав возню. На цыпочках мы пробрались в ванную. Я поимел Славика раком. Кончили почти одновременно: он — на половой кафель, я — в него. 
— Куда вы слиняли? — вопрошала тетка, сидя в ресторане, где мы ее нашли почти случайно. 
— Искали Вас по всему рынку, чуть патрулю не попались, — я любил говорить полуправду, как „Голос Америки“. 
Она лишь посетовала на то, что приехав ко мне, практически меня не видит. Я поклялся провести остаток времени с ней. Сходили в кино, позвонили домой. Славик остался на следующий сеанс. Перед тем, как проводить тетку, забежал в чебуречную, дабы умаслить Вовчика. Прощание не было трогательным — „пока-пока“, и она скрылась в глубине автобуса. Вовчик был несказанно доволен, будто я принес ему приказ о его дембеле. Впившись зубами в тухлую мякоть, он принял наш со Славиком „рапорт“ о благополучном возвращении из увольнения. 
На разводе Мойдодыр предстал в роли конферансье. Жестом, которым зовут артистов на поклон, он указал на нового своего заместителя по тылу, подполковника Якубовича. Конферанс был неудачным: только благодаря переводу Вовчика я понял, что это новый наш Главный Хозяйственник. Уже через несколько дней он начал проявлять инициативу. Директивы из Минска обязали каждую часть завести себе приусадебное хозяйство. Финансовые боссы округа настолько увлеклись разворовыванием продовольствия, что его стало катастрофически не хватать. Огород, который Якубович решил посадить рядом с котельной, по его идее и замыслам минских полковников, должен был щедро наградить нас осенью картошкой, огурцами и другими овощами, с которыми я мысленно попрощался еще до начала посевной кампании. Якубович не был бы Якубовичем, если бы не пошел дальше. Сарай с запчастями он решил переоборудовать в свинарник. Маленьких поросят купили раньше, чем выбросили из сарая запчасти, и поэтому бедные животные три дня кантовались в одном из ангаров „Луна-парка“, изрядно обгадив командирский „газик“. Ромка в бешенстве хотел свиней порешить, но, на свиное счастье, вовремя появился Стень. Мойдодыр не хотел назначать свинопаса в приказном порядке. Он поручил замполиту созвать по этому поводу комсомольское собрание. В один из прекрасных апрельских вечеров Ленинская комната заполнилась комсомольцами. Единственный, кто не был комсомольцем из числа солдат — Ростик — тоже был приглашен. Собрание было открытым… 
Подобные тусовки, хоть и были по плану каждый месяц, собирались гораздо реже — только если возникали насущные вопросы, подобные этому… свинскому. Кроме солдат и сержантов, комсомольцами были и несколько прапорщиков из числа тех, кому не было 27 — не знаю, почему, но молодые прапорщики просто обязаны были быть комсомольцами. Замполит объявил повестку дня из одного вопроса. Мне доверили вести протокол, и это было задачей не из легких. Приходилось одной рукой конспектировать речи самых активных комсомольцев, а другой — закрывать рот, постоянно искажавшийся в улыбке. Начал, как я уже заметил, Хорёк, прямо спросивший, желает ли кто-нибудь быть ответственным за продовольственный вопрос. Будто сговорившись, все в один голос выдохнули: „Ро-остик!“ Тому ничего не оставалось, как согласиться. Денис судорожно смеялся, Ростик обиженно надул щеки. „Ну что ты, дурачок? Работа-то халявная!“ — дружелюбно заверил его Денис. Собрание кончилось, едва начавшись. Я быстро закончил протокол и протянул его замполиту, напевая под нос: „Ах, мой милый Августин…“ 
Свиньи под присмотром Ростика переселились в благоустроенный им же сарай. В первые несколько дней Якубович непрестанно контролировал кормление тварей, боясь, что Ростик со злости отправит их на тот свет. Но тот, напротив, души в своих подопечных не чаял. Денис был прав: твари эти неприхотливые обеспечили Ростику почти беззаботную жизнь. Единственное, что его немного смущало — так это запах. Да и то только потому, что мы ему об этом непрестанно напоминали. Славик с Бобом по очереди гоняли по вечерам Ростика в умывальник, зорко следя за тем, чтобы тот прилежно смывал непереваренные поросячьи остатки. И всё равно ощущение, что свинарник где-то совсем рядом, преследовало меня все оставшиеся до дембеля дни. 
Злорадство, которое мы вылили на Ростика, быстро к нам вернулось. Якубович в один прекрасный весенний день забрал всех с развода на „фазенду“ — ту, которая находилась у кочегарки и была отведена под выращивание необходимых для жизнедеятельности всех нас продуктов. Всё было бы неплохо, но Якубович слишком хорошо разбирался в сельском хозяйстве. И поэтому он распорядился привезти десять машин с навозом. Вот мы и таскали дерьмо целый день. И под вечер шлейф, который оставлял Ростик, казался нам „шанелью номер пять“… 
Не знаю, может, запахи дерьмовые подействовали, но назавтра у Славика раскраснелось горло. Я отпросил его на консультацию в госпиталь, и под вечер он позвонил из терапии, сообщив, что доктор с большими усами определил его в свое отделение. 
День Международной солидарности трудящихся я отметил солидарностью со Славиком. Точнее, я извел на походы в госпиталь два увольнения. Апельсины были в этом городе не то что дефицитом — скорее, деликатесом: это когда есть, но очень дорого. Командир взвода, попавшийся мне на пути с рынка в госпиталь, нарадоваться потом не мог: вот что значит настоящая дружба! И попал ведь, гад, в точку! Если бы я был таким же, как Славик, любителем классификаций, я бы классифицировал это именно словами командира взвода. Хотя нет — это было больше, чем настоящая мужская дружба. Это была привязанность, симпатия, которая часто укреплялась соединением воедино тел, оболочек, в которых эти самые привязанные друг к другу души и сидели. Вот как бы я это классифицировал! Но ни о чём таком я не думал, когда шел в госпиталь с авоськой апельсинов и пузырем коньяка за пазухой. Весна цвела своими весенними цветами, пела своими птичьми (опять же весенними) песнями, светила своим весенним нежным солнцем. Жаль, не было Буденного — я б ему кинул с барского плеча апельсинчик! Славик смутился — то ли от оранжевых шариков, то ли от моего „С Днем Международной солидарности трудящихся тебя, дорогой Вячеслав Романович!“ Разделив пару апельсинов между сопалатниками, Славик повел меня показать, какая здесь красивая речка. 
— Дурашка! Если хочешь знать, под журчание этих вод я вытворял такое, что тебе не снилось в самых поллюционных снах… Тоже мне, нашел, чем удивить! Пойдем, лучше я покажу тебе места получше твоих карпатских. Только стаканчик захвати… 
Аликов ножичек, исправно мне когда-то в терапии послуживший, кроил апельсины, в то время как Славик наливал в единственный стакан пятизвездную бурду. 
— Слушай, а мне можно? — спросил глупость Славик. 
— Если глотать уже не больно — значит, можно. А если быть точнее — нужно. Знаешь, какой красивый парнишка меня херачил на этом месте? 
— И знать не хочу! 
— Ну и правильно. Твое здоровье! — я опрокинул стакан в себя, не удосужившись даже попробовать оценить весь букет армянского зелья. 
Славик последовал моему примеру, закусив оранжевой долькой. После второй он сам вернулся к вопросу о парне, который меня на том месте херачил, и я с радостью вспомнил Костика. Не упустив ни малейшей подробности во всём, что касалось коитальных наших с Костиком посиделок, я довел Славика до „состояния стояния“. Костиков кладенец превосходил то, чем располагал Славик. Но этот, который топорщился сейчас из больничных штанов, был роднее. Я с какой-то детской радостью, как ребенок, нашедший потерянную игрушку, поигрывал с ней. А потом, опять же как ребенок, потащил ее в рот и с той же детской непосредственностью заглотил. Игрушка тотчас начала плеваться, и я, уже совсем не по-детски, запил это всё коньяком. 
Мне хотелось просто лежать на нежной травке и щебетать ни о чём, вторя усевшимся неизвестно где птицам. Мы смотрели на величаво проплывавшие облака и говорили о совершеннейших пустяках, никакой роли в нашей жизни не игравших. Только к вечеру мы объявились в отделении. Порядки там и не думали меняться. Как и прежде, в выходные дни никому до больных дела не было. Войдя в терапию, я услышал знакомый прокуренный голос, по-прежнему не дававший спуску отставникам. Иришка! Увидев меня, она неслась, распростерев руки для объятий, с другого конца коридора. Мы поцеловались, чем страшно смутили Славика. „Это что — твой сослуживец или?..“ — Ирка кивнула на Славку. „Первое. И не заставляй парня гадать, что второе!“ — резко, совсем по-мужски прервал я ее. Сидели втроем мы недолго. Мне было пора возвращаться, и, пригрозив Иришке пальцем, я попрощался до завтра. 
Мы пили „за встречу“ в сестринской, посреди бела дня. „А вдруг Буденный…“ — попробовал усомниться в правильности нашей затеи я. „Да пошел он!“ — отмахнулась Ирка и тут же увидела в окне Буденного. „И вправду пошел!“ — верещал я, выбегая с пузырем спирта в руках в поисках приюта в туалете. Как и раньше, я заперся в кабинке, ища спасения от свирепого начальника. Но если тогда я спасал свою шкуру от того, что ее могли снять за курение, то сейчас я хотел спрятать в бачке бутылку. Тот просто так не открывался, а приложить некоторые усилия означало устроить наводнение, ибо бачки ставились, скорее всего, именно в том году, когда поставили дом. Найди бутылку Буденный — и Ирка вылетела бы с работы в тот же день, несмотря на второе мая. Шеф открыл дверь, втянул носом туалетный воздух и, ничего, кроме вони, не унюхав, отправилия восвояси. Я просидел часа полтора. За это время старые пердуны, которым одной кабинки не хватало, несчетное количество раз тревожили меня. На мое „За-а-анято!“ (с запором в голосе) отвечали бормотанием, а потом и похожими запорными голосами из кабинки по соседству. 
Славик вытащил меня из добровольного заточения, и я успел посмотреть на спину удалявшегося усатого начальника. „Ну вот, а ты говорила, пошел… Теперь точно пошел“. Протерев стаканы, я разлил напиток нашей с Иркой страсти. Славик наотрез отказался пить, сославшись на то, что перебрал вчера. „Да ты что, мы ж с тобой выпили один пузырек…“ А потом меня осенило: он добавил здесь! „Ага, Иришка — то-то я смотрю, круги у тебя под глазами! Ну, и как вам еблось? Забыла, как…“ Тут я запнулся, ибо вспоминать вслух было бы верхом неприличия. Настроение испортилось, и, не допив до конца, я попрощался, сославшись на альбом особой срочности. А на Славика взглянул с порога так, что его передернуло. Впрочем, это у него могло быть и после второго стакана… 
До самого Дня Победы меня сопровождала депрессия. Ну и что, собственно, произошло? Вполне возможно, что и ничего. А если бы и да?.. Кого я ревную? Точно не Ирку. Да и Славика… вряд ли. Обетов верности мы друг дружке не давали, да и у него было гораздо больше возможностей ревновать. А она вообще свободна в своих поступках — даже чересчур свободна. Я стоял в торжественном строю около городского „Вечного огня“, на который, в ущерб даже местным жителям, не жалели газа. Ветераны возлагали цветы, раскладывали около огня венки, когда до меня дошла причина моей депрессии — я бы сказал, просто злости. Мне просто хотелось быть на Славкином месте в ту ночь! Сам себя не понимая, я часто думал об Иришке весь этот год. Я отгонял назойливые мысли и возвращался к ним вновь. Из нас бы могла получиться хорошая пара. Все бы сказали — идеальная. Мешало только одно. Нет, вовсе не армия — она рано или поздно кончится. Мешало то, что оба мы… обе мы были слишком свободны. И мы бы не смогли смириться со свободой другого. Именно поэтому я почти год назад уяснил для себя, что союз этот просто нереален. И осознание его нереальности давило на меня, терзало всё это время. Она была классной девчонкой в постели… нет, не в постели — в сестринской. И мне хотелось этого. И я завидовал Славику… 
Докопавшись до истины, я успокоился. И остаток дня беззаботно проиграл в футбол. Макс — это тот, который у местных самый красивый — больно ударил по ноге, и я, прихрамывая, присоединился к немногочисленным зрителям из числа вояк из соседней части. Им мы давно, еще когда Славик был, показали, как надо играть в футбол, и теперь они пришли, чтобы порадоваться нашему позору. Заменивший меня Ростик, как уже было замечено, футбольными задатками отягощен не был. Честь части была в очередной раз задета. Оправдывало только отсутствие Славика и Максова грубость. Быть может, оправдав свое нежелание топать в госпиталь ушибленной ногой, я без зазрения совести завалился до вечера в постель. 
Вечером, пронюхав, что Денис притаранил самогон, я напросился к нему в гости. Только вчера я подписал для него открытку, и можно было не сомневаться, что пара капель самогона мне перепадет. Его каптерка находилась в казарме соседней части. Вызвав их дежурного к воротам, мы незаметно прокрались и заперли дверь. Местные вояки, учуяв желанный запах, кружили вокруг двери, и я предложил Денису пойти в клуб — заодно и сала поедим… 
В клубе были Ромка с Виктором — в бильярд играли. Мы пробрались в мою каптерку. Зажгли свечу, дабы не обнаруживать себя перед нежелательными собутыльниками. Звон бильярдных столов заглушал журчание самогона. 
— Романтика… — констатировал я после первой. — Смотри, а дружка твоего дерут, как кота помойного! — я указал на Ромкину полочку с шарами, на которой красовались семь штук против одного Витькиного. 
— А кстати, с чего это ты не позвал корефана? 
— Да ну его… 
— Поругались, что ли? 
— Да не то чтобы… Просто достал своей простотой… 
— Слушай, а идея с открыткой была твоя или его? 
— Вспомнил, господи! Ну, моя… 
— А с чего это вдруг? 
— Приколоться захотелось. 
— А истосковавшееся мужское тело… тоже твое? 
— Да иди ты… Пошутить нельзя? Ты с Ростиком и не такое вытворял… 
— Бляха-муха, не поверишь — я всё это уже слышал! От корефана твоего сердешного. В бункере, когда я на их намордники бирки писал. Витька говорил так же. Боже, вы так похожи… 
— Ну, и что он тебе еще сказал? 
— А, ничего, мы особо на эту тему не дискутировали. Некогда было. А мне еще и неудобно — с хреном-то во рту… 
— Так ты и там успел? 
— Ну, а ты как думал? Одно исстрадавшееся тело удовлетворил, теперь вот за другое хочу взяться… 
— Ничего не получится! 
— Страдать ведь будет… 
— И хер с ним! 
— Это точно… Ладно, замяли. 
Тоже мне, целка-недавашка! Думает, ща в ноги упаду, отсосать буду просить, в слезах вся… Подумаешь! Просто пьем, говорим о целесообразности проведения радио в нашу спальню и подключения к нему магнитофона с „Моден Токингом“. Ему они не нравятся — „слишком слащавые“. Тьфу ты! Ты на себя посмотри! Сам же — девка девкой! Двухметровая одна такая большая девка! Ладно, чего это я зарвался? Смотрим, как Виктор сливает Ромке очередную партию. Я радуюсь — Ромка мне нравится больше. С Витькой не буду больше никогда! Он плохой. Вот и Денис тоже говорит, что плохой. Долго говорим о Ростике. Когда все темы для разговора кончаются, разговор всегда переходит на его скромную персону — это я еще со Славиком заметил. Бутылка последними каплями входит в нас — пора бы и по койкам. Бильярдисты ушли. Предлагаю по последней сигарете. Денис дает прикурить. Я в ответ чиркаю своей зажигалкой. „Спасибо, Вы очень любезны“, — произносит он уже в темноте. „На здоровье. Вы туда же…“ — отвечаю я, задувая свечку. Денис гладит мои волосы. Я затягиваюсь и задерживаю дым в себе, ища губами его лицо. Попадаю в губы. Денис и не думает отворачиваться. Его губы кольцом обволакивают мои. Я выпускаю дым, он фыркает и возвращается на исходную позицию. Он классно целуется. Запах сала нисколько меня не смущает — меня уже приучили к нему его предшественники. Я обнимаю его хрупкие плечи, мну их, впиваясь пальцами. Денис переходит на шею. Мне настолько классно, что я начинаю взаправду стонать. Стоны возбуждают его. Руки теребят мою задницу. „Прости, Денис, но я не смогу. Ты… там… слишком большой для меня“. Я опускаюсь по его телу ниже. Непривычно то, что оно нескончаемо. За это время я бы был у Славика уже в коленках, а здесь язык только добрался до пупка. Денису щекотно, и он отстраняет меня. Ниже… Непомерных, невиданных (ну чё я вру-то?!) размеров антенна молодого связиста стоит почти вертикально, упираясь мне в щеку. Головка огромна. Она целиком погружается в рот только после того, как он расширяется до боли. Так ведь и Гуинпленом остаться недолго! Мысли о Гюго и его героях пролетают всё яснее, когда антенна начинает погружаться глубже. 
Этот милый компрачикос делает, кажется, всё для того, чтобы я навсегда остался Человеком, Который Смеется. Я даже языком не могу пошевелить, чтобы еще больше раздраконить неистового. Язык прилип к нёбу, вытесненный огромным куском мяса. Пытаясь отвлечь себя от боли в уголках рта поиском ассоциаций, я неизменно натыкаюсь на пустоту в своих реестрах. Какой там Антон — инфузория-туфелька по сравнению с этим ископаемым! Фу, я больше не могу!.. Изыди из меня, противный! Целую. Денис дышит часто — чаще, чем нужно. Смелая мысль посещает мою безумную голову: а что, если?.. Вазелин, который я давно хотел выбросить за ненадобностью, чтобы не компрометировал, если что, размазывается по обеим сторонам баррикад. Сейчас начнется бой… Головка входит быстро, не причиняя боли. Дальше — сложнее. Кажется, я слышу скрип… Нет — хочется верить, что это мыши. Мои пальцы контролируют глубину бурения. Половина! Аж дух захватило! Ты только не дергайся — сначала всё запихнем, а потом будет видно… Всё не входит — оказывается, и здесь есть предел (вот бы никогда не поверил!). Первый толчок. Второй. Странно, но мне совсем не больно… „У траха глаза велики“ — еще раз убеждаюсь в справедливости народной мудрости. Денис уже вовсю ездит во мне. С каждым движением вперед стенки отнюдь не бездонной, как казалось раньше, пропасти упираются в простату, создавая неведанный доселе кайф. Денис убыстряет скольжение, и — о чудо! — я кончаю! Руки, упиравшиеся в стену, тут ни при чём. Сжавшиеся дверцы доводят до конца и этого изверга. Он стреляет, войдя почти полностью. Я утопаю в сперме. Натянув штаны, чувствую, как она выливается обратно. Дверцы остаются незакрытыми — кто-то свернул рукоятку экстренного открывания дверей… Присев на корточки, я облизываю безразмерный конец. Он пахнет мной. Он пахнет моими лёгкими… На каждого мудреца довольно простАты… 
Денис со злорадной улыбкой наблюдает, как я выхожу на строевой смотр. Он, как связист, стоит поодаль со своими связными офицерами и, рассказывая им что-то, косится в мою сторону. Надеюсь, что вещает не о нашей с ним связи. Мне же не до смеха — действительно трудно ходить. Такое ощущение, что он забыл во мне свой поганый отросток. А тут — строевой смотр! За всеми этими поебушками я забыл, что завтра должна явиться представительная инспекция из округа. Так повелось еще со времен, когда Мойдодыр был не только лейтенантом, но и мужчиной. Два раза в год в нашу часть, впрочем, как и во все другие, наведывалась комиссия, которая должна была определить пригодность солдатиков и остальных служивых к исполнению своего воинского долга. Грузные минские дядьки заставляли бегать, прыгать в вонючих резиновых костюмах, по идее, защищавших от химической атаки потенциального неприятеля, шагать строевым шагом — короче, делать то, что снилось офицерам только в снах с холодной испариной. Хорошо, что подобные экзекуции устраивались только два раза в год — вряд ли кто смог бы пережить это еще раз. Мойдодыр осматривал офицеров, нам же достался начальник штаба. С предельной тщательностью он проглядел подворотнички, вставив Ростику за то, что тот выглядел — впрочем, как и всегда — неопрятно. До меня очередь так и не дошла — на Ростика он потратил слишком много времени. А то бы и мне досталось. Вчера мне было явно не до подворотничка. Да и сперма засохшая была именно на том месте, где находилась надпись, гласившая о том, что штаны действительно мои, а это НШ тоже проверял. 
Весь день я провел за начертанием разных предкомиссионных списков и стиркой штанов. А с утра нас построили по тревоге еще до подъема. Мойдодыр решил вновь убедиться, что все готовы к встрече грузных дядей. После завтрака эти толстосумы проверили наш внешний вид. Они были менее придирчивы, чем наше начальство, и вакханалия замечаниями не увенчалась. Сразу после строевого смотра начались экзамены по строевой подготовке. Нам следовало по одному подходить к толстому полковнику — строевым шагом, разумеется — отдавать честь и говорить, что, мол, „по вашему приказу прибыл“. В моем сознании прибывали только скорые поезда, поэтому я шел к толстяку слишком быстро. Он аж испугался, но честь в ответ отдал. И пятерку поставил. Еще бы! Посмел бы он не оценить, как стройные длинные ножки, чеканя шаг, рисовали на асфальте прямые линии, смыкавшиеся в квадраты, прямоугольники и чуть ли не тетраэдры (это когда нога поднималась на уровень груди)! У новичков получались сплошные овалы, но в ведомостях милосердный полковник нарисовал всем четверки. 
Следующим испытанием была Защита от Оружия Массового Поражения — иными словами, ЗОМП. Если не успеешь за семь секунд напялить на рыло противогаз, другой толстый полковник считает тебя мертвым, а стало быть, двоечником. Ростик единственный из нас не управился в жизненный норматив и целую лишнюю секунду глотал условные газы, за что и получил „трояк“. Прохожие, которых угораздило в это время проходить мимо забора, с интересом наблюдали, как с десяток дураков, которым полковник истошно орал „Газы!“, зажмуривали глаза, затаивали дыхание и, путаясь в лямках противогазной сумки, нащупывали спасительную резиновую мякоть. Через семь секунд все защитнички были на одно лицо, и только рост отличал Дениса от Вовчика, а меня от Ростика. Спасительный „Отбой!“ вернул каждому свое лицо, но тут же последовала команда „Химическая тревога!“. Спастись от этой напасти можно было, только надев на себя противно зеленого цвета общевойсковой защитный комплект, перед этим, правда, повторив процедуру с противогазом. Этот самый ОЗК представлял из себя очень ценную вещь для рыболовов-любителей. Непромокаемые резиновые сапожки, резиновые штаны, плавно перерастающие в резиновый смокинг и заканчивающиеся резиновой шапочкой. Именно такого цвета шапочка была у меня в детстве, когда я любил хаживать в бассейн „Москва“. Короче, ОЗК был весь резиновый. Теперь уже разница в росте была менее заметной, ибо нашим маленьким ребятам достались костюмы на несколько размеров больше. Именно поэтому они быстрее всех облачились и наблюдали, как Денис натягивает сапожки на несколько размеров меньше. Толстый полковник простил Дениса, видя явную недоработку со стороны противохимической промышленности. Воскрешенный полковником, мой вчерашний лавер еще долго ругал противохимическую промышленность, успокоившись только перед началом экзаменов по физической подготовке. 
Мне даже и не пришлось уламывать экзаменатора освободить меня от кросса. Тот сам спросил, кто освобожден. Более того, я проявил чувство патриотизма по отношению к родной части, изъявив желание пробежать стометровку в паре с длинноногим Денисом — на спор. Напялив три пары носков, дабы ноги не метались в сапогах, я принял стойку низкого старта. Потом Денис визжал, что я рванул задолго до отмашки командира взвода. Теперь это уже неважно: я обогнал Дениса на два своих тела и показал абсолютно лучший результат в части. Жаль, что на задницу не поспорили! На остальные мероприятия, типа общения с турником и пятикилометрового кросса, я не пошел. Пропитые и прокуренные офицеры плелись в хвосте дружной колонны солдат, а замыкали весь этот растянувшийся на добрый километр караван прапорщики. Надо отдать им должное: добежали все. Вовремя сообразив, что любое мое слово вызовет у них жажду крови, я молчал и даже не смеялся — почти. Позволил себе только поиздеваться над Денисом, которого длинные ноги так не вынесли за пределы прапорщицкого пелотона. Злобно покосившись, Мистер Большая Шишка пошел отстирывать штаны. Он их испачкал, когда на повороте ноги заплелись буквой „гамма“, и младший сержант лег сразу под двоих прапорщиков. 
Пятница, двенадцатое, началась с политзанятий, которые проводили три пухлых полковника. Не нужно было быть большим фантазером, чтобы на ум пришли три толстяка Олеши. Мы с Денисом по очереди передавали друг другу роль горбатого могильщика тостяков (забыл, как его звали — на „г“, по-моему). Толстяки быстро поняли, что опрашивать народ на предмет знания состава блока НАТО и тусовки наших друзей не имеет смысла, и перешли на более желанную тему — состав Политбюро ЦК КПСС. Благо, все эти старпёры висели на стене, так что ребятам не составило труда повернуть голову и прочитать заветные фамилии. Три толстяка остались довольны, а мы отправились собираться на стрельбы. 
По дороге на полигон, который находился далеко за нашим „Луна-парком“, я донимал командира взвода вопросами, как и по кому именно нам нужно будет стрелять. Тот был занят разговором с толстым полковником и ответами меня не удостоил. Оказалось, что мишени, заботливо расставленные Ростиком еще вчера, растащить на дрова не успели. Полковник объяснил, что стрелять стоит по мишеням — просто лечь и стрелять. Если попадешь — „пятерка“, не попадешь ни разу — „двойка“. Всё просто и ясно. Признаться, мне не понравилось стрелять — слишком шумно. Да и в плечо отдавало так, что под вечер я ходил искривленный. Но попал. Мишень моя свалилась после первой очереди, которая глубоким эхом застряла в мозгах. Попали все — на самом деле в этом ничего сложного не было, зря я так волновался. На этом, оказалось, проверка для нас и закончилась. Мне даже не дали почистить автомат — прискакал замполит и увел меня писать проверочные ведомости. Оно и к лучшему — перспектива измазаться в масляных автоматных внутренностях особо меня не прельщала. 
Мойдодыр прозрачно, как только он это умеет, намекнул, что я должен написать себе все пятерки, если хочу в отпуск. В отпуск я хотел и намек Мойдодыра понял. К вечеру бумажки предстали перед тремя толстяками в лучшем виде. Напоследок подписав их и выразив перед всем строем оральное удовлетворение нашей боеготовностью, толстяки поспешили в свой Минск, дабы успеть вернуться к концу пятницы — рабочей недели, то есть. Ростик снова бесился: не мог он простить меня, а тут еще я в отпуск еду! „Резон в этом есть, — сказал я ему. — Как же могут свиньи остаться без своего пастыря?“ Как всегда в подобных случаях, диалог закончился „милым Августином“. Песенка эта, думается, снится Ростику до сих пор. 
Официально Мойдодыр объявил о том, что я поощряюсь отпуском, ровно через неделю. Всё это время офицерский состав обмывал успешную демонстрацию боеготовности, и к пятнице от них осталась лишь кожа, обтягивавшая проспиртованные скелеты. Если бы не звезды на погонах, их бы наверняка унесло ветром. Я не скрывал радости и, увидев Голошумова за пультом дежурного, решил это дело отметить. Тут еще Славик вернулся из госпиталя, полный сил, желания попить коньяка и, как я надеялся, массы других желаний. Но и это, как оказалось, было не всё: при пятничном прощании с солдатиками Мойдодыр зачитал приказ об увольнении Стаса с Юриком. Для них это было полной неожиданностью — до этого замполит грозился продержать их до конца мая. Бросив нас по дороге на ужин, они помчались на вокзал покупать билеты, а заодно и самогон. 
Я выпил с ними чисто символически, лишь пригубив зловонное пойло. В полночь, обнявшись со всеми, они покинули часть. Голошумов принял их дембель настолько близко к сердцу, что не мог подняться для объятий. Я поманил Славика в клуб… Со дня на день прапорщики хотели перетащить бильярд на улицу. Эта ночь будет последней, когда мы сражаемся с глазу на глаз в клубе. Славик всё время выигрывает. Между делом опрокидывая рюмку за рюмкой, мы приближаемся к состоянию дежурного по части. Славик действительно пару раз трахнул Ирку. Но она ему сказала, что я был лучше. „Ну еще бы! А как ты думал?! Видишь — девчонка, а понимает в этом! Кстати, о трахе: неплохо было бы…“ Я раздеваю Славика. Одежда разлетается по бильярдному столу. Вот уже Славик совсем голый лежит на бархате и барахтается в моих объятиях. Коньячный спирт валит меня с ног, но не может сбить эрекцию. Я влетаю в него почти с разбегу. Славик не может вырваться, хотя и пытается. А потом уже просто лежит, закрыв глаза, двигаясь только в ритме моих толчков. От пота бархат становится влажным, потом — и от его обильного фонтана. Мы кончаем одновременно. Славик встает, только когда я протягиваю руку. Он обессилен настолько, что последнюю партию сливает всухую. Я провожаю его и зачем-то возвращаюсь. Играю сам с собой, постоянно выигрывая. Прислонясь к стенке, стягиваю одежду и ложусь туда, где час назад лежал Славик. Он уже видит сны, когда я, представляя его на мне, ввожу в себя кий. Трахаю себя до рези в кишках, до очередного опустошения спермохранилищ, которое наступает не скоро. Еще задолго до этого я слезаю со стола. Стоя гораздо приятнее. И вот оно — опустошение… Я даже огорчаюсь, что самодельная радость прерывается так внезапно. На репетер сил нет. Их нет даже на обратную дорогу… Возвращаюсь уже с рассветом, представляя по дороге, как забиваю шарик в лузу, не меняя позы, с кием в себе. Смешно, но этого я так и не попробую: наутро стол перенесут в беседку. Замполит еще возмутится, что бархат так быстро износился… 
Мне страшно было смотреть в зеркало, когда Голошумов, вопреки логике и законам физики и биологии, поднял нас на завтрак. Я дошел только до железной дороги и увалился на мягкую травку за сарайчиком, попросив ребят особо назад не торопиться. Парко-хозяйственный день обещал быть нелегким, и эти полчаса сна были как нельзя кстати. Славик тоже выглядел не лучшим образом: помятое лицо и волочащиеся ноги. Денис всё понял, но промолчал. С развода меня отправили в связную каптерку помочь убраться. Там-то я и дорвался снова до большого куска мяса. Уже забыл, что в рот неудобно, и попробовал еще раз. Это быстро надоело, и я доделал руками. Как раз Денис успел вытереться, и пришел главный связной капитан — проверить, как мы там убираемся. Вставил за медлительность, но нам обидно не было. Мы действительно не торопились убираться… 
В обед осчастливил Мишка. Он давно собирался посетить наш славный город, а теперь позвонил и обрадовал меня известием о завтрашнем приезде. Планы взять увольнительную и поспать в каптерке пришлось менять. На счастье, командир взвода еще тусовался в части. Я рассказал о приезде двоюродного брата и попросил отпустить завтра на весь день. Отказать лучшему по итогам проверки солдату командир не посмел. Отвесив реверанс, я пошел в каптерку закончить уборку. Я всегда соблюдал там чуть ли не стерильную чистоту и поэтому в тот момент мог совершенно спокойно завалиться на стол и отправиться в царство похмельного сна. 
Мишка приехал рано утром, заставив меня пробудиться задолго до подъема. Поезд пришел немного раньше расписания, и он уже стоял на платформе, справедливо полагая, что ему некуда идти. Тут я и подоспел, сняв все страхи. Узнал не сразу: за два с половиной месяца лицо его покрыла густая борода. В остальном же он остался милым добрым толстым Мишкой. Заключил меня в крепкие объятия, не поцеловав разве что. Побродив по рынку и накупив напитков, которыми обычно такие встречи обмываются, отправились в лес. Немного не дошли до того места, где мы беспощадно молотили мишени из автоматов. Расположились на небольшой полянке, целиком отдавшись ласковому весеннему солнцу. Уже около полудня оно разыгралось настолько, что прогнало нас в тень. Птицы, перелетая с дерева на дерево, весело щебетали и иногда роняли на нас ветки. Видя, что нам хорошо вдвоем, птицы на нас не срали… 
Я проявил чудеса проницательности, сообразив, что для такой встречи крепкие напитки не подходят. Другое дело — шампанское. Пробки вылетали с шумом, на время прогоняя веселых птиц. В этот день я был счастлив. Друг, сидящий рядом… Большой… Мягкий… Птицы… Солнце… Шампанское… Радость от встречи, светившаяся в его глазах… И ничего не надо было говорить. Мне рассказывать было особо не о чем. Не стану же я посвящать Мишку в проблемы совращения сослуживцев! Ему этого не нужно знать. Просто не нужно — и всё тут. Мишка об армии особо не распространялся. Для него это был счастливо прерванный сон. Сон, в котором он познакомился со мной… Я ценил его дружбу. Она была для меня окошком в другой мир — мир, в котором не было места денисам, бобам, ромкам, витькам. И, возможно, даже ёжикам. Нет — для того, пожалуй, место нашлось бы. И для Славика… Как мал всё-таки этот мир!.. И как огромен!.. 
Сидеть можно до бесконечности. Никакая увольнительная не может ограничить этот мир. Мишка едва успеет вскочить в ночной поезд, останется только непомерное счастье, которое он не в силах утащить с собой. Это мое счастье! Я нашел его здесь, в армии. Зачем он приезжал? Наверно, за тем же, что оставил мне после себя. Я нес это счастье с собой, осторожно перешагивая через рельсы, словно боясь уронить. Дежурный не отметил для себя и для Мойдодыра следов алкоголя. Вот так всегда — у них только одно на уме! Не пил вроде, а счастливый… Как это?!.. 
Общение со Славиком не клеилось. Было чувство, что вместе с бильярдом унесли кусочек нас — огромную глыбу. В беседке не игралось. Слова застревали в глотке. Футбольные баталии вновь завлекли нас. Теперь мы уже не давали спуску местным. Макс то и дело норовил ударить сзади. Грубый Макс, совсем не женственный… То, что однажды удалось проделать со мной, со Славиком ему даром не прошло. Славик увернулся от подножки и, развернувшись, залепил Максу в глаз. Команда соперников оценила отмашку правильно. Они уже давно говорили Максу, чтобы тот играл мягче. Пробили нам штрафной, а Макс стал играть осторожнее. Не боясь уже его подкатов, я носился по площадке, словно лань, щедро награждая Славика за мужество пасами. Удрученные местные хлопцы пришли и на следующий день. И кончилось это для них еще большим позором. Ромка после каждого гола средним пальцем показывал, с чем он сравнивает каждый свой гол. Когда-то я именно так показал одному московскому парнишке, предлагая трахнуться… 
В конце недели круг потенциальных лаверов расширился: к нам в часть явилось пополнение — как водится, из Печей. Два младших сержанта — беленький и черненький. Тот, который блондинистый, звался Женей. Из Фрунзе, но совершенно русский. Симпатичный. Третий по росту после Дениса и меня. Худенький. Личико почти детское. Но не как у Ёжика — это понаивнее. Лицо отражало внутреннюю сущность: парнишка действительно казался наивным и слишком простым. Конечно, время покажет, но пока не хочется… Связист. С Денисом будет. Надо бы при случае попросить его, чтобы пока не распространялся о том, как он проводит вечера досуга и уборки своей каптерки. Будет время и возможность — сам расскажу… 
Второй был Колькой. Невысокий, приятный, но не более. Еще проще, чем Женька. Слегка нагловатый. Сразу почувствовал свободу. Вовчика не ставил ни во что, не говоря уж о Ростике. Тут уже я взял инициативу и попросил Николая вести себя покультурней. А если быть точным, крикнул, чтобы не выебывался. Ему не понравилось. Хотел было возразить, сжав кулаки, но Славик легким движением осадил его на пол. Порядок был восстановлен. Часть продолжала жить своей жизнью, и ей было плевать на новеньких. 
Оказалось, Женька был настоящим футбольным асом. После его появления на баскетбольной площадке местные хлопцы стали наведываться к нам всё реже. Мы разделились на две команды. Женька прилично изматывал нашу слаженную команду, и под вечер об удовольствиях иного плана как-то не думалось — до того момента, как в нашу часть на неделю поселили школьников. Их согнали для не то для прохождения курсов гражданской обороны, не то просто поиграть в войнушку. Скорее всего, сами их начальники не знали, что с детками делать. Поставили палатки, загнали туда по десять человек и бросили их на произвол судьбы. С пятьдесят бывших восьмиклассников слонялось днем по территории, ничего не делая и лишь отвлекая меня от работы. Сосредоточиться на стендах, которые Якубович хотел видеть в своем тыловом кабинете, не было никакой возможности. Воцарившаяся жара заставляла мальчишек оголиться. И вот эти молодые тела целыми днями фланировали по части, нагоняя на меня бешенство. Вечерами они поигрывали в футбол. Я лишь смотрел на резвящихся юношей, а потом удалялся в каптерку — и дрочил, дрочил, дрочил… Ромка однажды наведался, трахнул, но успокоения это не принесло. Хотелось молодого тела, но где его возьмешь?! Близок локоть, да не укусишь… 
Тот теплый июньский вечер был для будущих солдатиков последним. Я долго убирался в кабинете Якубовича, освобождая место для свежеиспеченных своих шедевров. Скопилось много мусора и, как повелось, я отправился в бильярдную беседку сжигать его в урне. Так было удобнее, и возможностью не бежать на свалку всегда пользовались те, кто убирался в штабе. Я захватил с собой кий с шариками, чтобы процесс горения остатков жизнедеятельности Якубовича воспринимался веселее. На огонек пришел белобрысый мальчишка из разряда тех, что доктор прописал — Валерка. Классный маленький барсучок! Блики от костра летали по его юношескому лицу, грязному от сегодняшних футбольных сражений. Я заметил его давно: слишком уж он напоминал Кирилла внешне. Но в шахматы, как оказалось, не играл. Начальники вручили ему жалкое подобие автомата, выстроганного еще в школе на уроках труда из дерева. Я успел уже пройтись по его начальникам: лень им, мол, было зайти в „Детский мир“ и купить автоматы поприличнее! Валерке было стыдно за своих учителей. Он даже попытался их оправдывать, когда я предложил поучить его играть в бильярд. Фонарь, тускло освещавщий внутренности беседки, молча наблюдал, как я, показывая самые простые удары, беззастенчиво лапал мальчишку. Отложив деревянное оружие, Валерка увлеченно постигал азы игры, в то время как мои руки сновали в опасной близости от его лобка. Они бы и залезли внутрь, но я пока сомневался в умении юноши хранить военные тайны. Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды — это я уже по Стивенсону в лучшем переводе… 
Обычно все свои представления о морали хлопцы обнаруживали в моей каптерке. Соответствие этих представлений Моральному кодексу строителя коммунизма не подвергалось сомнению только до первого стакана горячительного напитка. В этот вечер был „Бифитер“ польского разлива. Юношу не пришлось уламывать попробовать джин. Он с радостью показал, что справляться со стаканами ему удается лучше, чем с бильярдными шарами. Глаза его налились теплотой и негой после второй дегустации огненного напитка. 
— Слушай, не пойму я никак: с чего это вздумалось вашим учителям отрывать вас от каникул, от баб любимых, наконец, чтобы тащить играть в войнушку? 
— Не знаю. Говорят, у них это есть в планах на год… 
— Тяжело, наверно, столько времени без любимой? Она-то хоть имеет место быть? 
— Ну… да… 
— Да, здорово! Нам в этом отношении куда сложнее. Сидим в этой армии сраной, только дрочиловкой и остается заниматься. А ты часто дрочишь? 
— Да нет… Так, когда делать неча… 
— Ну ничего, в армию пойдешь, узнаешь… На прошлой неделе тут такая телка попалась… Драл ее всю ночь! — я врал не только беззастенчиво, но и с долей самовнушения. 
Коитус предстал перед моими глазами, и на это живо среагировало мое мужское естество. Никакой четвертый стакан не мог погасить желание сделать это… Сейчас и здесь!.. У Валерки аналогичный по счету прилив можжевелового огня, казалось, заменится моментальным соитием с Морфеем. Я продолжал, боясь, что охранник лагеря „педерастающего поколения“ может оставить пост часиков этак на десять: 
— Так вот, телка так подмахивала, что аж дух захватывало. Грудищи — утонуть в них можно! Села на меня, задница трясется… Кстати, на этом столе это и было. Слушай, а ты никак возбудился?.. 
Я схватил Валерку за возбудившийся кончик. И он, и его хозяин были возбуждены. А хозяин вдобавок еще и покраснел, чего не смог скрыть даже тусклый интимный свет польских ароматизированных свечек. Вот уже прекрасный образец раннего полового созревания у меня в ладони — от стыда за своего хозяина оголивший головку и зардевшийся, как переходящее красное знамя, что валялось в углу. Смущенный Валерка наблюдал за моими руками, проявляя чудеса терпеливости (любой гей-лидер сказал бы: толерантности). За подвиг сей я немедленно вручил юноше переходящее знамя. Но не то, что валялось в углу — свое. Вернее, только древко, зато горячее и толстое. Потные холодные ладони бережно сжали его. Мы встали в полный рост, Валерка — сильно шатаясь. 
Я держал юношу за конец, боясь, что без моей помощи он просто упадет… Руки наши не покидали флагштоки друг друга. Эта суходрочка не могла длиться вечно — я чувствовал скорое приближение финиша. И, сам от себя подобного не ожидая, бухнулся пред Валеркой на колени. Самая маленькая его конечность была вмиг поглощена ненасытной ротовой полостью. Та вместила всё, что юноша выносил за свои пятнадцать лет — вместе с трудолюбивыми производителями семени, непропорционально большими по сравнению с их одиноким собратом. Производители трудились в ударном темпе. Это я понял через минуту, когда семя горячим фонтаном оросило нёбо. Я глотал, а оно всё хлестало, как из артезианского колодца. Колодец высох только после взрывов на втором десятке. Я испил эту чашу до дна, одновременно покрывая Валеркины ботинки влагой из другого, более старого и оттого не столь щедрого брандспойта. Валерка не мог или не хотел говорить. Этот податливый нежный юноша неожиданно превратился в грубого неотесанного мужлана. Сквозь пелену бифитерского тумана до него дошло, что только что он поимел дело с настоящим пидаром. Даже хуесосом меня назвал, за что тут же получил сильную затрещину. Заплакал. Пьяные слезы скатывались по разрумянившейся мордашке и достигали подбородка, где их и ждал мой язык. Поцеловать себя Валерка так и не дал. Мотивировал тем, что я „хуй сосал“. Мне стало скучно с ним — сразу, в один миг. Задув свечки, я грубо вытолкал его на улицу. Надо было бы еще поддать подзатыльников, но я сдержался: я маленьких не трогаю. Завтра, еще до обеда, ты вместе с такими же оболтусами, как и сам, смоешься восвояси с нашей территории. И мне абсолютно по фигу, что ты расскажешь неудавшимся однополчанам. Даже если они тебе и поверят, спросить об этом не смогут. Я буду весь день торчать в кабинете Якубовича, придумывая, как повесить стенды, чтобы они гармонировали одновременно с Лениными в двух ипостасях: портретным и тем, который на знамени. Почти на таком же знамени, о которое я иногда вытираю сперму у себя в каптерке… 
Через пару дней неутомимый наш Якубович придумал, как меня занять аккурат до моего отъезда в отпуск. Мойдодыр клятвенно заверил, что отпустит меня сразу после того, как я нарисую для зама по тылу трафареты на всё приусадебное хозяйство. Зная, что во мне крепким, но вполне пробудным сном спит Стаханов, или Паша Ангелина, на худой конец, я собрался было отбыть домой уже послезавтра. Не тут-то было! Трафареты следовало рисовать по очередному дебильному армейскому ГОСТу, а это означало, что использовать надлежит специальную масляную краску. А она не только масляная, но и долгосохнущая. Нет худа без добра: поняв, что до середины месяца мне отсюда не смыться, я уговорил Якубовича оформить мои проездные бумажки аж на пятнадцатое. Сам же целыми днями, покрыв с утра трафареты очередным слоем краски, сидел в каптерке, отдаваясь то воспоминаниям, то Славке, то Ромке, иногда в каптерку забредавшим. 
Приближалось пятнадцатое — настолько неумолимо, что мне становилось страшно. Сам того не подозревая, я назначил время отъезда именно на тот день, на который, по моим подсчетам, приходилась годовщина смерти Олега. И я боялся этого дня. Сам того не желая, я не мог перестать думать о нём. Время напрочь стерло жалость. Осталась обида за него. Боже, он ведь такой, как и я! Был… Так же смело и безоглядно бросался в пучину страстей — страстей, которым, казалось, в том мире не было места. Мне повезло… Мне везет и сейчас… А ему… А ему — нет. „Не на того нарвался!“ — сказали бы парни, как те… те, которые его… Нет! Увы… наверно, увы, всё гораздо сложнее… Олег имел свои недостатки, но что они по сравнению с тем, какая чистая и светлая душа скрывалась в красивом теле! Настолько красивом, что десяток конченых тупиц и болванов сошли с ума… Эта душа, наверно, летает надо мной. Теперь она бесплотна. Она очищена от той скверны, в которой барахтаюсь я — злостный педофил, ебливое безмозглое существо… И она, эта бесплотная душа, осуждает меня. А возможно, и хранит… Хранит от того, что могло произойти и со мной примерно в таких же вариациях. Я помню об Олеге. Я работаю за двоих. И он хранит меня. Боже, какой же я идиот. О чем я думаю?! Конечно! Конечно же, смысл жизни не в том, чей хрен сегодня торчит в твоей заднице, и насколько больше он будет завтра. Смысл жизни даже не в том, сколько она продолжится и когда кончится, как я думал в детстве. Смысл жизни… А в чем, кстати, он есть?.. И есть ли он вообще?.. Милый Олежка, ты наверняка знаешь ответ на этот вопрос. А я не знаю. Может, поэтому я еще здесь… 
Думы о смысле жизни незаметно приблизили четверг, пятнадцатое. Якубович весь сиял, когда наблюдал, как мы с Андреем развешиваем трафареты. Потом обменял последний на проездные бумажки. Я тут же помчался на вокзал. На счастье, билет был, причем хороший — в „люкс“. При моих-то заработках ютиться в купейном вагоне? Нет, Её Величество Дочь и Жена в одном лице всего Краснознаменного Белорусского военного округа просто не могла позволить отдать свое хрупкое тельце на съедение каким-то там вагонным тараканам! Поезд отчаливал из Мостов ближе к вечеру. После обеда офицеры и прапорщики буквально повалили ко мне с заказами. Как же — тетка едет в столицу! Всем им я говорил одно и то же: „Не обещаю“. А Мойдодыр не просил ничего материального. Памятуя о моей многотомной истории болезни, он просто попросил вернуться. Мне показалось, что именно попросил, а не приказал. Сердцу ведь не прикажешь…