Золотые штаты

Дэвид Старк — подросток и опора семьи, в которой все женщины оказываются на грани физического и эмоционального истощения — автостопом добирается из Южной Калифорнии в Сан-Франциско в поисках пропавшей сестры и сталкивается со взрослой жизнью.
 
Этой весной Дэвиду предстоит повзрослеть. Подобно Гекльберри Финну, история Дэвида на один краткий и прекрасный миг запечатлевает время (1980-е), место (Южную Калифорнию) и образ мышления, который олицетворяет саму Америку — такую, какая она есть сейчас и ту, какой она станет завтра.
 
Семья Старков столкнулась с чередой бытовых проблем. Из-за наводнения койоты спустились с холмов и теперь по ночам роются в мусорных баках прямо за домом. Старшая сестра Дэвида, Джанет, расторгнувшая помолвку, вернулась домой и находится на грани нервного срыва. Младшая сестра Лиззи всё больше погружается в детскую эксцентричность, граничащую с безумием. А их овдовевшая мать, мудрая и остроумная опора семьи, поседела, одежда стала ей велика на три размера, а обручальное кольцо постоянно спадает с худеющего пальца. По ночам, глядя из окна спальни во двор, где Джанет отчаянно пытается уплаваться в бассейне до изнеможения, чтобы уснуть, Дэвид видит в кустах крадущуюся фигуру — то ли койота, то ли человека.

 И вот Дэвид, дерзкий и проницательный парень, признающий, что «Бургер Кинг» может выглядеть «мило» в лучах рассвета, и который переименовал созвездия (Великий Уолдо, Толстушка из Фарго), берёт на себя бремя защиты своих женщин. Когда Джанет решает — по мнению Дэвида, ошибочно — вернуться к своему жениху в Сан-Франциско, Дэвид посреди ночи хватает незаряженное оружие и отправляется вслед, чтобы вернуть её домой. Во время донкихотского путешествия на север он встречает загадочного привлекательного мужчину по имени Уоррен, который помогает ему разобраться со своей сексуальностью.

 Это история о человеке, чьё мужество, любознательность и любовь к семье олицетворяют все наши лучшие качества. Это история об американской семье, которая — в своей уязвимости и стойкости — олицетворяет все наши семьи. И это поразительно прекрасный дебютный роман, воспевающий всё хорошее и интересное, что есть в этой стране и её народе.
 
Посвящается моей семье
 

1

 Койоты пробирались по окрестностям, как незваные гости на вечеринке. Они пили воду из бассейнов и пожирали всех кошек, которые привыкли считать собак товарищами по играм или безобидной помехой. В Лос-Анджелесе уже несколько месяцев стояла засуха, и койоты забредали всё дальше и дальше в город. Их вой не давал людям спать по ночам. В газете писали, что ночной сторож рассказал, как после полуночи видел пару койотов крадущихся по торговому центру, возле «Бургер Кинга». Он сказал, что накричал на них, и они ушли, но с недовольным видом, как будто их незаслуженно обидели.

 Дождь, когда он наконец пошёл, словно по волшебству обрушился с чистого белого неба. Сначала на пыльных улицах появились отдельные капли, которые быстро набирали силу, оставляя на асфальте радужные маслянистые разводы.

 Небо медленно опускалось на крыши, его нижняя зелёная часть на горизонте оставалась белой, и в течение трёх недель дождь лил прямой и тяжёлый, как гвозди, словно пытался вколотить койотов под землю. Вода цвета серы скапливалась у фундаментов домов, размывая песчаную почву. Некоторые самые красивые дома на склонах холмов пришлось укреплять мешками с песком, а один из них изящно, как речной пароход, сполз в каньон. Об этом рассказали в шестичасовых новостях. Два дня спустя мужчина, дрожа от страха, стоял перед камерой и рассказывал, как ревущая стена грязи смыла его кухню вместе с его служанкой. По ночам люди спали под монотонный стук дождевых капель. Мужчина из Гарден-Гроув рассказал репортёру, что построил в своём гараже ковчег, и когда придёт время, ему останется только проломить крышу гаража. Женщина, совершавшая пробежку в Тарзане, сказала, что видела, как койот переплывал противопаводковый канал, держа во рту что-то пушистое. Она и не подозревала, что они такие хорошие пловцы.
 
2

 Дэвид Старк, двенадцати лет от роду, понял, что дождь закончился, ещё до того, как окончательно проснулся. Воздух в его комнате стал легче — как будто сняли крышку. Он подошёл к окну в пижаме. Небо было ясным, серебристо-серым. Мама стояла на заднем дворе и собирала листья с поверхности бассейна. На ней был белый халат, в руках она держала сачок с длинной ручкой, который булькал как брошенная монета всякий раз, когда она опускала его в воду. Бассейн располагался возле старого умирающего дерева. Мама отказалась рубить дерево, хотя оно роняло в воду листья цвета пергамента и пачкало бортик каплями жёлтого сока. Она была занята тем, что убирала листья из воды.

 Джанет вышла на задний двор с двумя дымящимися кружками кофе. При виде неё кровь бросилась Дэвиду в голову. Он до сих пор не мог поверить, что она снова дома. Она протянула одну кружку маме, и они, стоя рядом, о чём-то говорили, но Дэвид не слышал. Они держали кружки обеими руками, прикрывая их от ветра. В ясное небо поднимались две струйки пара.

 Дэвид снял пижаму и надел джинсы и футболку с изображением Стиви Уандера. Это была его любимая футболка, и он носил её так часто, что лицо Стиви на ней выцвело и стало не шоколадным, а голубым. Прежде чем спуститься вниз, он посмотрел на себя в зеркало, поправил волосы и примерил разные положения подбородка, чтобы понять, как лучше держать голову. Недавно ему сказали, что он странно ходит, как будто его голова движется слишком быстро по сравнению с ногами. Он поджал губы, напоминая себе, что нужно просто жить и ждать, пока все само придёт в норму.

 Когда он спустился на кухню, там уже была Джанет, она сидела за барной стойкой с чашкой кофе. 
 
— Доброе утро, Стиви Уандер, — сказала она.
 — Привет, — сказал он. 
 
Он думал, что она задержится во дворе подольше. Увидев её здесь, на кухне, он смутился и не смог сказать то, что собирался, — как приятно снова выйти на улицу.

 — Дождь прекратился, — сказала она.
 — Угу. 
 
Он подошёл к своему стулу за столом и непонятно зачем похлопал по спинке. Он собирался сесть. Но вместо этого подошёл к холодильнику и снял с гладкой белой поверхности магнит в форме ананаса.

 — Хочешь позавтракать? — спросила она.
 — Нет, спасибо. 
 
 Он взял магнит и сел на мамин стул вместо своего. 
 
— Можно мне глоток твоего кофе? — спросил он.
 — С каких это пор ты пьёшь кофе?
 — Ну, я люблю кофе.

 Улыбнувшись, она пододвинула к нему кружку. Она была жёлтая, с оранжевым солнышком, и из неё поднимался пар. Он принюхался, поднёс кружку к губам и пропустил немного сквозь зубы.

 — А-а-а, — сказал он, возвращая кружку Джанет.
 — Хорошо, да? — спросила она. 
 
Он кивнул и провёл большим пальцем по бугристой поверхности маленького пластикового ананаса. У Джанет были длинные тёмные волосы, которые она собирала в свободный пучок на затылке. Пряди падали ей на плечи. В свои двадцать три года она была ненамного крупнее двенадцатилетнего Дэвида, и ему казалось, что она похожа на него самого, только в женском варианте. Джанет его сводная сестра, дочь первого мужа мамы, Рэя. Рэй и ещё трое человек попали под колеса фургона Ford на пешеходном переходе в Ван-Найсе. Девушка за рулём почувствовала, как по её ноге ползёт паук, и в панике нагнулась, чтобы стряхнуть его. Ботинок Рэя нашли на почтовом ящике в двухстах метрах от места происшествия.

 — Что ты собираешься делать сегодня? — спросила Джанет.
 — Погоди, — сказал он. — Что собираешься делать ты?
 — Весь день просижу на кухне. Буду пить кофе, курить и держаться подальше от неприятностей. 
— Ты все ещё собираешься замуж?
 — Похоже, нет, — сказала она. — Невеста упорхнула. 
— Оо. 
 
Эта фраза вызвала в воображении образ: женщина в длинном белом платье парит в воздухе, раскинув руки, а ветер развевает жёсткую белую фату. Дэвид почувствовал, что его голова наклоняется вперёд, и отпрянул.

 Мама вошла с заднего двора с незажжённой сигаретой во рту. 
 
— Доброе утро, ребята, — сказала она, не разжимая губ.
 — Доброе утро, — сказал Дэвид. 
 
Мама была миниатюрной, как и все остальные члены семьи, и казалось, что она сжимается внутри своей кожи, которая осталась прежнего размера и безвольно свисала под подбородком.

 Она налила себе ещё кофе и подошла к плите. 
 
— Из-за этого дождя двор превратился в месиво, — сказала она. — Райские птицы выглядят так, будто их избили палками.
 — Что ж, ты правильно сделала, что не стала покупать зонт, — сказала Джанет. — Дождь шёл всего три недели.
 — Это же Южная Калифорния, — сказала мама. — Я даже не знаю, где здесь продают зонты.
— Тебе дать прикурить? — спросила Джанет.
 — Нет. Попробую какое-то время подержать её во рту. Может, так получится бросить. Роб звонил сегодня утром?
 — Сказал, что позвонит.
 — Хочешь с ним поговорить? — спросила она, покачивая сигаретой во рту. 
Её седые волосы были уложены в свежий перманент.

 — Нет. Но поговорю, — сказала Джанет.
 — Если не хочешь с ним разговаривать, — сказала мама, — я скажу, что тебя нет дома.
 — Может, скажешь ему, что я умерла. Скажи, что я сидела здесь за столом, завтракала, а в следующую минуту вспыхнула.

 Мама вынула сигарету изо рта, чтобы отпить кофе. 
 
— Я сменила замки после того, как Фрэнк съехал. Не то чтобы он пытался вернуться. Просто мне было спокойнее знать, что у него нет ключа от нашей входной двери. 
 
Фрэнк был отцом Дэвида, вторым мужем мамы. Сейчас он жил в Спокане.

 Дэвид предложил: 
 
— Я могу остаться дома и отвечать на звонки, если хочешь.
 — Нет, спасибо, друг, — сказала Джанет. — Рано или поздно мне всё равно придётся с ним поговорить.
 — Сегодня утром Рейган на первых полосах всех газет, — сказала мама. — Он хочет потратить ещё бесчисленное количество миллиардов долларов на бомбы. Боже, я не понимаю, что происходит.
 — Все мужчины сошли с ума, — сказала Джанет. — Кроме присутствующего.
 — Присмотрись к нему получше через пару лет, — сказала мама.
 — Дэвид? О нет, Дэвид станет первым мужчиной-феминистом. Он поможет спасти нас всех.

 Дэвид ухмыльнулся и погладил ананас.

 — Я все-таки выкурю эту сигарету, — сказала мама. — У тебя есть спички, Джанет?

 Джанет зажгла для неё спичку и поднесла к её руке. Мама наклонилась, зажав сигарету между сморщенными губами.

 — Спасибо, — сказала она. 
 
Она затянулась и медленно выпустила дым через нос. Джанет тоже закурила. Их дым смешался и образовал над столом парящую паутину. Дэвид представил, как он летит, держа в одной руке Джанет, а в другой — маму, а внизу к дому приближаются вооружённые люди.

 Лиззи вошла на кухню в ночной рубашке, которую ей подарили на десятый день рождения. Бледно-голубая, со смятыми голубыми атласными бантами на пуговицах.

 — Доброе утро, Искорка, — сказала мама. 
 
Джанет тоже поздоровалась.

 По выражению лица Лиззи Дэвид понял, что та расстроилась из-за того, что встала последней. Она всегда боялась что-то упустить.

 — Добрый день, дорогая Лиззи, — сказал он.
 — Доброе утро, придурок, — сказала она.
 — Хватит вам, — сказала мама.

 Лиззи сидела за столом, гордо подняв голову. Она унаследовала от отца рыжие волосы и носила их как экстравагантную шляпку.

 — Прошлой ночью я слышала койотов, — сказала она.
 — Я ничего не слышала, — сказала мама.
 — Они выли под моим окном.
 — Пели песни о любви, — сказала Джанет.
 — Они съели кота Мансонов, — сказала Лиззи с придыханием.
 — Они и тебя съедят, — сказал Дэвид.

 Лиззи нервно посмотрела на него. Она боялась койотов. 
 
— Они не едят людей, — сказала она.
 — Вот почему из всех местных они съедят только тебя.
 — Ты дрочишь каждую ночь, — сказала ему Лиззи. — Я тебя слышу.
 — Какие милые дети! — сказала мама.
 — Мне нужно идти, — сказал Дэвид.
 — А как же завтрак? — спросила мама.
 — Я выпил немного кофе Джанет.
 — О, ты вырос, пока спал. Как мило!
 — Дэвид в жизни не пил кофе, — сказала Лиззи Джанет.
 — Лиззи пукает в ванной, — сказал Дэвид и изобразил, как ему показалось, пуканье из-под воды.
 — Хватит, — сказала мама. — Вы оба.
 — Пока, — Дэвид встал и побежал к входной двери. 
 
Когда он вышел, мама крикнула ему вслед: 
 
— Я скормлю тебе завтрак в обед. И обед тоже. Так что не наедайся.

 И вот он вышел на улицу, свободный. Увидел соседского чёрного лабрадора, который обнюхивал мусорные баки. Дэвид отогнал его, но вместо того чтобы уйти, собака подбежала к нему, высунув розовый язык, казавшийся слишком большим для её пасти. Дэвид погладил её по голове, а потом шлёпнул по заднице, чтобы отогнать. Собака деловито вернулась к своим поискам в мусорном баке.

 Он шагал по посеребрённым улицам к месту встречи — на границе разрытого участка, на котором со временем должен был появиться новый жилой квартал. Район Дэвида разрастался, и несколько лет назад огромные грохочущие жёлтые бульдозеры сравняли с землёй дикое поле, поросшее полынью и юккой. Однако что-то пошло не так с деньгами, и земля так и оставалась пустой, а колья и натянутые между ними грязные верёвки по-прежнему обозначали будущие улицы, дворы и дома. Позади возвышались древние холмы, лохматые и бурые. Всё это навевало мысли о глубокой древности, казалось, что потрескавшиеся колышки с прилипшими к ним клочками грязного оранжевого пластика обозначают руины мёртвой цивилизации, которую раскапывают, а не новую, которую ещё только предстоит построить.
 
Дэвид пришёл раньше Билли. Дорога привела к небольшому озеру, в котором отражалось бледное небо с торчащими из воды колышками. Он остановился у самой кромки воды и уставился на своё искажённое рябью отражение на фоне коричневатого неба.  Собственное отражение всегда удивляло его: оно было совсем на него не похоже. Он ткнул водную гладь носком кроссовки, чтобы взбаламутить её. К подошве прилипла грязь и он быстро отдёрнул ногу. Его лицо в отражении вновь прояснилось, и он осторожно отодвинул его ногой.

 Билли пришёл с противоположной стороны, от дальнего края поля. Дэвид наблюдал, как тот ступает по мелкой воде, поднимая тучу брызг высокими чёрными ботинками. Билли был одет как солдат: в камуфляжные штаны и военную куртку. Для своих двенадцати он был маловат, даже меньше Дэвида, но более коренастый. Приплюснутая голова сидела на широких округлых плечах. Над верхней губой уже пробивались первые рыжеватые волоски, а в глазах, словно мальки, пойманные в ловушку, метались мысли.

 Дэвид был лучшим другом Билли с тех пор, как оба научились кататься на трёхколёсных велосипедах. Отец Билли много лет назад уехал работать на нефтепровод на Аляске и так и не вернулся. В следующем году, в седьмом классе, Билли придётся ездить на автобусе в другую школу, потому что он живёт на другом конце района. Дэвид ходил в местную среднюю школу — новое красивое здание с белой крышей, похожей на монашескую скуфью, и без окон.

 — Эй, ты, — крикнул Билли.
 — Пип-пип, — ответил Дэвид. — Как дела, старина?
 — Здесь сыровато, — сказал Билли. 
 
Иногда при виде друга в груди Билли поднималась волна чего-то возвышенного и мечтательного: любая мелочь — будь то светлые волоски на руках Билли или его быстрая, деловитая походка — вызывала приступ чистых эмоций. Но это чувство тут же сменялось чувством вины и нервозностью, которые длились по несколько дней. Он не мог вспомнить, когда именно начал так нервничать в присутствии Билли.
 
— Смотри-ка, старина, — сказал Дэвид. — Я тебе кое-что принёс. 
В последнее время он повадился дарить Билли подарки. За минувшие две недели он преподнёс ему окаменевший навоз динозавра из Невады, кусочек тигриного глаза и резиновую гориллу с клыками и чёрными сосками. Навоз и тигриный глаз Билли понравились, а вот горилла, похоже, его раздражала и смущала — словно Дэвид нарушил какой-то тайный кодекс.

 Дэвид полез в карман и достал окаменевшего мечехвоста.

 — Что это? — спросил Билли.
 — Окаменелость.
Дэвид решил не использовать более причудливое название.

 Билли взвесил его на ладони, рассматривая одним прищуренным глазом. Дэвид тоже посмотрел. Он был прекрасен: гладкий, цвета олова, с крошечными тупыми рожками и двумя впадинами, где пятьдесят тысяч лет назад моргала пара глаз.
— Спасибо, — сказал Билли. 
 
Он небрежно сунул его в карман куртки.

 — Не за что, — ответил Дэвид. 
 
Этот тоже оказался неудачным, хотя и не настолько, как горилла. Трудно предугадать.
 
— Джанет вернулась домой вчера вечером, — сказал Дэвид. — Она решила не выходить замуж за того парня.
 — Спорим, у него маленький член, — сказал Билли, показав расстояние сантиметра в три между большим и указательным пальцами.
— Не знаю, — ответил Дэвид. — Она не сказала, что случилось, вообще ничего не сказала.
— Спорим, у него вообще нет члена.

 — Ну, не знаю… — Дэвид растерялся. 
 
Билли придумал новый способ разговаривать, не объяснив, в чём он состоит. Билли начал колотить кулаками воздух, пританцовывая и кружась на месте. 
 
— Никакого члена, — сказал он, нанося удары.
— Зато она хочет стать врачом, — сказал Дэвид.
 — У тебя тоже нет члена. 
 
 Билли ткнул пальцем в сторону Дэвида.

 — Есть. 
 
Когда Билли уходил в себя, Дэвиду с таким же успехом мог бы разговаривать с ураганом. Его слова уносились прочь, как пыль и сухие листья.

  — Есть, — повторил Дэвид, просто чтобы потешить себя.

 Когда Билли успокоился, Дэвид спросил его, что тот хочет сделать. 
 
— Вмазать кому-нибудь, — ответил он. И ударил себя по губам.
 — Может, съездим в город и устроим слежку за кем-нибудь? — спросил Дэвид.
 — Меня уже тошнит от этого. Мы уже слишком взрослые...
 — А. Ладно. Ну что, хочешь всё-таки съездить в город?
— Ага.

 Они шли по извилистым улочкам района, где жил Дэвид, и Билли с силой топал по лужам, словно пытаясь их уничтожить. Дэвид держался на некотором расстоянии, чтобы его не забрызгало, и Билли пришлось кричать — он рассказывал ему историю о том, как кладбище в Покойме затопило, и гробы, поднявшись со дна, поплыли по улице, словно лодки. Дэвид сделал вид, что поверил, потому что спорить было трудно.
 
Они добрались до «Плазы», которая возвышалась посреди затопленной парковки, словно островной город. По обеим её сторонам высились здания-близнецы из кирпича цвета лосося — универмаги Sears и Penney’s, а между ними тянулись крытые галереи с магазинами поменьше. 
 
Дэвид и Билли пересекли парковку и вошли в галерею: плечи расправлены, руки засунуты глубоко в карманы. Дэвид тряхнул головой, чтобы убрать волосы с глаз, — этот непроизвольный жест    казался ему девчачьим. Он попытался представить, как это делает Билли, и не смог,  хотя у того была точно такая же длинная чёлка, доходившая до другого виска. У Дэвида волосы вечно выбивались из-за уха и падали на лицо, словно жили своей жизнью.
 
Они вдвоём прогуливались по площади, оглядываясь по сторонам. Было тихо, в основном по магазинам ходили матери с детьми. Дождь промочил всё насквозь. Деревянные скамейки потемнели от влаги, став цвета кленового сиропа, а кусты можжевельника, посаженные в ящики с кедровой щепой, казались утонувшими. Бетон был усеян жирными, вялыми червями, некоторые из них были размером с сигару. Маленькая девочка шла между ними на цыпочках и кричала.
 
— Я говорю, здесь как-то тихо, да? — сказал Дэвид, но потом вспомнил, что Билли больше не хочет играть в «Тайны».
 — Ага, — сказал Билли. 
 
Он вскинул воображаемую винтовку и выстрелил в девочку — с тихим стоном и шипением, как будто свечи уронили в воду. Девочка прыгала и визжала, глядя на червей.

 — Что ты хочешь сделать? — спросил Дэвид более низким голосом.
 — Убить наших врагов, — сказал Билли. Он не спускал глаз с маленькой девочки. — Мы можем забраться на крышу Penney’s и устроить засаду на парковке.

 — Как мы попадём на крышу?

 Билли снова выстрелил в девочку, и она это почувствовала. Она перестала прыгать и уставилась на него. Дэвид представил, что она увидела: миниатюрный солдат в боевой стойке, широко расставивший ноги и поднявший невидимое оружие. Девочка смотрела на него не столько испуганно, сколько ошарашенно.

 — Пойдем подшутим над ребятами из Rexall, — сказал Дэвид.
 — Ладно, — сказал Билли. 
Он выстрелил в девочку ещё раз. Она недоверчиво смотрела на него, склонив голову набок как птица.

 Дэвид и Билли подошли к Rexall и вошли внутрь, пройдя через турникет из нержавеющей стали, через который можно попасть внутрь, но нельзя выйти. Внутри было светло от ярких белых ламп, а потолок был отделан светящимися панелями, которые издавали едва слышное потрескивание.

 — Не замечаешь поблизости кого-нибудь подозрительного? — спросил Дэвид и прикусил язык. 
В спёртом пропахшем резиной воздухе магазина он вдруг различил особый запах Билли — смесь свежескошенной травы и бензина.

 — Черт меня дери, — сказал Билли. — Повсюду подозрительные личности.
 — А что, если мы разделимся и встретимся посередине? Ты иди направо, а я налево.
— Хорошо.
— Встретимся через десять минут в отделе шампуней с подробным отчетом.

 Билли усмехнулся и направился в свой отдел. Дэвид побрёл в противоположный конец магазина. Там было абсолютно пусто. Пожилая женщина рассматривала слабительные средства, что было забавно, но не настолько, чтобы привлекать к себе её внимание. Женщина в бигуди ворчливо отчитывала своего ребёнка. Дэвид бродил по проходам в поисках кого-нибудь, кто мог бы его заинтересовать.

 Дойдя до четвёртого прохода, он увидел женщину, которая могла ему подойти. Ей было около тридцати, ярко-рыжие волосы, скорее всего, крашеные. На ней было красное пальто, она стояла, уперев руку в бедро, и постукивала по подбородку длинным красным ногтем. Она рассматривала полку с ядами для крыс. Дэвид прошёл дальше, свернул в соседний проход и исчез из поля зрения женщины, после чего поспешил на поиски Билли.

 — Привет, — сказал он.
 — Ну чего? — спросил Билли. 
 
Он стоял посреди отдела товаров для дома, плотно прижав руки к телу и съёжившись так, словно пытался стать меньше.
— Кажется, я нашёл женщину, попавшую в беду, — сказал Дэвид. 
Он не мог не говорить с акцентом. Любая другая манера общения с Билли казалась ему неуместной и неправильной.

 — И что с ней?
 — Она явно склонна к суициду. Я бы предложил установить за ней слежку.
— Эй, забудь об этом дерьме.
— Чего?

 Билли оглянулся, а затем наклонился к Дэвиду, обдав его своим запахом. Его глаза задрожали, из них, казалось, вот-вот прольются слёзы. 
— У меня в кармане имперское йо-йо, — прошептал он.
 — Да ладно, — понизив голос, сказал Дэвид. — Давай не будем воровать. 
— Да пошел ты!  Я пойду за еще одним йо-йо.
— Зачем тебе два?
 — Просто так. Никого же нет.
— Я не хочу воровать.
 — Ну и не надо. Педик.
 — Всё равно не буду.
 — Ладно. Пока, пидор.

 Дэвид развернулся и пошёл обратно по проходу. Волосы снова упали ему на глаза, и он машинально откинул их назад всё тем же сомнительным движением головы. Лицо пылало, и до конца прохода он шёл с трудом. Внезапно он понял, что идёт как-то не так, и попытался изменить походку: согнул колени и развернул носки в стороны. Это придало ему ковбойский вид и показалось удачным вариантом.

 Он поискал глазами женщину у витрины с крысиным ядом, но её там уже не было. На полке, перед которой она стояла, были разложены маленькие жёлтые коробочки: на каждой из них изображена крыса, лежащая на спине, с крестиками вместо глаз и лилией в лапах. Он взял одну коробочку и перевернул. На обратной стороне красовался чёрный череп со скрещенными костями и предупреждение о том, что продукт не предназначен для употребления в пищу. Он поставил коробочку на место и отправился на поиски женщины.
Он нашёл её двумя проходами дальше — женщина рассматривала соль для ванн. На этот раз он смог получше разглядеть её лицо. Когда-то она была хорошенькой: высокий лоб и небольшой подбородок, как у чирлидерши. Но сейчас её лицо было изрыто морщинами, глаза обведены чёрным, неровная обесцвеченная чёлка до самых бровей. Она с кислой миной рассматривала соль для ванн, держа в руке коробку с ядом. Проходя мимо, Дэвид заметил часть чёрного черепа со скрещёнными костями, ухмыляющуюся из-под её блестящих красных ногтей.
Он подошёл к кассе и встал там в ожидании. Взял с полки журнал «Трю детектив» и пролистал его. «Женщину семь недель продержали взаперти в спальне». На зернистой фотографии была изображена женщина с опухшим лицом, в накинутом на плечи плаще. Она рыдала в объятиях полицейского, который выводил её из коттеджа, такого же жизнерадостного, как жёлтая коробка с крысиным ядом, с занавесками в цветочек.

 Девушку за кассой звали Венди, судя по бейджу, приколотому к синему халату. Дэвид видел её здесь почти каждый день. Ей было лет пятнадцать, максимум шестнадцать, и по тому, как дрожали её тонкие бледные руки, он понял, что у неё какие-то проблемы. Было что-то неуловимое в том, как её пальцы порхали над кнопками кассы, нервные, словно колибри, и в быстрой заученной улыбке, которая исчезала, стоило покупателю отвернуться. У неё была идеальная причёска с двумя завитками на щеках, похожими на крючки. Каждый день Дэвид приходил в «Плазу», покупал пачку жевательной резинки Teaberry, и всякий раз она пробивала его покупку, отдавала сдачу и клала на прилавок чек.
Он стоял у кассы в ожидании женщины с ядом, переводя взгляд с Венди на газетную историю женщины, которую держали в заточении (еёмуж — толстый лысый мужчина в гавайской рубашке — в наручниках, в окружении детективов). Венди пробила пожилому мужчине пинцет, положила его в вощёный бумажный пакет и уныло улыбнулась. Дэвид перевернул страницу «Трю детектив»: «В шкафчике в автобусе нашли мёртвого младенца». Один из сопровождавших рейс слышал слабые звуки, но решил, что это крысы. Глупый ленивый человек. А ведь мог бы стать героем.
Женщина с ядом подошла к кассе. Дэвид убрал журнал на полку, взял пачку жвачки и встал за ней в очередь. От неё пахло магнолией и чем-то кисловатым. Помимо яда, она купила соль для ванны, лак для волос и упаковку бумажных салфеток. Расплатилась двадцатидолларовой купюрой. Она хмуро разглядывала свои покупки, пока Венди отсчитывала сдачу, а потом сказала: «Спасибо, приходите ещё». Венди сложила покупки в пакет, и женщина вышла из магазина.

 Дэвид торопливо расплатился за жвачку. Венди взяла деньги, улыбнулась и бросила чек на прилавок. Он покрутил жвачку в руке, уронил её, снова поднял и побежал за женщиной с ядом.
Она шла по галерее быстрым шагом, крепко прижав руки к бокам. Дэвид плёлся следом, отставая шагов на двадцать. Когда она остановилась перед магазином Stride-Rite, он задержался у витрины соседнего магазина — возле семейства манекенов в зимних костюмах. Их неподвижные лица обрамлял колючий мех, подошвы ботинок утопали в искусственном снегу, который зловеще поблескивал кристаллами, похожими на стеклянные осколки.

 Когда женщина пошла дальше, Дэвид тоже двинулся вперёд. Он остановился перед обувным магазином, встал точно на то же место, где стояла она, и попытался понять, что видит она. В витрине было много обуви, стоящей на зеленых войлочных подставках, как ноги хористов. Он гадал, что же именно привлекло ее внимание. Может быть, в юности она носила туфли, похожие на те, что выставлены в витрине. На самой верхней полке стояла пара изящных белых туфель на высоком каблуке, они напоминали её собственные, но казались более лёгкими, с вырезом в форме буквы V и серебристой окантовкой, с тонкими ремешками, которые крепились к щиколотке. 
Он мог представить себе эту женщину юной: вот она ходит на вечеринки, танцует и смеётся, а после полуночи босиком шагает домой по мокрым лужайкам, положив голову на плечо какого-нибудь парня, и туфли болтаются у неё в руке. Он последовал за ней по галерее к парковке, слушая, как её туфли звонко стучат по бетону. Он задумался, можно ли её спасти.
Несмотря на макияж и обесцвеченные волосы, она все ещё была по-своему хороша. Все эти недостатки можно смыть мылом и горячей водой. Возможно, ей просто нужен друг, с которым можно поговорить по душам. Дэвид представлял, что сидит с ней за кухонным столом после того, как она смоет косметику: влажные пряди волос прилипают к раскрасневшейся коже. Он задумчиво кивает, пока она говорит и говорит без умолку, и горечь слетает с неё, как шпагат с открываемой посылки. Показалось, что его ноздри наполнились чем-то солёным. Он ускорил шаг, желая, чтобы хоть что-нибудь случилось. Женщина вышла на парковку, обходя лужи. Достала из сумочки ключи от машины. Дэвид остановился на тротуаре, собираясь с духом. Женщина оглянулась через плечо.
Она заметила его. Жёсткий взгляд скользнул по его лицу, после чего она пошла дальше. Открыла дверь безупречного белого «Пинто». Дэвид стоял на месте, делая вид, что ждёт опаздывающего водителя: притопывал ногой и нетерпеливо скрещивал руки на груди. Женщина выехала задним ходом и уехала.

 Дэвид немного постоял, все еще притопывая ногой и дожидаясь, пока пройдет сильная неловкость. Затем он решил вернуться в Rexall, чтобы забрать Билли.

 Подойдя ближе, он увидел, что там что-то происходит. Он так долго надеялся на какой-нибудь инцидент, на что угодно, и наконец-то дождался. Сцена не складывалась воедино сразу. Лысый мужчина в коричневом костюме схватил Билли за плечи и яростно тряс, словно пытался разбудить. Голова Билли безвольно моталась из стороны в сторону, руки болтались вдоль тела. Охранник в синей униформе — такой тёмной и новой, что она казалась чёрной — бежал трусцой из дальнего конца зала, напряжённо вытянув шею и прихрамывая. Сначала Дэвид подумал, что Билли ранен, но потом понял: его поймали на воровстве.

 Охранник добрался до Билли раньше Дэвида. Когда Дэвид подошёл ближе, он услышал, как лысый мужчина говорит: 
— Поучись уму-разуму. Здесь люди много работают, чтобы заработать свои деньги, и мы не терпим, когда другие...
 Билли обмяк, его взгляд затуманился, челюсть отвисла. Дэвид стоял рядом, но вне поля его зрения.

 — У вас тут какие-то проблемы? — спросил охранник.
— Кажется, джентльмен считает, что имеет право взять то, за что другим приходится платить, — сказал лысый мужчина.
 — Так, так. Это правда? — обратился охранник к Билли. 
Билли тупо посмотрел на него, как будто тот говорил на иностранном языке. Дэвид подумал, что это наказание Билли за грубость и эгоизм. «Так тебе и надо» — подумал он.
— Ну, давай посмотрим, — сказал охранник. 
Он присел на корточки и сунул руку в карман куртки Билли. Вытащил йо-йо и с гордостью протянул его лысому. Чтобы взять игрушку, мужчина отпустил одно из плеч Билли, и Дэвид на мгновение испугался, что тот рухнет на землю. Посмотреть на происходящее собрались ещё несколько человек: женщины средних лет и малыш в красном комбинезоне. Мальчик смотрел с таким восторгом, разинув рот, что с его нижней губы свисала нитка слюны, покачиваясь на уровне колен. Охранник достал ещё одно йо-йо, потом ещё. Он на мгновение поднимал каждое из них над головой, словно угрюмый фокусник. Дэвид услышал, как одна из женщин цокнула языком. У неё была копна седых волос, а в руках она держала сумочку, украшенную соломенными бананами. Слюна дрожала у ребёнка на коленях. Дэвид ждал, когда нитка наберёт вес и упадёт на миниатюрную теннисную туфлю.
Охранник продолжал проверку карманов Билли. Он выставил на всеобщее обозрение пачку батареек, перламутровый переключатель с латунной окантовкой, моток чёрной изоленты и ночник в виде моряка Папая с жёлтой пластиковой трубкой, торчащей из пустой розовой выемки в челюсти. Дэвид с некоторым потрясением подумал о том, как бы Билли посмеялся над этими вещами, будь они подарками.

 Лицо охранника было покрыто серыми пятнами и испещрено морщинами, такими глубокими, что, казалось, они доходили до самой кости. С появлением каждой новой вещи он кривил лицо в гримасе, закатывал свои маленькие глазки и поднимал брови, почти касаясь ими залысин. Билли, должно быть, впал в воровское безумие и, воодушевленный лёгкостью добычи, хватал всё, что помещалось в его карманы. Квадратная красная рука лысого по-прежнему лежала на плече Билли, а голова Билли склонилась набок.

 Дэвид взглянул на стеклянную дверь магазина Rexall и увидел Венди, которая стояла, обняв себя за плечи, и с восхищением наблюдала за арестом. Она внимательно следила за тем, как Билли выворачивают карманы.

 Последним, что достал охранник, был мечехвост. Он с сомнением повертел его в руке, решил, что это не товар, и сунул обратно в карман Билли. Лысому он сказал: 
— Я отведу его в участок и позвоню родителям. Вы сможете пойти с нами?
— Да, конечно, — с энтузиазмом ответил мужчина, словно собирался поплавать в жаркий день. 
В свободной руке он держал добычу Билли.

 Двое мужчин схватили Билли за шиворот и развернули. Он споткнулся, как будто ему велики ботинки. Когда охранник развернул его, Билли впервые увидел Дэвида. Билли смотрел на него пустым, испуганным взглядом.

 — Подождите минутку, — сказал Дэвид охраннику, но его голос прозвучал слабо и беспомощно, как звук от брошенной горсти песка. 
Охранник, казалось, вообще его не услышал. Верхняя губа Билли приподнялась, обнажив острые резцы, торчащие из-под лиловых дёсен. Билли поднял воображаемую винтовку, прицелился Дэвиду в голову и выстрелил. Пширк — звук, с которым пуля вылетела из ствола. Дэвид почувствовал это — нервную щекотку в центре лба. Охранник подтолкнул Билли, и на мгновение Дэвид увидел в нем воплощение всего хорошего, что есть в мире: порядка, силы, спасения невиновных. Билли позволил себя увести. Он шёл увереннее, словно обрёл необходимое присутствие духа. Дэвид смотрел ему вслед: он был на две головы ниже своих похитителей и героически шагал во вражеский лагерь.

 Когда они ушли, женщина с копной на голове сказала: 
— Надеюсь, его накажут по всей строгости закона. 
Другая женщина цокнула языком. Третья женщина взяла на руки малыша и унесла его. Дэвид посмотрел на Венди, возвращающуюся к работе. Через несколько секунд инцидент был исчерпан, свидетели разошлись.

 Он пошёл домой. Небо уже светлело, но все ещё было белым, как глубокая пустая чаша. Над головой пролетела птица, её крылья неподвижно застыли в воздухе, словно железный вырез на проволоке. «Зачем он в меня стрелял?» — подумал Дэвид. Он спросил себя, стоило ли ему сделать что-то ещё, чтобы помочь Билли. Но что он мог сделать? Как он докатился до такого?
Порыв ветра стряхнул с дерева капли воды, и одна из них холодно шлёпнулась Дэвиду на затылок. На мгновение ему показалось, что дождь снова начинается. Возник образ, ясный, как воспоминание. Он увидел дома, по самые крыши в тяжёлой жёлтой воде, обломки мебели, кружащиеся в водовороте, утонувших людей, — только собакам хватило сил доплыть до берега.
 
3

 Мама приготовила изысканный ужин по случаю того, что Джанет не выходит замуж. Она покрыла стол в столовой скатертью, зажгла свечи и поставила в центр серебряное блюдо с фруктами. Зеленые яблоки, пыльные сливы, нектарины размером с мужской кулак, виноград, свисающий с краев и покачивающийся в собственном эллиптическом отражении. Фруктов было так много, что, когда все сели за стол, один нектарин выпал. Он покатился по столу и упал на ковер.
— Хорошенького понемножку, — сказала мама. 
Она взяла нектарин и покрепче вставила его в композицию.

 — Что это, ягненок? — спросила Лиззи. — Фу.

 — Тебе же нравится баранина, — сказала мама.

 — Нет, не нравится, — ответила Лиззи, вздернув подбородок. 
Она сделала акцент на всех трех словах.

 — В прошлом месяце понравилась, — сказала мама.

 —Я не люблю баранину. Я съем только овощи.

 — Почему бы тебе самой не поесть? — спросил Дэвид.

 — Выглядит аппетитно, мама, — сказала Джанет.

 — Благодарю вас.

 — Лиззи считает себя принцессой, — пояснил Дэвид маме и Джанет. — Она думает, что мы просто растим ее, пока за ней не приедет королева. Я сам слышал, как она это сказала.

 — Нет, не говорила, — ответила Лиззи.

 — У меня есть уши, — сказал ей Дэвид. — Ты разговариваешь сама с собой. 
Это правда. Пару дней назад он слышал, как она шептала в ванной: «О, матушка, молю тебя, забери меня домой, потому что я больше не могу жить среди дикарей и преступников». 
— Нет, — ответила она с удивительным спокойствием. 
Еще недавно после подобных слов она бы вскочила из-за стола с криком.

 — Хватит вам, — сказала мама. — Джанет, надеюсь, ты по-прежнему предпочитаешь среднюю прожарку.

 — Джанет вегетарианка, — сказала Лиззи. 
Она говорила нарочито ровным тоном, словно скребла ножом по картофелине.

 — Было такое, детка, — сказала Джанет. — Я завязала.

 Лиззи вздернула подбородок еще выше. 
— Почему? — спросила она. 
— Ну, в последнее время я много от чего отказываюсь. 
— Роб так и не позвонил, да? — спросила мама.

 — Нет, — Джанет заправила прядь волос за ухо. Ее ногти были обкусаны до крови. — Но он позвонит. Я чувствую, что телефон зазвонит с минуты на минуту.

 — Где он? — спросила Лиззи.

 — Роб все еще в Сан-Франциско, детка, — сказала Джанет. — Поддерживает огонь в очаге.

 — Почему ты не выходишь замуж? — спросила Лиззи.

 — Не задавай глупых вопросов, — сказал ей Дэвид.

 — Нет, пусть, — сказала Джанет. — Я не выхожу замуж, потому что... ну... мне кажется, я просто не смогу выйти замуж за Роба и при этом поступить в медицинский. Думаю, отчасти причина моего провала в прошлый раз в том, что с Робом мне слишком комфортно. Так что я решила, что мне нужно чувствовать себя менее комфортно. 
Она рассмеялась. 
— Боже, в этом же нет никакого смысла, правда?

 — Есть, — ответил Дэвид.

 — Да нет же, нету, — сказала Джанет. — Полная чушь.

 — Понимаю, — сказала Лиззи.

 — Нет, не понимаешь, — сказал ей Дэвид.

 Она холодно посмотрела на него. 
— Знаешь, сколько будет семь умножить на семь? — спросила она.

 — Не делай так, — попросил её Дэвид.

 — Сорок девять.

 — Мам, Лиззи постоянно задает примеры на умножение и не дает мне времени посчитать. Она знает ответ, потому что они сейчас проходят умножение, а я не тренировался уже два года.

 — Знаешь, сколько будет шесть на восемь? — спросила Лиззи. 
Дэвид заткнул уши пальцами и закрыл глаза. Мама что-то ему сказала.

 — Что? — спросил он, осторожно вынимая палец из одного уха, как пробку из бутылки шампанского.

 — Сорок восемь, — крикнула Лиззи. 
Дэвид засунул палец обратно в ухо.

 Зазвонил телефон. 
— Кажется, это меня, — сказала Джанет. 
Она сложила салфетку и пошла на кухню. Она взяла трубку только после шестого звонка.

 — Алло? Привет. 
Ее голос заглушали две решетчатые двери, ведущие из столовой на кухню.

 — Лиззи говорит всем, что родилась в Лондоне, — сказал Дэвид маме.

 — Я родилась в Лондоне, — сказала Лиззи.

 Мама сидела неподвижно, вилка застыла в ее руке, а голова была повернута в сторону двери.

 — Она ведь родилась в Глендейле, верно? — спросил Дэвид.

 — Нет. Мы уже все обсудили, — сказала Джанет на кухне.

 — Мам, скажи ей, — попросил Дэвид.

 — Я была беременна тобой в Лондоне, милая, — сказала мама. — Но к тому времени, когда ты родилась, мы уже вернулись в Калифорнию.

 — Я помню Лондон, — сказала Лиззи, прервав начатую Джанет фразу: «Я не хочу…»

 — Ты не можешь его помнить, — сказал Дэвид. — Ты там не бывала.

 — Я была там.

 — Мам?

 — Пожалуйста, прекрати, — сказала Джанет. — Ты же знаешь, как легко заставить меня почувствовать себя виноватой.

 — Ты была там мысленно, милая, — сказала мама.

 — Я помню Лондонский Тауэр, — сказала Лиззи. — Там маленькие окошки, через которые виднеется река. 
— Забавно, — сказала мама. — Я помню, как смотрела в окно в Лондонском Тауэре, когда носила тебя.

 — Она просто увидела это в кино или где-нибудь еще, — сказал Дэвид. 
— По реке плыла лодка, — сказала Лиззи. — С красными трубами, и мужчина в черной шляпе помахал нам с неё.

 — Ой, не знаю, — сказала мама. — Не помню.

 — Знаешь, — сказала Джанет, — за последние две минуты ты трижды употребил слово «долг». Не думаю, что я тебе что-то должна.

 — А ещё мы побывали в Букингемском дворце, — сказала Лиззи. — Один из охранников упал в обморок.

 — На сегодня все. До свидания, — сказала Джанет. 
Через мгновение она вернулась в столовую, слегка проведя рукой по волосам. Она натянуто улыбнулась и села на свое место.

 — Все нормально? — спросила мама.

 — О да. Все нормально. 
Она улыбнулась, глядя на розовое мясо ягненка в своей тарелке.

 — Что он сказал? — спросила мама.

 — Он просто немного расстроен, вот и все. Мужчина, естественно, расстраивается, когда его невеста оставляет ему записку, прислонив ее к солонке с перечницей. Знаете, я, пожалуй, не очень голодна. Не возражаете, если я вас оставлю и немного прогуляюсь?

 — На улице темно, — сказал Дэвид.

 — Я знаю. Скоро вернусь. 
 Продолжая улыбаться, она встала и вышла из дома.

 — Надеюсь, с ней там все будет в порядке, — сказала мама.

 — Хочешь, я пойду за ней? — спросил Дэвид.

 Телефон снова зазвонил. Мама встала, чтобы ответить. 
— Нет, лучше не надо, — сказала она по пути на кухню. — Я уверена, она вернется через несколько минут.

 Дэвид подумал, что, может быть, ему все-таки стоит пойти. Он сидел, болтая ногами, и не знал, стоит ли ослушаться. Он посмотрел на Лиззи, которая щурилась, глядя на него, словно пыталась разглядеть что-то слишком мелкое.
— Нет, Роб, — сказала мама из кухни. — Она просто вышла.

 Дэвид и Лиззи сидели и слушали.

 — Ну, не знаю, — сказала мама. — Просто немного прогуляется. Да, я ей скажу. Конечно. Пока.

 Дэвид вскочил и бросился к входной двери. Он будет держаться позади Джанет, в тени, чтобы она не заметила слежки.

 Мама окликнула его по имени, но он успел добежать до двери раньше, чем услышал ее голос. Формально он успел. Он захлопнул за собой дверь, надеясь, что этот удар как-то заденет Лиззи, но не обидит маму.
Улица тонула в ослепительном свете старомодных фонарей, лампы в них были настолько яркими, что смотреть на их квадратные остроконечные корпуса было физически больно. Их сияние воздвигало световой купол, поглощавший небо и отрезавший квартал от всего мира. В окнах напротив горел свет: янтарный — от настольных ламп для чтения, голубой — от мерцающих телевизионных экранов.
Дэвид пересек двор и осторожно оглядел улицу. Её нигде не было. Он прошел пару кварталов вверх по склону и пару вниз. Пусто. Где-то вдалеке, в черных складках холмов, завыл койот. Он ненавидел оставаться один по ночам.

 Он снова поискал ее взглядом. Казалось, она исчезла. В конце концов он вернулся домой, просто не зная, где ещё её искать.
Он остановился перед домом, завороженный тенями, которые отбрасывали на стену миниатюрные сосны. Дом Старков был построен в испанском стиле, как и все остальные в округе. Грубые оштукатуренные стены были выкрашены в цвет желтоватой манильской бумаги. Красная черепичная крыша взмывала к высокому коньку, смещенному от центра, а скошенный потолок гостиной под ней уходил вверх на целых два этажа, пронизанный серебристым светом. Дома по обе стороны улицы не были и вполовину таки красивы, и даже в том, что стоял через три дома от Старков, недоставало некоторых особых деталей, которые они добавляли с годами. Их подъездная дорожка была усыпана цветами — большими яркими маргаритками, как в старых мультфильмах, где те вдруг пускались в пляс, отрастив зеленые руки и ноги. Над квадратным белым звонком синими буквами на белой плитке была выложена фамилия семьи. Над дверью был прибит черный железный орел, а на крыльце лежал зеленый коврик с тремя маргаритками в правом верхнем углу.
Дэвид вошел в дом. 
— Нашел её? — спросила мама, когда он прошел в столовую.

 — Нет, — ответил он. 
Он снова слишком долго колебался и никому не смог помочь.

 — Ну, я уверена, что с ней все будет в порядке, — сказала мама. — Садись и доедай свой холодный ужин.

 — Баранина, — сказала Лиззи. — Фу. 
Она подцепила вилкой соцветие цветной капусты и поднесла его на расстояние дюйма от рта. Затем открыла рот ровно настолько, чтобы в него поместилось соцветие, и проглотила его.

 — Чем Лиззи отличается от свиньи? — спросил Дэвид.

 — Садись. Ешь, — сказала ему мама.

 Зазвонил телефон. 
— Я возьму, — сказал Дэвид. 
Он бросился на кухню и снял трубку на втором гудке.

 — Алло?

 — Дэвид? — раздался низкий голос, потрескивающий от помех.

 — Угу.

 — Это Роб.

 — Привет, Роб.

 — Джанет уже вернулась?

 — Нет.

 — Ты знаешь, куда она пошла?

 — Нет. Она вышла.

 — Передай ей кое-что от меня, Дэвид, хорошо? Скажи, что я буду звонить каждые полчаса, пока не поговорю с ней. Всю ночь, если придется. Передашь ей?

 — Ладно.

 — Хороший мальчик.

 Дэвид глубоко вздохнул. 
— Не звони ей больше, Роб, она не хочет с тобой разговаривать, — сказал он и тут же повесил трубку.

 Мама стояла в дверях. 
— Не надо было этого говорить.
Она стояла, скрестив руки на груди. Он обратил внимание на ее кисти. Сверху они были усыпаны веснушками, а снизу — мертвенно-бледные, кожа такая податливая, что двигалась в любую сторону. Тонкий черный ремешок часов впивался в нежную кожу запястья.

 — Прости, — сказал он.

 — Сейчас я хочу только одного: чтобы ты вернулся туда и съел свою баранину. Ты можешь это сделать для меня?

 — Ладно, — сказал он. 
Он вернулся в столовую и сказал Лиззи: 
— Ответ таков: свинья, по крайней мере, стоит каких-то денег.
______________

 После ужина он поднялся наверх и, стараясь не наступать на скрипучие половицы в коридоре, осторожно вошел в мамину комнату. Заходить сюда не запрещалось, но комната находилась в конце коридора, так что причин бывать здесь было немного. Даже мама не спешила туда и смотрела внизу телевизор допоздна, пока не наступало время ложиться спать. Вся мебель, которая изнашивалась в других частях дома,в итоге оказывалась в маминой комнате. На стенах по-прежнему висели старые лондонские акварели в потрескавшихся светлых рамах, стояли лампы с мексиканскими абажурами и кресло, обитое колючим зеленым материалом, на котором, насколько было известно Дэвиду, никто не сидел с тех пор, как оно перекочевало из гостиной ещё в его детские годы. Он вошел в комнату с чувством смущенного смирения — так входят в заброшенный сад, обнесенный стеной.
В комнате было темно. Дэвид на цыпочках подошел к маминому комоду и осторожно, чтобы не скрипнул, выдвинул верхний ящик. В воздухе повисло облачко маминого призрачного аромата — ее духов и чего-то сладкого и старого, как заплесневелый хлеб. В этом ящике лежали стопки маминого белого нижнего белья, от которого исходил едва заметный свет. В следующем были свитера, шерстяные, почти без запаха, как овцы из сна.
Пистолет лежал в прикроватной тумбочке. Он был у Старков уже много лет, с тех пор как папа впервые принёс его домой — Дэвид тогда ходил в первый класс. Пистолет кочевал по всему дому и в конце концов обосновался здесь, в тумбочке, после того как папа ушёл. В каком-то смысле он перестал существовать, потому что о нём много лет никто не вспоминал. Он просто оказался в маминой комнате, как и другие предметы домашнего обихода. Дэвид даже не был уверен, что ему вообще положено о нем знать. Он знал и время от времени проверял, на месте ли он. Пистолет лежал на боку вместе с пузырьком аспирина, жёлтым конвертом, полным негативов, зелёным блокнотом на пружине, полудюжиной ручек и карандашей и колодой игральных карт, перетянутых грязной синей резинкой.

 Пистолет был матово-черного цвета, с на удивление тонким стволом и короткой ребристой рукояткой. Дэвид мог судить о его качествах только по внешнему виду. Он никогда его не трогал. Для этого в нем слишком явно дремала жизнь.
 
Он услышал шум внизу. Голос Лиззи, бормотавшей что-то язвительное и неразборчивое, становился все ближе. Он поспешно задвинул ящик и на цыпочках вернулся в свою комнату, где упал на кровать и стал ждать возвращения Джанет. Он лежал, заложив руки за голову — эту позу он подсмотрел у Гонзо в сериале «Трэпер Джон» и теперь пытался повторить. висела пожелтевшая по краям и обвисшая посередине карта галактики от National Geographic. Прямоугольник звёздного ночного неба. Папа повесил её там много лет назад.
До того, как столкнул его с лестницы. Дэвид знал это, потому что помнил, как смотрел на те самые звезды, когда его привезли домой из больницы со швами на голове. Папа и мама ссорились в своей спальне, а Дэвид стоял в коридоре и слушал. Он помнил, как они говорили что-то о Джанет. Папа распахнул дверь и заорал: «Тупая чёртова ложь!» Дэвид закричал и полетел вниз по лестнице. Когда его лоб врезался в перила, раздался хруст — такой бывает, когда кусаешь кубик льда.
Это случилось очень давно. Через месяц, когда учебный год закончится, Дэвид и Лиззи снова полетят в Спокан, чтобы провести три недели с папой и его новой женой Мари. Папа был добр к ним, когда они приезжали. Он носил клетчатые рубашки и синие джинсы. У него появился новый смех — резкий, как пружина, выскакивающая из коробки. Дэвид относился к нему с настороженным уважением, как к большому и опасному на вид механизму, назначение которого неизвестно.

 Время шло. Дэвид понимал, что нужно делать уроки. На его письменном столе лежала карта Калифорнии из папье-маше, желто-зеленая на фоне ярко-синего океана. Он славился в классе тщательно проиллюстрированными докладами и подробными картами и сейчас приклеивал к ним ватные шарики, настоящие кумкваты и лисий хвост, изображавшие сельскохозяйственные культуры. С каждым успешным проектом он все сильнее тревожился, что следующий окажется провальным.
Вместо того чтобы работать над картой, он лежал и слушал, как бьется его сердце и как он дышит. Он расстегнул ширинку и начал дрочить. Когда он дрочил, его мозг полностью отключался, а когда кончал, ему казалось, что он выходит из туннеля на яркий свет. После он чувствовал себя ослепленным и дезориентированным. Ему не очень нравилось этим заниматься, но сейчас он начал, а потом остановился, испугавшись, что Лиззи его услышит. Он лежал, сложив руки на груди, и слушал ночь. Много лет он считал, что у него на потолке карта Вселенной — пока Джанет не сказала ему, что на ней изображена только Галактика, крошечная часть всего сущего. Он не усомнился в словах сестры, но по-прежнему считал ее картой Вселенной.

 Наконец он услышал что-то за окном — тихий едва различимый звук — скорее некое колебание воздуха, похожее на трепет крыльев мотылька под абажуром в соседней комнате. Он встал и выглянул в окно. Джанет сидела на заднем дворе и курила сигарету — маленький огонек то вспыхивал, то затухал.

 Он вышел из своей комнаты и спустился вниз. Мама и Лиззи смотрели «Разные ходы»[1]. Дэвид прошел мимо них незамеченным, миновал кухню и вышел через заднюю дверь.
 Навание ситкома (Diff'rent Strokes)
 
 
Джанет сидела лицом к дому в одном из кресел из секвойи на узкой полоске травы между домом и бассейном. Позади неё неподвижно простирался серебристый бассейн, отражая небо и зубчатый верх забора, отделявшего участок Старков от соседского. Кончик сигареты Джанет застыл в воздухе перед её губами.

 — Привет, — сказала она, выпустив струю светящегося дыма.

 — Привет, — сказал Дэвид. 
Он подошел и сел на пустое кресло рядом с ней. Рейки были влажными и скользкими, и он осторожно провел ногтями по подлокотникам.

 — Я смотрела на твое окно и думала о тебе, — сказала она. — И вот ты здесь.

 — Ты гуляла? — спросил он.

 — Ну, моя прогулка не задалась, — сказала она. — Я прошла вдоль пары домов и вернулась на наш задний двор. Я слышала, как звонил телефон.

 — Он звонил четыре раза, — сказал Дэвид.

 — Я знаю. Он будет звонить всю ночь, если я не подойду и не отвечу. Когда он позвонит в следующий раз, я отвечу.

 — Хорошо.

 Она затушила сигарету о траву и сунула окурок в карман рубашки. 
— Я не очень хороший пример для тебя, да? — спросила она.
 — Ага, — ответил он.

 — Сижу здесь, как беженка. Хорошо, что я взяла с собой сигареты. Тебе ни в коем случае нельзя начинать курить, Дэвид, потому что это испортит большинство твоих лучших побегов. В половине случаев ты забываешь сигареты и возвращаешься за ними.

 — Аа, — сказал он.

 — Не обращай внимания на мою болтовню. Это все нервы.

 — Ага, — сказал Дэвид.

 Она подтянула колени к груди и впилась ногтем в коленную чашечку. 
 
— Я просто боюсь снова сойти с ума, вот и все. Я решила, что моя цель на эту весну — не сойти с ума.

 — Ты все еще переживаешь из-за Рэя? — спросил Дэвид.

 — Что ж, черт возьми, мне пора бы уже с этим смириться. Четырнадцать лет. И три психиатра. Тебе ведь больше не снятся кошмары?

 — Нет, — ответил Дэвид. 
 
Когда он впервые услышал историю о том, как Рэя сбил фургон, ему стали сниться такие странные сны, что мама с папой отвели его к врачу — женщине с густыми седыми волосами, заплетенными в косу. Он почти не помнил врача. Зато помнил, что ее кабинет находился в детской больнице, где он видел своих ровесников, которых возили по коридорам на каталках. С тех пор он боялся заболеть.

 — Хорошо, — сказала Джанет. — Тебе вообще не надо было знать о таких вещах. Это несправедливо по отношению к ребенку в таком возрасте.

 Этот поворот в разговоре заставил его почувствовать себя неуютно. Ему не нравилось, когда люди говорили о том, что его можно лишить какого-то знания.

 — Посмотри туда, — сказал он, чтобы сменить тему. — Вон Великий Уолдо.

 Это была старая игра. Они придумывали созвездия, потому что не знали настоящих. 
 
— Где? — спросила Джанет. 
 
— Видишь вон ту яркую-преяркую звезду?

 — Которую из них?

 — Вон там, — он смотрел, прищурившись и указывая пальцем на звезду.

 — Ладно. Кажется, я поняла, которая.

 — Это кончик его шляпы.

 — Хмм-хм.

 — Затем его тело как бы изгибается.

 — Слева. Я вижу.

 — Нет. Справа.

 — Справа? Там дерево мешает.

 — Ты уверена, что смотришь на ту звезду? Его шляпа не у дерева.

 — Не знаю, может, и нет. Я собираюсь раскурить косячок, ты не против?

 — Нет.

 Она достала косяк из кармана рубашки и чиркнула спичкой. В свете спички ее лицо походило на старую фотографию в альбоме, и он представил себя пожилым мужчиной, который смотрит на фотографию Джанет и говорит: «Разве она не была прекрасна?»

 — Мама может увидеть нас из кухни, — сказал он.

 — Она подумает, что это просто сигарета.

 Он почувствовал сладкий запах дыма и увидел, как бледно-серая пелена окутывает ее голову. 
 
— Дашь затянуться? — спросил он.

 — Ты куришь травку? — ее голос звучал сдавленно, потому что она задерживала дым в легких.

 — Да, — ответил Дэвид.

 Она выдохнула, и в воздухе лениво поплыло облачко дыма. 
 
— С каких это пор? — спросила она.
 
— С середины пятого класса, — ответил он. 
 
Это была не совсем правда. Они с Билли нашли пару косяков в ящике у брата Билли, вместе с ножом с костяной ручкой и пачкой денег. Они хотели покурить, но Билли сказал, что Карл, его брат, скорее всего, их убьет. Над кроватью Карла на стене висело с полдюжины высушенных змеиных шкур. Они оставили косяки в ящике.

 — Это правда? — спросила Джанет. — Черт!  Все раньше и раньше. В пятом классе я еще играла в Барби.

 — Когда ты впервые попробовала покурить?

 — Дай подумать. Старшая школа. Десятый класс.

 — Я помню тебя в старших классах, — сказал он.

 — Ты тогда был совсем маленьким.

 — Ты ходила в научный кружок.

 — Ну, я делала вид. На самом деле я тайком ходила курить травку с Марджи и Луанн.

 — Что случилось с Марджи и Луанн?

 — Ну, они вышли замуж. И как-то затихли.

 — О. Можно мне тоже попробовать? — спросил Дэвид.

 — Конечно. Мама стоит у окна?

 — Нет.

 — Ладно. Держи.