Два солдата из стройбата

Их двое было, только двое. Доделывали. Привозили их утром, они грузно выпрыгивали из кузова, выгружали и банки с краской. Эта краска, блин… Тяжеленная. И на весь день двое их на этих двух этажах, понимаете?

— Эй, пац!

Они были сами пацанами почти, но для меня останутся навек теперь дядьками. Двадцать лет назад. Может, они и были тогда развитее физически, упитаннее.

— Э-эй!

А нынче совсем заморыши. А эти вообще дедовали. Уже да, уже тогда для меня — совсем, совсем взросляки. И Паша приметил: я там мимо часто хожу, поглядываю. Паша сказал потом: жадно ж ты косяка давил. Паша вообще студентом был, тогда и студентов ведь брали. Чернявый такой, Паша этот; может, и с прожидью, хитрый. Шапка всегда на затылке — как, блин, не свалится? Небрежность во всем прикиде, будто вот-вот слетит с него. Хотя какой там прикид — чумазые ватники. У него глаза были хитрые, карие, будто в них, в глубине, кто-то крадется, передвигается.

Славка попроще: белобрысый, морда кирпичом, расцарапанная. Шапка всегда чуть не на нос, ватник словно колом весь вздыбился.

— Давай!

И вот я тащу за Славкой мою первую банку. Тяже-оо-лая!

Водила в кабине кемарит. Вокруг серо-черная губчатая пока все никак еще НЕ весна.

Вторая банка-а-а… Все руки отмотал. Блин!

Но я тогда уже знал: СЛУЧИТСЯ. Как-то почувствовал. Так об этом мечтал, а теперь равнодушно ждал, и банки тяжелые.

А о чем конкретно мечтал — не знал; так, всякое в голову приходило. Весна ж таки.

Третью я чуть не выронил. Слава подхватил в дверях и в первый раз грубо сказал:

— У, глист в тумане!

Но все же не дал выронить. А глистом в тумане они меня потом часто называли, Паше тоже понравилось. Как и вот «пац» — почему пац? Я никогда не слышал, чтоб так обращались. У этих двоих иногда были какие-то странные выражения, и сами они были (мне показалось) странноватыми. Будто между собой о чем-то не договаривают. Темнят, но походу лукаво, весело.

Пацем они после редко меня называли. Чаще пидром и Юленькой — но мне, в общем, нравилось. Приручили, блин, сволочи.

Слава банку понес, а я порожняком уже в дом вошел. Сильно, липко воняло краской, в голове сразу все будто вспыхнуло. Везде грязь, горы мусора, от извести белые. По пустой лестнице и под потолками грохочут, словно каменные, их шаги. И голоса — тоже какие-то угорелые.

Я стоял возле двери и ждал. А они мимо ходят, будто не замечают. Наконец, машина уехала.

Тогда Слава ко мне подошел. Прет в рожу передним горбом ватника, будто наружу выпихнуть норовит:

— Ну че, мля, ежик, мля, глист, мля, в тумане?

Но не зло, а так — с насмешкой лишь. Провел по штанам себе спереди:

— Нравится?

Тут Паша сзади к нему подошел, по плечу похлопал:

— Хорош, Слав! — и ко мне обращается даже вежливо. — Останешься?

Я плечами пожал. Потом я кивнул.

— Пивасика дернешь? За знакомство, раз уж?..

Славка при этом гыгыкает. Паша на него покосился, и кто-то там у него в зрачках промелькнул, будто бы.

Я не то, чтобы вдруг испугался, но всегда стал теперь ждать, когда у него в глазах промелькнет. Словно я начал подстерегать этого человечка.

И мы поднялись на второй этаж: впереди Паша, после я, а сзади Слава сопел. Почему-то мне казалось: он сейчас по жопе хлопнет меня. Тогда б я, наверно, ушел. Но нет: он не хлопнул, только сопел.

А про жопу — Паша так говорил. Произносил, будто это слово английское: «джёуп-поу». Правда, Слава быстро переделал на «ждёпу».

*

На втором этаже было чуть почище и посветлей, и в самой маленькой комнатке горой бушлаты навалены. На этой горе они (мы потом) спали днем, а ели на подоконнике. Там стекла были газетой заклеены. От этого как бы и полумрак. На фотке в газете Горбач над микрофонами. На лысине у него синей ручкой сердце выведено и «пидор» написано. В углу комнаты бутылки стояли прям в два ряда: Паша со Славой их сдавать собрались.

Налили себе в пластиковые стаканчики, а мне бутылку отдали, там оставалось с четверть всего. Они присели на подоконник, сапогами покачивая огромными, хоть и подвернуты голенища, белые от известки. Качают прямо перед носом моим, а я стою, и они мне хлеба дали кусок.

— Ты по жизни-то кто ваще? Школьник, верняк? — Паша спросил.

Я сказал, что десятый класс.

— Ученый, мля, — Слава поднял стакан. — Ну, будем!

Потом они спросили, кто мои родители, зарабатывают ли. Я сказал: мама в детсадике воспиталкой, отец токарь, без работы пока сидит. Я соврал.

— Маетесь? — Слава спросил. Даже сочувственно. А потом говорит. — Мля, я раньше думал, на Москве все богатые!

— Это пока не главное, — остановил его Паша, и в глазах у него опять человечек мелькнул.

— А что главное-то?! — чуть подзавелся Славок. Он всегда насчет денег начинал нервничать, сам из Ачинска родом-то. Тогда там дело была труба.

У меня в башке шум от краски стоит, а от пива и вовсе угар. Но дело не в пиве, не в краске совсем.

— Не было у тя? — Слава спросил.

Я плечами пожал. Если не было — вдруг погонят?

Может, и к лучшему?..

— Че, пробуем? — Слава встал с подоконника. Он всегда первым лез.

— Стоп машина, — Паша сказал. — Изгвоздается, блин, спалится. Дай ему что-нибудь. Вон ватник пускай.

— Мля! Разденешься!

Я не понял, что Слава шутит, и разделся до трусов, машинально. Я нервничал.

Топили: было не холодно.

Я стоял перед ними в одних в синий горошек семейниках. Несвежих: я ж не знал… Они — две горы чумазой ваты, блин, надо мной.

— Ниче так-то кадр, — закурил Слава. — Я тя Юлькой, мля, буду звать. У меня на граждане девка была. Скурвилась. Ну, как, Юленька?

Я молчал. Или кивнул?

— Ватник надень, — Паша оглянулся в газету на Горбача. — Холодно.

Я взял из кучи ватник, накинул. Запах такой — будто обоссанный.

Опять человечек в Паше мелькнул.

— Застегнись, — говорит.

Ватник был, как куртка короткая, чуть ниже яиц.

— Терь твой будет, Юленька, — у Славы уж колом штанищи жаркие, ватные.

Подошел косолапо, на плечи нажал. Опускаюсь в мягкую сальную кучу ватников. Точняк будто обоссанные.

Горб на заляпанных известкой и краской штанищах прямо перед моим лицом.

Слава вдруг засопел. Он всегда сопел в таких случаях.

— Расстегай! А то скажешь, мля: насиловали.

Я залез под шлицу его ширинки — дрожу, пальцы не слушаются.

Слава от трения дергается, будто у него вошки по яйцам прыгают.

— Мля, боец! — отпихнул мою руку и ловко высвободил «свое».

На меня пахнУло, как из банки с рыбными. Я отпрянул. Вообще отстой…

— Да-авай! — Слава схватил меня за затылок, лицом впечатал в себя.

Задыхаюсь, но запах подотпустил уже.

— Слышь, походу не было у него, — голос Славы: перед моими глазами дергается мутный марсианский пейзаж из сизого, желтоватого, темно-русого спутанного.

— Учиться никогда не… — загадочный голос Паши. Далекий, словно из комнаты из соседней.

— Нюхни-лизни, — велит Слава. — Привыкай, хуесосина!..

Наставлял-обучал меня Слава, сопя, прыская, млякая. Дал затрещину, даже две, но первый раз кончить лишь на лицо отважился.

От спермянки я ослеп. Почему-то широко распахнул ротак.

Слава тотчас лезет опять. Туда.

На этот раз получилось почти без зубов, классическое.

— Для тебя стараюсь, мля! — Слава Паше. Кончив, пришел в себя.

У Паши запаха меньше оказалось, и действовал он, пожалуй, поласковей.

— Давай-ка еще! — кричит Слава. В который раз?.. — Может, и ни хуя не придет потом…

*

Дома я сразу — под душ.

Вышел, а у мамы моя куртка в руках:

— Ты куришь, Артем?!..

Спалил Слава. Пыхач долбанный!

Сказал, что сегодня только попробовал, не понравилось.

— Смотри! Еще раз замечу, отцу скажу.

Папахен у меня мент, между прочим. А мама — да, в детсаде работает. Он по слякоти в сапогах рассекал тогда, участковый. Каждое утро драил на лестничной площадке, по всему подъезду шорх да шорх. И запах бодрый такой, как бы утренний. Почему-то мне очень нравилось, но я стеснялся показать, не хотел, чтобы заметили. Иногда украдкой в прихожей хлоп — и лизну. Прошлым летом дрочил на них. Потом испугался, что следы, блин, останутся!

Я вообще-то тихий, в детстве много болел. Папахен считает, я тронутый.

Фиг знает… Наверно.

В школе друзей у меня никогда не было. Друзьям и не скажешь всего.

Да, наверно, я тронутый.

После душа пошел к себе и сразу уснул. Как провалился. Вот говорят: смерть. После смерти, типа там, рай или ад. А ведь у нас каждый день — смерть, можно сказать. Просто нет ничего, вдруг бац — и новое утро. Ну, и где были мы? Где ваши рай и ад?

Учусь я тоже фигово. Мне скучно все. Мне не скучно только мечтать.

И вот, можно сказать, мечта свершилась, а я сплю без памяти.

А утром сказал себе: нет, больше к ним не пойду. Еще подхвачу чего. На фиг, на фиг! Завтра контрольная, по астрономии.

Надо же! Будто звездам до нас дело есть. Будто важно, чтобы я про них что-то знал.

Будто без этого я жить не смогу.

Вечером честно долбил астрономию, и наверно, передолбил, потому что никак не мог уснуть, долго, почти до утра. Встал, подошел к окну. На подоконнике кактус — мама кактусы любит — толстенький, крепенький, прям с пузцом. У Славы такой; в смысле… Ну, ясно, что… Раз в три года зимой из него красный, как язык, прется цветок.

(Я про кактус).

Я подумал: вдруг меня через год тоже возьмут в армию? Там, говорят, дедовщина сейчас ужасная; могут и изуродовать. А что, если я им сразу скажу: «Пацаны, я лучше ТАК, только не бейте!» — еще больше ведь станут! И ТАК станут, и ногами будут месить.

Дядя Володя, папин брат, он тоже мент в Коми, на зоне, он рассказывал, как там петухов лущат. В общих чертах, но даже головой покачал, а он ведь Афган прошел, бывалый.

Может, расспросить мужиков про армию, Славу с Пашей, как там себя вести, чтоб по-умному?

Чтобы выжить.

Они ж смогли.

Слава вон говорил, у них в части Кавказ лютует, чисто, блин, беспредел. Даже им, дедушкам, достается. Почему и рожа у Славы вся расцарапана, и нос перебит.

А у Паши нет, хотя он не такой сильный. Значит, главное все же — ум.

Но зачем он все слова уродует? «Джёп-поу», «беспердел»… Ему легче так, что ли? Веселей?

Наверно.

А в конце Паша сказал, мне уж вслед:

— Обучаемый!..

За окном одни рыжие шары фонарей. И ни фига нету звезд.

Может быть, мы подружимся?..

*

— Ты? Эй, Паш, тут этот припиздюхал!

Паша только в дверь из соседней комнаты глянул, кивнул.

— Пиво с тя! — Слава кричит.

Значит, они поспорили на меня, приду ли. Выходит, я Славику подыграл.

И брякнул, как своему:

— У нас контрольная сегодня была, по астрономии.

— Астрономия — это к нему, — Слава снова ощерился. Слева в углу у него зуба не хватало теперь. — Слышь, Паштет, а если ЭТО седни попробуем?

Что ЭТО, я не понял. Потом догадался, но испугался не очень. Словно я на все решился уже. Мне все в них так нравилось; нравились эта грубость и неуемный грохот сапог, будто гальку ворочали, вонь краски и эта новая ссадина во всю щеку у Славика. Я вот спал (ну, не спал, а мечтал всю ночь), а они, может, сражались. Их покалечить могли ведь. Надо б про дедовщину спросить, не забыть бы…

— Слышь, раздевайся! — Слава сказал сердито. — Лыбится, шире маминой…

Я разделся до трусов, а он:

— Трусы тоже на хер.

Я остался только в кроссах. Он развернул меня к себе, стал булки мять, будто доктор, вперед нагибать. Царапал мозолями, было даже приятно. Я волновался, но про себя. Стоял, в коленки себе вцепившись. Только раз дернулся, потому что в очко больно он пальцем шагнул.

— Хе! Не боится, а девочка… Слышь, Паш, че у нас смазать есть?

— На сопле войди, — Паша хихикнул. Сам, как девчонка.

— Ни хуя, тут слюны не хватит. Чего товар портить? Слышь, Паш, сгоняй за вазелинчиком!

— Сам сгоняй! Ты инициатор…

— Эвакуатор! Ты глянь…

Стояк у Славика был по полной.

— Ну, мамонт! — Паша хмыкнул, ушел.

Слава закурил. Я рассказал ему про куртку.

— Потом погуляешь, проветришься. Нет: шмотки  вниз снеси. И это… блузон свой надень… Юленька.

Он поддел ногой вчерашний ватник.

Я надел, застегнулся.

— Точно пидр! Юл-ляшка!

Слава заржал. Он сел на заляпанный известкой тубарь:

— Давай, салага, крась пока! Помогай дедушкам родине служить…

Я сунул валик в ведро, начал неуверенно, косо шорхать по стене. Форточки были открыты, гулял сквознячок. С каждым движением чувствовал, что попка у меня вылезает наружу.

Слава курил одну за другой, руководя, покрикивая, как на скотину.

— Черт, где этот шляется? Не могу уже…

Он вдруг вскочил, обхватил меня сзади и стал тереться, вогнав между булок свой хрящ в штанах:

— Работай, работай, лошадь! Шевели говядиной…

Я шорхал валиком, капли краски падали на меня, на него. Запахи табака, пропотелого тела, гниющего ватника обхватили меня.

Я дернулся.

— Мля, кончил, сука?! Кончил, тварь?!..

Он не ругался, он злорадно завидовал.

— Пидр! Ты, мля, кончать должен, когда Я разрешу. Прибурел, говнюк?!.. В охуй, сука, упал с радости?..

Он нес, брызгая, матерный бред мне в шею, в затылок, зло, нетерпеливо по щиколоткам попинывал. Потом отскочил к форточке, жадно дышал. Слова кончились.

Дверь грохнула. Звук отозвался во мне, словно это в сердце дверь стукнула. Паша вернулся.

Стали спорить. Паша сказал, что я должен просраться сперва, Но Слава был злой сегодня — может быть, из-за зуба. Намазал ТАМ густо, но все равно — будто надвое разломил. Кончил очень быстро и велел облизать. Меня чуть не вырвало.

— Зажрался! — Слава хлопал меня рукавицей по роже. — Вафля в шоколаде ему не в хуй! Глотай, ё!..

Хер у него все равно палкой торчал, как и не сплюнул.

Второй раз было долго, я даже устал. Он повалил меня на ватники. Сквозь странный ритм полуобморока я уловил двойные звуки. Вслушивался в них, словно увлекательный сон смотрел. И догадался только потом, это были шлепки его яиц и постукиванье моих кроссовок о стену.

— Пиздец, Юленок! — заорал он, встав на одно колено. Кончив, долго не вынимал, проворачивал. Все горело у меня сзади. Кажется, внутри разлилось чуть не до горла. Чувствовал: случилось сейчас что-то очень важное в моей жизни, но пока не мог понять, отчего считается это таким сладостным…

Снова пришлось лопать горьковатую «вафлю». 

Паша потянул меня за губу и вставил вдруг свой.

— Погреться решил?.. — как-то неопределенно подмигнул ему Слава.

Во рту стало так тесно, что я рыгнул.

Слава отстал. Паша кончил, как в прошлый раз, скромной вротогорловой классикой.

Потом Слава разрешил, чтобы я сдрочнул тут же при них, на ватниках.

Слава сел на тубарь надо мной, просунул холодные носки сапог мне под ягодицы. Почему-то я тотчас кончил.

— Охуенная проблядь досталась нам! Эх, та была бы такой!..

Слава велел, чтобы я сглотнул кончу, потом кинул мне нарезанную квадратиками газету. Я подтерся. Пришлось слопать и эти клочки.

Слава ржал, Паша посмеивался. Сунул к лицу мне сапог. Я облизал носок, который потемнел, но чище, чернее не стал, конечно.

Снаружи бибикнули.

— Блядь! — Слава сплюнул. — Припиздюхали уже за нами. А я хотел это… Слышь, Паштет? Ну, это…

«Паштет» покраснел:

— Хня всё это, Слав! Забыли…

— Пойду зубы водиле заговорю, — распорядился Слава. — А ты, Юлёк, сдристни невидимкой. Придешь завтра-то?

Слава трепался с шофером, даже выманил его из кабины, и оба ушли за машину. Я выскользнул.

По дороге купил склянку одеколона дешевого, в подъезде «напшикался».

Вечером слышал — мама сказала отцу:

— Наш-то совсем жених: душится.

— Девку завел, — пошуршал газетой отец. — Поздновато он что-то…

*

Ночью меня словно толкнули во сне. В форточку сочились звуки капелИ. Первый дождик в этом году?..

Я вдруг подумал: им на дембель скоро, месяца через два. Уедет Славка в Ачинск, а Пашка — в свой Курск.

А дальше?..

Все стекло усеяли капли, они вспыхивали оранжевым светом. Зажигая и гася эти словно бы костерки, по стеклу бродили тени голых промерзших за зиму веток. Иллюзии того, что меж нами возможна дружба, у меня и тогда уже не возникло.

Жених!..

Недавно по ТВ опущенного в дисбате показывали. Сидел спиной к камере, на спине белая метка, человек-мишень, острые сизые уши из-под большой грязноватой шапки. На вопросы отвечал односложно, больше кивал. Вдруг голова его дернулась, будто его в спину толкнули:

— Да я уж… привы-ык!..

Он выдохнул это с каким-то ужасом и насмешкой над собой и людьми. Вот именно: ужас был и НАСМЕШКА.

А Ужас был от будущего.

Я тогда представил, что вот, типа, я начальник в дисбате, и там есть опущенный, и я знаю про него, помогаю, уж чем могу. И вот он ушел. И вдруг, уже в гражданском, вернулся, ждет меня у подъезда. И мы вместе ко мне поднимаемся. А дальше…

Ха, у подъезда он ждет!

А «люди» что скажут?

*

С последних уроков сбежал. Дверь в подъезд, где ребята работали, оказалась открытой. Обычно мы запирались, когда втроем.

Тихо проник. Со второго этажа Славин храп раскатывался.

Я поднялся в каморку. Слава разметался на ватниках, Паштет рядом лежал, на боку. Он не спал, а точно Славин сон караулил.

Вышел ко мне, позевывая:

— Поработаешь?

Я разделся до трусов, встал возле своего ватника, посмотрел на Пашу вопросительно.

Он усмехнулся:

— Штаны надень тоже, вон лежат. Фортки везде открыты.

Ватные штаны, им указанные, были словно из папье-маше, можно стоймя поставить. И велики.

— Блин! Возни с тобой, — проворчал Паша, но равнодушно. Кинул обрывок полотенца вместо ремня подпоясаться.

Сам сел на тубарь:

— Видок-с у тебя! Чисто пидор с зоны: чесотка, опущенка.

— Может, через год меня тоже в армию заберут.

— Считай, курс молодого бойца ты уже прошел, — Паша хихикнул. Вздохнул. — Блин, не курю, не пью особенно. Что еще в армейке делать? Только трахаться.

Он шумно раскурочил пачку печенья, принесенную мной.

— Может, тебе, такому, даже полегче будет, хер знает. Как попадешь. У нас тоже в призыве один есть узбек, тихий пацан, из кишлака. А тут осенью пригнали Кавказ, чисто бандиты, всех наших под шконки разметали, а узбека — считай, своего, мусульманина! — опустили на фиг. Прямо в казарме теперь сосет, для чего другого в сортир уводят. Мы со Славой каждую ночь оборону держим. Летеха все понимает, почему нам отдельную командировку и выписал. Дембельский аккорд называется. Но это днем. А ночью?..

Паша похрустел молча, задумчиво:

— Странно все-таки человек устроен! Видит, как над его бывшим корешом измываются, и сам же это дело… на тебе… Ты-то крези, природный, тебе в кайф, а Амир вешался. Теперь сломался совсем, по свистку делает.

— Они и к вам лезут?

— Ну, как Амира опустили, потише стало. Так… А наши «деды» что ли лучше? Мы салагами сортир драим, а один влетает такой, хуяк — струей прям в лицо… Люди, да?

Храп оборвался. Слава явился, шатаясь со сна, еще зажмуренный. Углядел меня, хлопнул по плечам. Я пал на колени. Мощная струя влетела в рот. Я закашлялся.

— Че не учишь?! — рявкнул Слава на Пашу. И оббив хер о рожу мне, снова спать завалился.

Я все еще стоял на коленях. С ватника под меня натекало.

Паша странно смотрел на меня. С интересом и легким все-таки (впрочем, азартным) ужасом.

Я тоже смотрел на него, не отводя глаз.

Он смутился, поморщился.

Со смешком кинул печенюшку на зассанный пол:

— Поешь!

Я взял губами. Теперь я как бы дразнил его. Подумал: не такой клевый, как Слава, но все ж таки…

А?..

И тут кто-то словно сказал мне сверху:

— «Он ТВОЙ!»

9.02.2014