Обнимая мужчину Часть 3

Глава ВОСЬМАЯ

Италия

Ноябрь 1988 года, и мы с Джоном отправляемся в Европу. Я сижу на заднем сиденье машины Крейга, мы едем в аэропорт, и меня колотит от волнения. 

— Мы не забыли выключить утюг? И все ли таймеры освещения включены? А что с чайником?

В последнее время у Джона появились проблемы со здоровьем. Во время двойного слепого исследования азитромицина у него появился лающий сухой кашель. Предполагалось, что это пневмоцистная пневмония, связанная со СПИДом, и Джону назначили бактрим. Когда кашель прошёл, диагноз подтвердился. Мы узнали, что он принимал плацебо. Если бы ему давали настоящий препарат, он бы не заболел. Я разозлился из-за того, что моего парня так использовали.

Примерно в это время количество Т-лимфоцитов у Джона немного снизилось, вероятно, из-за приёма фенциклидина. Он был очень расстроен. Лёг на кровать лицом вниз. 

— Что я делаю не так? Я хожу к натуропату, медитирую и соблюдаю диету против кандидоза.

— Может, дело в стрессе. Ты сейчас, кажется, очень напряжён. Может, тебе нужно сильнее выражать свои чувства.

В тот же вечер я понял, что несправедлив к Джону, обвиняя его, когда всему причиной — вирус.

И мы решили поехать в Италию. Мы прилетели в Рим и сразу сели на поезд, чтобы во Флоренции встретиться со Стивом, другом Джона по колледжу.

Стив был одет как флорентийский горожанин эпохи Возрождения: чёрные лосины, зелёная замшевая туника с пышными рукавами и берет, сдвинутый набок. Он поприветствовал нас и повёл к маленькому «Фиату», за рулём которого сидела его девушка Марина. Похожая на эльфа, такая же яркая и открытая, за рулём она превращалась в римского таксиста, который сигналил и ругался на прохожих. Каждый раз, когда мы поворачивали, моё сердце уходило в пятки. Я был уверен, что мы на встречной полосе.

Мы проехали через старинную арку, по обеим сторонам которой висели иконы Пресвятой Богородицы. Внезапно мы оказались в пригороде Тосканы — среди холмов с силуэтами церквей и хвойных деревьев. Дорога превратилась в извилистую грунтовую тропу. 

— Здесь мы живём, — сказала Марина, с гордостью указывая на старинное здание с башней. — Восемьсот лет назад здесь был монастырь. Мы занимаем два верхних этажа.

Мы поднялись по лестнице и оказались в большой комнате с деревянным полом, резной мебелью, в ней пахло горящими оливковыми ветвями. Стиву очень нравится эпоха Возрождения. После обеда с ньокки в расплавленной горгонзоле мы с Джоном отправились на прогулку к небольшому озеру за монастырем. 

— Ну что, Думпсон, вот мы и в Италии.

— Ура-а-а! — завопил Джон.

С холмов доносились выстрелы, которые, как позже объяснил Стив, производили мальчишки, целившиеся в воробьев.

Флоренция — это мечта: мощёные улочки и бесконечные живописные виды. И сокровища искусства в каждой церкви, соборе и музее, даже на улицах. Как люди могут жить в такой красоте? Я был поражён, насколько величественен Давид и как мрамор передаёт его чувственную красоту. Непропорционально большие руки, он бы не смог убедительно сыграть роль трансвестита.

Джон хотел увидеть Палаццо Питти с его садами Боболи, название которых показалось ему забавным. Как и во всей Флоренции, здесь можно увидеть, насколько богатым было время Ренессанса, но оставалось только гадать, кто расписывал фрески, кто подстригал живые изгороди в садах, кто ткал гобелены. Затем мы отправились в галерею Уффици, где увидели «Рождение Венеры» Боттичелли, «Весну» и «Медузу» Караваджо. Я начал понимать, почему Стендаль упал в обморок, чем и прославился: в его честь назвали синдром.

На третье утро Джон проснулся с жалобами на плохое самочувствие.

— Милый, ты весь красный, — я потрогал его лоб. — У тебя жар.

Мы оказались в затруднительном положении. Мы не хотели рассказывать Стиву и Марине о нашем ВИЧ, но с Джоном могло быть что-то серьёзное.

Стив отвёз нас в город к врачу, который работал в одном здании с ним, и выступил в роли переводчика. 

— Похоже на аллергическую реакцию. Он спрашивает, принимаете ли вы лекарства.

— Нет, — солгал Джон. 

По крайней мере, теперь мы знали, что причиной, скорее всего, был бактрим.

— Тебе нужно поехать домой и отдохнуть несколько дней, и пить  побольше воды.

Жаль, что я больше не увижу Флоренцию, но надеюсь, что мой мальчик поправится. Вернувшись в башню, Джон сразу лёг в постель и проспал до утра. Жар всё ещё не спадал, но ему стало намного лучше. Я поджарил ему тост на огне, и он сел, стал есть и улыбнулся. 

— У меня сильно чешется верхняя губа. 

Он кусал губы, чтобы унять зуд, и это выглядело очень мило. На губах я  ничего не увидел.

Мы отправились в Венецию. В вагоне поезда я заметил, что у Джона опухла губа. 

— Я чувствую. Думаю, это герпес.

Я присмотрелся и насчитал десять волдырей треугольником от губы до носа. Когда на вокзале мы зашли за кремом от герпеса, фармацевт заинтересовался и позвал своего помощника посмотреть. Он дал Джону крем, чтобы подсушить волдыри, и за пару дней они превратились в большие струпья. Когда Джон улыбался, они трескались и кровоточили. Он стал похож на каменного монстра из «Затерянных в космосе».

Если Флоренция была мечтой, то Венеция — мираж, окутанный осенним туманом. Мы нашли милую гостиницу на маленькой площади. Управляющий, здоровенный мужик, ходил с оттопыренной задницей. Даже не спрашивая, он проводил нас в номер с двуспальной кроватью. Когда он ушёл, я изобразил его походку, и Джон расхохотался. Струпья потрескались. Я оторвал туалетной бумаги и промокнул их, а он похлопал меня рукой по животу. Джон втянул губы, пытаясь охладить их, дыша на них.

— Ты похож на попугая.

— Не смей меня смешить, — сказал Джон, не шевеля губами. 

Это меня развеселило.

— Я не буду тебя смешить, — сказал я, не шевеля губами.

— Не надо!

Меня поражало, что группы школьников тыкали в Джона пальцем. Продавцы в магазинах переглядывались. Ещё более поразительно, что Джона это не смущало, как будто он ничего не замечал. Я подумал, возможно, дело в его самолюбии.

В Риме всё огромное. Здесь нет ощущения деревни, как во Флоренции или Венеции. Самым большим был собор Святого Петра с купелями для святой воды, которые поддерживали восьмифутовые херувимы, и балдахином размером с небоскрёб, вырезанным из порфира. На полу отметки, показывающие размер других соборов, чтобы подчеркнуть, что это самый большой собор в мире. Считается, что поцеловать ноги маленькой статуи святого Петра — к счастью. За сотни лет от ног статуи остались лишь маленькие обрубки.

Джон давно хотел увидеть «Пьету» Микеланджело. Он благоговейно стоял перед пуленепробиваемым стеклом. Я так и не понял, почему это для него так важно, но, думаю, дело было в матери и её погибшем сыне.

Из Рима мы с Джоном отправились на юг, в Сорренто — на курорт, расположенный на вершине скалы. Стояла осень, и там было безлюдно, практически все было закрыто. Из Сорренто мы на пароме добрались до Капри — вулканического острова, усеянного роскошными магазинами: Versace, Mugler и Moschino расположились на небольшой площади. Атмосфера была не слишком гостеприимной.

Поднявшись на кресельном подъёмнике на вершину острова, мы словно попали в нереальный мир. За старыми каменными стенами и воротами, по бокам которых стояли терракотовые урны, виднелись вершины, поднимающиеся из моря. Горизонт был размыт солёным туманом. Именно такой я представлял себе страну богов. Джон, сидящий на ограде среди облаков, был похож на привидение.

Италия подарила мне сильные впечатления: захватывающие виды, аппетитная еда. Мороженое было просто потрясающим. Больше всего мне понравился тартуфо на площади Навона в Риме — шарик мороженого из тёмного шоколада с вишней в центре, покрытый толстым-претолстым слоем шоколада. Бармен подал его на тарелке, полил сливками и украсил засахаренной вишней. Мы с Джоном сели у фонтана Четырёх рек и наслаждались.

И мужчины были прекрасны. Они хорошо одевались и держались так, будто знали, что на них смотрят. Их красивые задницы не давали мне покоя, когда мы с Джоном занимались сексом.

Когда мы уезжали из Италии, я знал, что однажды вернусь.

Кровь и Честь

По возвращении из Европы я снова вызвался работать на «Горячей линии». Меня спросили, не хочу ли я подменить ночного координатора на три месяца. Когда я согласился, мне в тот же день предложили месячную стажировку в киношколе, от которой я отказался. Это был переломный момент.

Ближе к концу моей смены приезжали сотрудники «Буса». Это был передвижной пункт тестирования, замены игл и консультирования. Он курсировал от Стены, где мальчики-проституты ждали клиентов, до Сент-Питерс-лейн, где тусовались транссексуалы. Персонал работал на износ, и я был впечатлён.

Одна из них, Диана, была транссексуалкой. Крупная и полная, с вьющимися рыжими волосами и вся в веснушках. Похожая на Баффи из сериала «Семейное дело», она обладала своеобразным чувством юмора. 

— Хочешь посмотреть на мою новую киску?

Она задрала юбку и сдвинула трусики в сторону, обнажив швы. Она никому не позволяла себя унижать. Работала медсестрой и при этом водила такси в дневную смену. Мне нравилась её бунтарская натура.

Джофредо, молодой гей-модник, завсегдатай ночных клубов, был наркоманом и, вероятно, занимался проституцией. Благодаря программе «Анонимные наркоманы» он смог наладить свою жизнь. Каждый вечер он сидел со мной, и мы говорили о его работе. И флиртовали.

Меня переполняло любопытство по поводу секс-работников—мужчин. Мне казалось немыслимым заниматься сексом с кем-то непривлекательным. 

— Зачем они это делают? — спросил я. — Чтобы заработать на наркотики?

— Некоторые из них. Другим это нравится.

Джофредо отвечал на мои вопросы, не давая мне почувствовать себя невеждой или святошей. Я узнал, что он также работал в организации Fun and Esteem, созданной для мужчин до 26 лет, которые вступают в сексуальные отношения с другими мужчинами. Цель организации — помочь людям обрести уверенность в себе и создать пространство, где они могут откровенно поговорить в располагающей обстановке. Джофредо проводил семинары три вечера подряд. Поскольку многие из клиентов были бездомными, он придерживался принципа «лови момент». Он планировал уехать в Англию и предложил мне подать заявку на его место.

Однажды за завтраком он поставил передо мной задачу, с которой я мог столкнуться на собеседовании. 

— Ты проводишь семинар, и один из участников признаётся, что у него ВИЧ и что он по-прежнему ведёт беспорядочную половую жизнь. Другие участники начинают открыто нападать на него. Что ты будешь делать?

Подготовка к собеседованию была похожа на подготовку к прослушиванию: я следил за тем, чтобы прийти вовремя, и решал, что надеть, чтобы произвести нужное впечатление. Я хотел выглядеть как можно молодёжнее и обул ботинки «Франкенштейн» с металлическими пластинами.

Офис Fun and Esteem располагался в подвальном помещении Совета по борьбе со СПИДом. Меня проводил другой сотрудник проекта, Брент, невысокий мужчина, похожий на мальчишку, который, казалось, нервничал больше меня. Он познакомил меня с Финли, который работал в Twenty-Ten (приюте для геев и лесбиянок), и Саймоном, одним из сотрудников образовательной группы Совета по борьбе со СПИДом.

Я был спокоен и совершенно не волновался из-за вопросов. 

— Как бы вы оценили свои знания о ВИЧ и СПИДе? Откуда вы черпаете информацию?

— У меня ВИЧ, так что я стараюсь не отставать.

Не могу поверить, что мне так легко это далось. 

— Я читаю гей-прессу и работаю на «Горячей линии».

— Мы предложим вам несколько непростых задач. Мы хотели бы узнать, как вы с ними справитесь.

Финли подключился. 

— Ты проводишь семинар. Один из мальчиков рассказывает, что он ВИЧ-положительный и он продолжает заниматься небезопасным сексом.

Джофредо! Молодец! Другие проблемы, о которых они говорили, он тоже обсудил со мной. Я отвечал легко и уверенно, это напомнило участие в спектакле, когда зрители на твоей стороне. Я ушёл с собеседования в хорошем настроении, но в течение дня я переосмысливал то, что сказал. Лучше бы я не говорил, что лесбиянки меньше подвержены риску.

Когда я вернулся домой, было уже шесть вечера, и услышал сообщение от Финли с просьбой позвонить в приют до пяти. Чёрт! Придётся переждать выходные. Я несколько раз прослушал сообщение, пытаясь понять по его тону, что он решил, но было непонятно.

В понедельник утром я позвонил Бренту. Он предложил мне эту должность. Когда я могу приступить? Я ответил, что прямо сейчас. Повесил трубку и принялся носиться по помещению «Горячей линии». 

— Я получил работу, я получил работу!

В мой первый рабочий день Брент показал мне видео, которое ребята сняли с участием местного художника. Симпатичный парень с рыжевато-светлыми волосами рассказал нам об Оксфорд-стрит и взял интервью у нескольких молодых людей. Затем шли сцены, в которых парни подшучивают друг над другом в барах или рассуждают о безопасном сексе. Один из парней сыграл доктора Круччи, который грязно шутил на тему надевания презерватива. Все парни вели себя как женоподобные стервозные королевы. Во что я ввязался? Они не показались мне людьми с чувством собственного достоинства, скорее эти парни  стыдились своей гомосексуальности.

Брент был с этим не согласен.

— Они ведут себя вызывающе, и им плевать, что думают другие. Для этого нужна невероятная уверенность в себе.

Джереми, мальчик из начала видео, с дредами и в чёрной шляпе работал у Стены. Тамошние ребята называли его Бой Джордж. Он жил в Twenty-Ten, и когда я с ним познакомился, он проходил двухгодичный курс подготовки к смене пола.

Работа в Fun and Esteem оказалась непростой, но очень благодарной. Мы помогали молодым людям, которые боялись своей сексуальности и жили во лжи, стать гордыми геями, связанными со своим сообществом.

Мы видели ангелоподобного мальчика, который был помешан на Кайли Миноуг и Мадонне и даже внешне похож на Мадонну. Он тратил все свои деньги на каждый их сингл. Он приходил в офис с новым японским диском с записью Get Into The Groove. Оставалось только гадать, где он брал деньги. Ребята рассказали нам, что его видели у Стены, и однажды я решил поговорить с ним об этом. Мой вопрос его расстроил. 

— Несколько ребят упомянули об этом, — сказал я. — Мы не собираемся вмешиваться в твою жизнь. Мы просто хотим убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Да. Просто хочется, чтобы все заткнулись. 

Он вышел из кабинета. Жаль, что я не сказал: «О людях говорят, только если они особенные».

Через несколько дней я застал его за свободным столом, где он собирал пазл. Я поздоровался. Он буркнул в ответ. 

— Собираешь пазл?

 Он посмотрел на меня с презрением. 

— Можно присоединиться?

— Как хочешь. 

Мы сидели и собирали фотографию улицы в Нью-Йорке. Мы ни словом не перекинулись, но по языку его тела я понял, что ему со мной спокойно.

Однажды в офис пришёл парень, настроенный на драку. Гот с розовым ирокезом, распятиями в ушах и в чёрной футболке с оторванными рукавами. 

— Вы, старые геи, ничего не делаете для нас, молодёжи. Думаете, что вы такие крутые, потому что у вас есть гей-бары и гей-парад.

Мы потерпели с ним неудачу — так случалось время от времени. Пару лет спустя его нашли мёртвым в квартире, с иглой в руке. Он был мёртв уже три дня, и его тело почернело.

Джон вошёл в дом, тяжело дыша и хрипя. Он кашлял весь день, но не хотел идти к врачу. Я дал ему панадол и уложил в постель. Ночью он спал спокойно, но как только утром сел на кровати, снова начал кашлять. Он чуть не задохнулся от мокроты. 

— Мы идём к врачу, — сказал я.

— Мне нужно работать.

— Джон, ты болен. Ты не можешь так работать. Ты будешь кашлять на своих пациентов. Я уверен, что Крейг справится.

Врач опустил нижние веки Джона. 

— Вы бледны. Я хочу взять у вас кровь на анализ и проверить уровень гемоглобина, а затем сделать пробу на выделение мокроты — понять, что происходит в ваших лёгких, и надеюсь исключить пневмонию.

Искусственное отхаркивание — это шаг на пути в ад. Вы вдыхаете пар с солёной водой через мундштук, чтобы раздражить лёгкие и вытолкнуть мокроту из дыхательных путей. Цель — выплюнуть как можно больше зелёной слизи. И в процессе вас мучает ужасный кашель.

— Я знаю, что тебе неприятно, но мы почти закончили.

Джон зашёлся в кашле, но всё же смог собрать немного слизи в небольшую банку.

Через пару часов Джон получил результаты. «У вас низкий уровень гемоглобина, — сказал ему врач. — Мы хотим сделать вам переливание, но сейчас у нас нет свободных мест. Мы свяжемся с вами, когда освободится место. Идите домой и отдыхайте».

Джон решил несколько дней побыть дома. Я принёс ему видео и закуски, перенёс в спальню телевизор и заварил ромашковый чай. На следующий день он позвонил мне на работу. В больнице для него готова койка, и его хотят сразу же госпитализировать.

Пока я шёл по коридору, я услышал кашель Джона. Когда он увидел меня, его лицо озарилось. 

— Тимба.

Рядом с ним стоял врач и что-то делал с его рукой. 

— Сначала местный анестетик. Небольшой укол.

Джон поморщился, и врач выбросил использованный шприц в почечный лоток. 

— Теперь канюля.

 Он ввёл огромную иглу в руку Джона. 

— Через минуту придут медсёстры, чтобы взять кровь.

Мы с Джоном сидели держась за руки и смотрели на стариков на соседних койках. 

— Что нового, Бабилу? — спросил я.

— Они хотят снизить дозу азитромицина, чтобы у меня снова не началась анемия.

— Страшно подумать. Почему нельзя делать переливание раз в месяц, если это позволит продолжать принимать азитромицин?

Джон пожал плечами. 

— В моей мокроте обнаружили бактерию под названием гемофильная палочка. Это переводится как «любитель крови». Выясняют, на какие антибиотики она реагирует.

Две медсестры принесли пакет с кровью, на котором была большая жёлтая бирка с надписью, которую они сверили с предписанием. Когда я уходил, Джон улыбнулся: 

— Дома тебя ждёт сюрприз. На одном из динамиков. Я увидел его и понял, что тебе понравится.

Дома я обнаружил набор белых пластиковых тюльпанов с лампочками внутри. Я рассмеялся. «Потрясающе». Мой парень хорошо меня знает. Я почувствовал себя так, словно меня обняли.

Джон решил уволиться. Ему было так плохо, что было тяжело отвечать на обеспокоенные вопросы клиентов. К счастью, у него была страховка на случай потери трудоспособности.

Моя сестра Анна и её парень Тони решили пожениться. Мы с Джоном летели в Мельбурн на свадьбу, и он решил, что сейчас самое время рассказать родным о своём положительном ВИЧ-статусе. Я спросил, как они это воспримут. Джон пожал плечами. 

— Понятия не имею, но я должен это сделать. Они захотят знать, почему я увольняюсь с работы.

В последнее время моя сестра стала набожной, так что свадьба должна была пройти по католическому обряду, с брачной мессой и причастием. Я почувствовал себя неловко за ужином с маминой овощной лазаньей, когда папа начал рассказывать о предстоящем приёме в бальном зале «Риппонли». Там ожидали сотню гостей и небольшой камерный оркестр.

— Немного чересчур, не правда ли?

— Она моя единственная дочь. Это единственная свадьба, за которую я плачу. Я хочу, чтобы она была незабываемой.

— Лучшая свадьба, которую я когда-либо видел, была у моей подруги Морны. Простой обмен клятвами в кругу друзей. Это было очень трогательно.

Я заметил, как на шее у папы вздулись вены. 

— Но этого хочет твоя сестра.

— По-моему, звучит довольно безвкусно.

В разговор вмешался мой брат Николас. 

— Тим! Успокойся.

— Нет. Это похоже на фарс.

— Я не позволю тебе сорвать эту свадьбу, — сказал отец. — Если не хочешь участвовать, не надо.

Я вышел из комнаты и направился в свою старую спальню. Позже пришла Анна. 

— Ты мой старший брат, и я хочу, чтобы ты разделил со мной этот праздник.

— Мне это не по душе.

— Давай  я покажу, что тебе нужно прочитать?

Я прочёл: «Мой возлюбленный говорит мне: приди, любовь моя…»

Анна лукаво улыбнулась. 

— Я знала, что тебе понравится.

Я улыбнулся в ответ. 

— Я веду себя грубо, да?

— Ты не был бы собой,  не будь ты таким.

Во время мессы я мыслями вернулся в прошлое, и у меня едва получалось произносить псалом в ответ на слова священника. Когда он говорил о мужчине и женщине, которые объединяются, чтобы создать семью, родить детей и воспитать их в католической вере, меня чуть не стошнило.

Приём был просто фантастическим. Анна в кремовом шелковом кринолине с лифом, украшенным жемчугом. В бальном зале с тёмно-синим потолком, усыпанным золотыми звёздами, большие круглые столы с белой скатертью.

Ко мне подкралась двоюродная сестра моей матери, Гэ. 

— Кто из них Джон? 

Я указал на него. 

— Он великолепен. Я никогда не видела у мальчиков таких ресниц.

Позже к нам с Джоном  подошла моя тётя Мэри и поцеловала меня в знак приветствия. Я почувствовал запах застоявшегося сигаретного дыма. 

— Ты, должно быть, Джон.

Она отвела меня в сторону. 

— Какой красивый мужчина. Вы такая милая пара. Какие потрясающие ресницы!

— Они накладные, — подмигнул я.

Мой кузен Энтони, которого мы все звали Ант, высокий, хорошо сложенный рыжеволосый остряк, подошёл ко мне. 

— Он твой парень?

— Не знал, что ты в курсе, что я гей.

— Твоя мама недавно рассказала мне.

Я был в шоке. 

— Серьёзно? Когда я признался маме, она обещала, что никому не расскажет. Но все знают.

— Он такой милый. Почему бы вам не съездить в Маджи и не погостить там?

 В конце вечера я сказал Джону:

— Когда мы увидимся в следующий раз, ты уже совершишь это грязное дело. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. 

Вот такой у меня парень. Вот-вот повергнет свою семью в пучину кризиса, а говорит, что с ним всё нормально.

— Я попросил, чтобы завтра вся семья собралась за обедом, потому что мне нужно кое-что с ними обсудить.

— Думаю, они будут рады, что ты не беременна.

Я обнял его на прощание. 

— Буду слать им позитивные вибрации.

На следующий день я сидел у Карла и пил кофе. Мне стало казаться, что рассказать маме и папе не так уж сложно. 

— Джон так легко всё преподнёс, — сказал я Карлу. — Я уже почти готов признаться родителям.

— В выходные после свадьбы твоей сестры? Вряд ли.

Одним предложением он свёл на нет всю мою браваду. В дверь постучали, и Карл открыл, впустив Джона.

— Всё прошло довольно хорошо. Папа уже что-то подозревал. Ему показалось странным, что мы поехали в Европу через пять месяцев после того, как я открыл практику. Он спросил про мою страховку на случай потери трудоспособности. Мама переживала из-за моего веса и всё время сморкалась. Думаю, ей хотелось плакать, но при всех она не могла.

Вернувшись в Сидней, я почувствовал, что должен сделать то же самое. Это не давало мне покоя, и тогда я решил слетать домой на выходные и всё рассказать. Когда я совершил каминг-аут, реакция родителей оказалась совсем не такой, как я ожидал. На этот раз я готовился к худшему. Они обвинят меня или, что ещё хуже, Джона.

В машине по дороге из аэропорта папа спросил меня о работе.

— Мы встречаем множество парней из разных организаций, например из клиник по лечению венерических заболеваний или из автобуса для больных СПИДом, который курсирует у Стены. Именно там парни, работающие в секс-индустрии, находят своих клиентов. 

Я хочу, чтобы они знали, какую героическую работу мы делаем.

— О боже, — воскликнула мама. 

Я замолчал.

В тот же вечер, когда мы накрывали на стол, я спросил, можем ли мы пообедать завтра. 

— Я хочу кое-что обсудить.

— Что на этот раз? — мама отложила ножи и вилки.

— Давайте подождём до завтра.

— Ты заставляешь меня волноваться.

— Да, сынок, давай уже покончим с этим.

Я подготовил речь, которую теперь с трудом вспоминал:

— Я давно хотел вам кое-что сказать, но не думал, что смогу. Я люблю вас и боюсь, что это причинит вам боль. Ну вот… У нас с Джоном ВИЧ, вирус, вызывающий СПИД.

Папа уставился на меня, нахмурив брови. Мама скрестила руки на груди, обхватила голову руками и начала дрожать. Она плакала. 

— Всё напрасно. Столько таланта впустую!

— Я ещё не умер.

— И давно вы знаете об этом? 

Папа собирался перейти к делу.

— Четыре года.

— И как ваше здоровье?

— У меня всё нормально, а вот у Джона дела плохи. Он уже переболел пневмонией.

— Такой красивый юноша. Я догадывалась, что что-то не так. Он плохо выглядел на свадьбе.

Я уже договорился про них с консультантом из Совета по борьбе со СПИДом. Отец отклонил предложение. Мама нервничала, что её там увидят. Я дал ей номер, и она пообещала связаться с ним в понедельник. Потом я позвонил Джону в Сидней и сказал, что всё прошло хорошо.

— Я в ударе. Думаю рассказать Анне и Николасу.

Я позвонил брату. Мы договорились встретиться в Dogs Bar в Сент-Килде. Наши отношения с Николасом в последнее время были напряжёнными. Думаю, я обижался, что ему всё преподносят на блюдечке с голубой каёмочкой только потому, что он гетеросексуал. Если он приводил домой девушку, поднимался шум, а когда я привёл Джона, все смутились.

Пока мы пили кофе, я беспокоился, выжидая удобного момента для  своей речи. Сейчас? Нет. А может, сейчас? 

— Давай прогуляемся. Вдоль пирса?

Мы пересекли шоссе по эстакаде. Примерно на полпути я вдруг выпалил:

— У нас с Джоном ВИЧ.

Николас ахнул, будто его ударили под дых. Он заплакал. 

— Прости, прости меня. 

Я гладил его по спине, пока мы смотрели на проезжающие машины. 

— Не могу  поверить.

Он снова заплакал. 

— Бедные вы, несчастные, вам приходится смириться с тем, что вы умираете. 

Я с этим не согласен, но оставлю это при себе.

Мы прогуливались вдоль пирса или стояли у перил, глядя на небольшие волны, которые то поднимались, то опускались. Время от времени Николас говорил: «Не могу в это поверить» — и снова начинал плакать. Но с каждым разом он плакал всё тише.

Реакция Анны была довольно неожиданной. Казалось, её это совсем не расстроило. Как будто я сказал ей, что устроился на новую работу. Она не расспрашивала меня о здоровье и не интересовалась, кто кого заразил. Может быть, она просто старалась не расстраивать меня.

Я улетел домой и через несколько дней позвонил узнать, как прошла встреча мамы с психологом.

— Я встречалась с ней сегодня днём. Она просто огонь. Этот ирландский акцент! У нас много общего. Мы смеялись без остановки.

— Вы говорили обо мне?

— Немного.

— Когда ты снова с ней увидишься?

— Не думаю, что мне это нужно.

— Герт, может, лучше наладить с ней отношения сейчас, чтобы, если ситуация ухудшится, тебе было к кому пойти?

— Дело не во мне. Я переживала и более серьёзные вещи. В одиннадцать лет я осталась сиротой.

Мы с Джоном посмотрели пьесу Алекса Хардинга «Кровь и честь». Майкл, мальчик-китаец, наблюдает за тем, как его возлюбленный Колин, ведущий новостей, борется со СПИДом, но постепенно смиряется с его присутствием в своей жизни. Мать Колина, феминистка 1970-х, переезжает к ним и пытается политизировать обоих героев. Структура и стиль пьесы были новаторскими: лаконично, точно и зло. Ярко высвеченные моменты человеческой жизни проносились перед глазами с невероятной скоростью.

Я испытал шок, когда услышал, как Майкл озвучивает мои мысли. А потом я снова был в шоке, когда он говорил то, о чём я даже не задумывался, и я спрашивал себя: «Что со мной не так?». Пьеса заканчивалась тем, что Колин выступал в своей новостной программе, воплощая фантазию о том, чтобы взять всё под свой контроль.

К концу представления Джон плакал, а я едва сдерживал слезы. Мы поехали на пляж Бонди и пошли по мокрому песку. Сняли обувь и походили по мелководью. В темноте, в тёплом воздухе мы чувствовали себя в безопасности и пытались осознать увиденное. Джон сказал, что потрясён. 

— Я не думал о своём здоровье с твоей точки зрения. Алекс должен гордиться тем, что сделал.

Мы сидели на песке и смотрели, как волны накатывают на берег. Было непросто говорить с ним о своих страхах и гневе. Были вещи, о которых я не мог ему рассказать, боясь, что Джон решит, будто я подрываю его позитивный настрой. Но пьеса придала мне смелости. 

— Как  думаешь, ты умрёшь от СПИДа?

— Возможно.

— Какие ощущения?

— Пугающие.

Мы говорили о страхе за себя и друг за друга. Сколько, по нашему мнению, нам осталось? Неужели он умрёт раньше меня? Он хотел знать всё.

Мы поехали домой, в Роуз-Бэй. Я много часов лежал в постели без сна и думал. Интересно, каким будет момент моей смерти? Буду ли я настолько под кайфом от морфия, что даже не почувствую? Или моя душа разорвёт меня изнутри, пытаясь вырваться? А когда умрёт Джон, какой будет жизнь без него? Я хочу, чтобы всё это исчезло. Оставьте меня в покое!

Я написал пьесу под названием «Мальчик-воришка», её одобрили на семинаре, но пока не поставили. Когда я подал заявку на грант от Австралийского совета по искусству, я запросил всё, что хотел: режиссёра (Питера Кингстона), пятерых актёров на две недели, расходы на рекламу и аренду театра на Белвуар-стрит для читки.

В школе я всегда откладывал дела на последний момент, и сейчас то же самое. На следующее утро я должен был вылететь на Бали и там встретиться с Джоном и нашим другом Питером Крейгом из Мельбурна. Я весь день и всю ночь делал чистовую версию сценария и печатал сопроводительное письмо с указанием бюджета, а также составлял резюме актёров и своё собственное. К тому времени, как я закончил, уже рассвело и запели какаду. Я принял душ, оделся, сел в такси и попросил водителя остановиться у почтового ящика, чтобы отправить заявку.

Я чувствовал себя так, как бывает, когда не спишь всю ночь, — тошнотворно уставшим. Пока я ждал посадки на самолёт, у меня бурлило в животе. Я пошёл в туалет и, как только сел, меня тут же вырвало. Отлично. У меня «балийский живот», а я ещё даже не прилетел. К счастью, у меня место у прохода.

Очередь на таможне двигалась медленно. Я видел Джона через стеклянные двери: он стоял у багажной ленты, загорелый, с короткой стрижкой.

Мы поймали моторикшу и поехали в Легиан. В воздухе витал резкий запах горящего дерева, кофы и стоячей воды. Запах Азии. 

— Это напоминает мне остров Рождества, — сказал Джон, пока мы мчались по узким асфальтированным дорогам, над которыми нависают пальмы, а по обеим сторонам стоят магазины с открытыми витринами в бамбуковых рамах.

В отеле большой сад и бассейн с резным мостиком и балийской резьбой на задней стенке. Индуистское влияние ощущалось повсюду: изображения слонов по всему острову, на котором никогда не было слонов.

На следующий день мы отправились в Убуд, мимо домов с маленькими бамбуковыми платформами, на которые каждый день клали подношения, чтобы отпугивать злых духов. В гостевом доме Аттини мы выбрали пару комнат на первом этаже. Стены были сделаны из плетёных пальмовых листьев, сквозь которые проникал лёгкий ветерок. Из окон открывался вид на пышный сад с плюмерией и бананами. Молодой балиец собирал увядшие цветы и листья. За садом простирались рисовые поля, по которым мужчина гонял уток. Жизнь пробивалась из-под земли.

На следующее утро меня разбудила острая необходимость сходить в туалет. Я сел на унитаз, и после нескольких попыток боль стала невыносимой. Я тяжело дышал, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание, и я наклонился вперёд. В следующий момент я оказался в кромешной тьме, словно под водой в меду. Я слышал рычание, похожее на волчье. А потом появился Джон, он чуть не плакал от страха и кричал:

— Всё в порядке, это я, Джон.

— Что происходит?

 Я с трудом пришёл в себя и вынырнул на поверхность. Я лежал на полу в ванной, окружённый кучками дерьма. Джон, обнаженный, кричал:

— Питер, иди сюда!

Вбежал Питер, за ним — управляющий отелем. 

— Это ведь не наркотики, да?

— Нет, он просто болен.

При падении я ударился головой, и на лбу у меня образовалась большая шишка. Мне было очень жарко. Позже Джон рассказал, что услышал, как захлопнулась крышка унитаза, и позвал меня, чтобы узнать, всё ли в порядке. Ответа не последовало, только раздалось странное рычание. Я сидел в углу, вытянув ноги, оглядывался через плечо и дёргался. По его словам, было очень страшно. Питер предположил, что у меня случился лёгкий припадок. Отлично. Я схожу с ума. Джон налил мне ванну и добавил в неё масло гардении. Я погрузился в ароматную воду.

Бали — волшебное место. Здесь каждый — художник: резчик по дереву, художник, танцор или певец. По дороге в город мы встречали множество оркестров гамелан, репетировавших под аккомпанемент лягушек, сверчков и гекконов, пока мальчишки учились танцевать. По вечерам мы сидели на балконе и смотрели, как светлячки резвятся на рисовых полях. В Обезьяньем лесу обезьяны были настолько ручными, что садились к нам на руки, а у детёнышей были ирокезы. Не будешь осторожен — они украдут твою сумку. Храм мёртвых готовили к церемонии. Мужчины украшали храм тканью, а женщины делали подношения в виде фруктов и кальмаров.

Но все эти воспоминания омрачались моей зловонной диареей, спазмами и тошнотой, которые я испытывал всякий раз, когда чувствовал запах жирной пищи. Когда я вернулся в Сидней, врач предложил мне сдать анализ кала. Результаты показали, что у меня кампилобактериоз.

Мой врач пролистал мою медицинскую карту. 

— У вас хороший уровень гемоглобина. Количество Т-лимфоцитов — 370. 

Он заметил моё удивление. 

— А в прошлый раз было сколько?

 Он вернулся ещё на одну страницу:

— 540.

— Почему оно так сильно упало?

— Иногда мы получаем некорректные показания. Имеет значение время суток. Но мы должны исходить из того, что показания верны.

— Значит, теперь я за пределами нормы, да?

Он прощупал все лимфоузлы на моём теле, послушал грудную клетку, измерил давление и пульс, а также осмотрел мой язык. 

— У вас лейкоплакия на боковой поверхности языка. 

Он поднёс к моему лицу ручное зеркальце, и я увидел бороздки. 

— Мы считаем, что это вирус Эпштейна—Барра, который вызывает инфекционный мононуклеоз. Если он проявляется в виде волосатой лейкоплакии полости рта, это считается одним из признаков СПИДа.

Я задумался над тем, что он сказал. 

— Значит, теперь у меня СПИД? Есть о чём подумать. 

— А как насчёт азидотимидина?

— По нормативам  должно быть менее 200 Т-лимфоцитов.

— И что мне теперь делать — сидеть сложа руки и смотреть, как вирус разрушает мою иммунную систему?

Ординатор в больнице придерживалась совершенно иного мнения. 

— Из-за лейкоплакии вы можете претендовать на квоту. Ваш врач должен об этом знать.

Чёрт. 

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов, провести осмотр, взять кровь на анализ, а потом выпишу вам рецепт для больничной аптеки.

Азитомидин вызывает ряд побочных эффектов. Сначала у меня появился странный привкус во рту, как будто я ем сыр пармезан. Потом у меня началась анемия, но не настолько сильная, чтобы делать переливание крови, поэтому приходилось терпеть одышку. Затем количество Т-лимфоцитов в крови упало ещё сильнее: сначала до 270, а потом до 180. Я впал в уныние. Это было не раздражение и не депрессия, а просто уныние.

Однажды на совещании на работе мне было трудно сосредоточиться. Я почувствовал боль в суставах, сердце бешено колотилось. Через полчаса мне стало совсем плохо. Когда совещание закончилось, я сказал:

— Мне не очень хорошо. Кажется, у меня жар.

— Ты весь красный, как будто обгорел на солнце.

Похоже на то, на что жаловался Джон во Флоренции. Боже, чувствую себя ужасно!

Позже врач спросил меня:

— Как давно вы принимаете бактрим?

— Около двух недель.

— Прекратите приём, и посмотрим, успокоится ли реакция.

— А как же  профилактика  полицитемии?

— Мы назначим вам дапсон, который используется для лечения проказы. К сожалению, он не на сто процентов эффективен. Но иногда случаются прорывы. Не хотите ли панадол, чтобы сбить температуру?

— Можешь занять старую комнату сестры.

Мама провела меня в комнату с психоделическими обоями с геральдическими лилиями.

— Письмо на полке над кроватью. Увидимся после душа. 

Я улёгся на стёганое покрывало. Здесь было уютно.

А, письмо! Я вскочил и взял конверт с логотипом Красного Креста. Наверное, просьба сдать кровь.

Уважаемый мистер Конигрейв!

Вы сдали анализ в июне 1981 года, и вашу кровь  смешали с кровью ещё 19 человек и перелили пациенту. Сейчас у этого человека СПИД в тяжёлой форме. В рамках нашей программы «Взгляд в прошлое» мы просим вас сдать анализ на ВИЧ и сообщить нам результат. Вся информация останется конфиденциальной. Если у вас возникнут вопросы, пожалуйста, позвоните медсестре Фаулс. Благодарим вас за сотрудничество.

Это кое-что меняло. Выходило, я инфицирован уже девять лет, а не пять. Что немного упрощало ситуацию. В 1981 году я перенёс странное вирусное заболевание — возможно, тогда у меня выработался иммунитет. Это означало, что скорее всего я заразил Джона.

Я вышел на улицу. Мама и папа сидели, пили вино и грызли арахис. Папа прочитал письмо и с обеспокоенным видом протянул его маме. Она вздохнула.

— Ужасно думать, что я кого-то заразил.

— В 1981 году мы не знали о существовании вируса СПИДа, — утешала меня мама. — Ты не знал, что заразился.

— А что если семья подаст на меня в суд?

Я позвонил юристу Совета по борьбе со СПИДом, и тот сказал, что мне не о чем беспокоиться. Суды рассматривали дела, возбуждённые не ранее 1984 года, и подавали в суд только на Банк крови, а не на доноров. Вооружившись этими знаниями, я позвонил медсестре Фаулс в Красный Крест. Я сообщил ей, что в 1985 году у меня был положительный результат.

Она, казалось, немного смутилась. 

— Спасибо. Спасибо за сотрудничество и честность. Не могли бы вы изложить это в письменном виде?

— Могу я спросить, был ли положительный результат у кого-то из других доноров?

Она замялась. 

— Нет. Пока нет. Мы связались с шестнадцатью другими, ты семнадцатый и единственный. Прости, если тебя это расстроило.

Я сидел и думал о мужчине, которого заразил, и о парне, которого заразил. Мне было спокойно от мысли, что это Джон заразил меня, но ужасно было думать, что это я заразил его. Как будто я убил человека, которого люблю.

Я так и не написал это письмо.

Глава ДЕВЯТАЯ

Вороватый мальчишка

Вернувшись с работы, я обнаружил письмо от Австралийского совета. Я глубоко вздохнул и вскрыл конверт.

«Мы рады сообщить, что ваша заявка на финансирование одобрена…»

— Получил! Не могу поверить. Это просто фантастика!

— Молодец, — Джон обнял меня, поздравляя. — Я горжусь тобой!

— Я горжусь собой.

Через несколько дней мы с Питером Кингстоном сидели в кафе «Тропикана» и планировали мастер-класс. Мы решили немного повеселиться и пригласить людей, с которыми хотим  поработать. Бена Франклина, Джию Каридис, Дэвида Филда, Валери Бадер и Ива Стеннинга. В мои обязанности входило связаться с их агентами, забронировать помещение для репетиций на две недели и арендовать театр «Бельвуар-стрит» для выступления.

В первый день мастер-класса мы решили поработать на улице, в церковном саду — под раскидистыми тополями и большим вязом. Мы читали сценарий, и актёры много смеялись, что очень воодушевляло. Обсудили, что нам понравилось, а что нет, и проанализировали неудачные моменты. Большинство комментариев были положительными, а критика — конструктивной. Я вспомнил совет режиссёра, который тот дал на конференции молодых драматургов несколько лет назад: «Завышать планку и считать, что ваша работа идеальна, — самонадеянно. Не сопротивляйтесь, не занимайте оборонительную позицию, пробуйте то, что вам предлагают». Каждый вечер я уходил домой с идеями, которые набрасывали актёры, а на следующий день возвращался с переписанными сценами, которые ксерокопировал по дороге.

Драматург Джон Стоун сказал: «Впечатляет, как быстро вы пишете. И это не просто правки наскоро, это хороший текст».

Я начал сильно уставать. Я слишком много работал и простудился. Таблетки от простуды и гриппа помогли мне продержаться пару дней. Но потом появился сухой лающий кашель.

В четверг, за четыре дня до спектакля, я чувствовал себя ужасно и лёг в постель, планируя встать через час и закончить с оставшимися сценами. Проснулся я гораздо позже, мне было очень жарко. Температура поднялась до 39,4°. Я решил, что лучше поеду в больницу. Джон отвёз меня в приёмное отделение, а сам поехал на парковку.

Женщина за стойкой предложила мне присесть. В зоне ожидания стояли жёсткие оранжевые пластиковые скамейки, а от приёмного отделения её отделяли пуленепробиваемые окна и электронная дверь. Думаю, это чтобы не пускать пьяниц и наркоманов. Я сидел, стараясь не потерять сознание. Я лёг, но тут же почувствовал, что меня вот-вот стошнит, и я вернулся к стойке. 

— Извините. Мне очень плохо. 

Сколько ещё мне ждать?

— Сейчас мы к вам подойдём.

В конце концов за мной пришёл молодой медбрат. Я последовал за ним, и мы оказались в палате, полной стонущих людей. Сквозь занавески я увидел, как кто-то истекает кровью, потом кто-то выругался в адрес медбрата, и почечный лоток упал на пол. Медбрат отвёл меня в кабинку и подключил к аппарату, который измерял давление и пульс. Он задал мне много вопросов. Какие операции мне делали? Когда мне поставили диагноз? Справлял ли я сегодня нужду? 

Я уснул и проснулся, когда вернулся Джон.

Ординатор в отделении сказал нам: «Похоже, что в мокроте, которую вы откашливаете, ничего нет, поэтому мы хотим провести индуцированный бронхоальвеолярный лаваж. Соберите всё, что будет на дне».

Джон погладил меня по руке. 

— Бедный Тим.

Привезли небулайзер и попросили меня подышать через картонную трубку. Я закашлялся, но ничего не вышло. После нескольких попыток я наконец откашлялся и сплюнул мокроту в банку.

— Мы приготовили для вас койку в палате.

Они подняли мою каталку на семнадцатый этаж, где меня поместили в палату с пятью другими парнями. В палате стояла пугающая тишина, остальные либо спали, либо смотрели телевизор, заткнув уши наушниками. Из коридора доносился грохот каталок. Странный химический запах смешивался с вонью от ног и несвежего постельного белья. Тишину нарушили стоны одного мужчины, которому было больно, а затем ещё одного, очень худого, который справлял нужду.

— Довольно жутко, — тихо сказал Джон.

— Очень страшно. Не хочу становиться таким.

—  Я тоже.

Я сказал врачу:

— Прямо сейчас идёт читка моей пьесы, а завтра последняя репетиция. Я хочу быть там.

— Тим, вы очень больны. Вам нужно беречь себя.

— А как же понедельник? Это же показ.

— Если к тому времени будете в порядке, я буду рад вашему уходу.

Джон поцеловал меня на прощание, и я натянул одеяло на голову, как ребёнок, боящийся монстров. На лице и теле мужчины, лежавшего на кровати напротив меня, виднелись фиолетовые пятна саркомы Капоши, похожие на следы дьявола. Как он вообще живёт?

Я спал как убитый, изредка просыпаясь, чтобы воспользоваться бутылкой.

Утром после больничного завтрака я позвонил Питеру Кингстону и сообщил ему новости.

— Не волнуйся, — ответил он. — Что ты хочешь, чтобы я сказал остальным?

— Думаю, ты можешь сказать им, что у меня СПИД, но попроси их больше никому не говорить.

В тот же день после обеда, который по вкусу напоминал кошачью блевотину, пришёл ординатор. 

— Мы ничего не обнаружили в вашей мокроте, но я не уверен, что дело не в парацетамоле, поэтому мы хотим провести бронхоскопию сегодня после обеда.

Пришла медсестра и дала мне морфин, чтобы подавить кашель, и атропин, чтобы высушить мокроту. Я сидел на кровати, постепенно погружаясь в сон. 

— Я в отключке, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.

К кровати подкатили каталку, и две медсестры переложили меня на неё. Они везли меня по коридорам и на лифте. Я плыл в облаке морфия по белым коридорам и наконец уснул.

Когда очнулся, я снова был в палате. Надо мной стояла медсестра. 

— Полчаса ничего не ешь и не пей, у тебя онемело горло, можешь подавиться. К тебе пришли посетители.

Питер Кингстон, Джон Стоун и Джон махали мне руками. У Джона в руках большая охапка райских птиц. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и чуть не ткнул цветком мне в глаз. 

— Как всё прошло?

— Ничего не почувствовал. И до сих пор не чувствую. Мне не по себе.

— Сегодня репетиция прошла хорошо, — сказал Питер. — Всё готово к показу.

Вошёл ординатор и попросил, чтобы его оставили со мной наедине, но я попросил Джона остаться.

— Врач, проводивший вам бронхоскопию, сказал, что увидел кисты, характерные для папиллярного рака щитовидной железы. Я хочу назначить вам пентамидин. Он довольно токсичен, поэтому нужно будет ежедневно контролировать уровень креатинина в крови. Вы можете чувствовать странный металлический привкус во рту. Кроме того, у вас может снизиться артериальное давление и уровень сахара в крови.

— Похоже на наркотик для вечеринок.

Врач вышел из палаты. Я посмотрел на Джона, который попытался улыбнуться. Вернулись Джон Стоун и Питер. 

— Ну что, ребята, это пневмоцистная пневмония.

Почти все выходные меня рвало. Я чувствовал это каждой клеточкой своего тела — холодную липкую тошноту. Мне было так холодно, что стучали зубы. Но, несмотря на это, кашель вроде бы стал утихать. Появилась надежда, что я смогу посмотреть спектакль.

В понедельник вечером я стоял в ванной и пытался побриться, ноги подкашивались. То, что раньше было простым делом, теперь давалось с большим трудом. У меня кружилась голова. Внезапно меня затошнило и  вырвало в раковину.

— Да пошло оно всё!

 Я сел на унитаз и вызвал медсестру.

— Кажется, я не смогу пойти.

— Мы можем организовать инвалидное кресло.

— С моей удачей я облюю всё фойе.

Было тяжело принять решение и пропустить событие с участием трёх сотен друзей и коллег по цеху, но мне было так плохо, что я понимал: люди заметят — что-то не так. Начнут судачить. Я позвонил Питеру в театр. 

— Я не могу. Не могу приехать. Что нам сказать ребятам?

— Что у тебя проблемы с желудком.

— Ненавижу это. Не могу поверить, что не буду на показе.

— Тяжело, но важно, чтобы ты поправился.

У меня СПИД. Я не боюсь смерти, но не хочу мучиться. Я хочу прожить как можно дольше. Сколько это? Шесть месяцев? Три года? Увидят ли когда-нибудь мою пьесу? Время для переоценки всего.

У меня СПИД. Что подумают ребята из проекта? Что подумают мои друзья? Не хочу, чтобы они боялись меня или того, что я умираю. Умираю ли я? Не знаю. Не думаю.

Шесть часов. Я знал, что читка вот-вот начнётся. Я мысленно пожелал актёрам удачи.

Примерно через два часа все они пришли ко мне. Они были в восторге. 

— Это было потрясающе. Они чуть не описались!

— Подожди, и ты услышишь этот смех. 

 Джон Стоун протянул кассету.

— Ты записал?

— Наверное, качество не очень. Но всё должно быть слышно.

— Ребята, вы замечательные.

Пришёл Джон, робко сел рядом со мной, наклонился и поцеловал.

Актёры были в настолько приподнятом настроении, что меня это выматывало. Когда все выстроились в очередь, чтобы поцеловать меня на прощание, Бен протянул мне открытку. Когда все ушли, я открыл открытку и прочёл: «Было так приятно работать с тобой, хотя прежде мы были знакомы лишь заочно. Я считаю, что твоя пьеса великолепна, и хочу поблагодарить тебя за то, что пригласил меня. Надеюсь, ты скоро поправишься, Тим. Бен».

Джон прочитал открытку и улыбнулся. 

— Это было потрясающе! Так здорово! Я горжусь тобой. Мне понравился финал, где двое парней соприкасаются коленками во дворе тюрьмы. Я чуть не расплакался. Мы тоже так делали.

 Джон молча сидел и гладил меня по руке.

— Хочешь забраться в кровать и пообниматься?

Джон с трудом забрался на кровать. Руки и ноги путались, но в конце концов мы оказались рядом и нежно поцеловались. Нас напугала медсестра, которая задёрнула шторы и прошептала извинения.

— Какая нелепость. Мы же не трахались.

— Рука затекла, — сказал Джон, потирая её. — Я, пожалуй, пойду домой поужинаю. А ты послушай свою пьесу.

Он поцеловал меня на прощание.

Я взял плеер, волнуясь, что запись мне не понравится. Слышно было плохо, но я знал все реплики. Чего я не ожидал, так это громкого смеха. Я знал, что смешно, но не настолько. Или бурных аплодисментов. Актёры действительно хорошо сыграли. Надо бы радоваться, но мне было грустно.

Посреди ночи меня разбудил чей-то разговор во сне. Это было похоже на монолог. Я напряг слух. 

— Ты мёртв. Ты умер несколько недель назад. Такой молодой, такой молодой.

Утром я не мог понять, слышал ли я это на самом деле или мне приснилось.

Медсестра сидела на краю моей кровати и говорила, что мне нужна помощь по дому. 

— Я могу позвонить в Службу поддержки населения.

— Со мной всё в порядке. Я хорошо себя чувствую. Через пару дней вернусь к работе.

— Вы гораздо слабее, чем думаете. Вы сильно похудели, вам нужно беречь силы. 

Она поняла, что не убедила меня. 

— Вы перенесли тяжёлую болезнь. Подумайте об этом и позвоните  мне, если вам что-то понадобится.

Вероника зашла узнать, как у меня дела. 

— Меня скоро выпишут.

— Я отвезу тебя домой, если хочешь.

Мы ехали домой на её ржавой «Мазде», и Вероника вдруг сказала:

— Мне так стыдно. Я плохая подруга. Я почти не разговаривала с тобой с тех пор, как ты мне рассказал. Я должна была сделать больше. 

Она заплакала. Я протянул ей скомканный носовой платок.

Она отнесла мои сумки наверх. В горле першило от попыток отдышаться. Лестница далась мне с трудом. К тому времени, как я с ней справился, мышцы ног горели. Медсестра права. Я намного слабее, чем думал.

Я постучал в дверь, и Джон открыл. 

— Тимба!

 Он поцеловал меня и обнял. 

—Добро пожаловать домой, парень!

Вероника ушла: 

— Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне.

На автоответчике была куча сообщений для меня.

«Тим, это Либби. Ты красавчик. «Воришка» был великолепен, я чуть не описалась. Надеюсь, у тебя всё получится и с желудком станет лучше».

«Это Крейг. Надеюсь, у тебя всё налаживается. Мне понравилась твоя пьеса. Она заслуживает постановки. Позвони мне».

«Привет, Тим, это Морна. Джеймс Бин сказал мне, что ты в больнице. Надеюсь, с тобой всё в порядке».

«Это Джеймс. Я сказал Морне, что ты в больнице. Подумал, она уже знает. Извини. Позвони мне».

«Это Кристина Тотос. Я считаю, что ваша пьеса великолепна, и надеюсь, что её поставят. Как гастроли?»

Я позвонил Морне. 

—Дорогой, как дела? — спросила она.

— Неплохо.

— Ты был в больнице? Почему ты нам не сказал? Всё в порядке?

— Вроде того.

— Прости, что спрашиваю, но все интересуются, не болен ли ты СПИДом.

— Да, болен.

— А Джон? Бедняги, как давно вы обо всем узнали?

— Шесть лет назад.

— Ты нам ничего не говорил.

— Не думал, что стоит вас этим беспокоить.

Морна начала плакать. 

— Прости меня.

— Всё в порядке.

Мы посидели немного, пока Морна приходила в себя.

 — Хочешь, я расскажу об этом ребятам?

— Было бы здорово.

Зазвонил телефон. 

— Привет, Тим, это Энни.

Она на мгновение замолкла. 

— Я только что узнала, что ты в больнице и что у тебя СПИД. Это правда?

— Боюсь, что да.

— Это ужасно. Не хочу, чтобы ты умирал.

— Это произойдёт ещё не скоро.

— Мне страшно.

Позже:

— Это Дениз. Я только что узнала, что у вас СПИД. Мне очень жаль. Я меньше всего ожидала, что это случится с вами. Как вы себя чувствуете?

— Я только что перенёс пневмонию и сильно похудел. Джон перенёс пневмонию пару лет назад.

Я услышал, как она сморкается. Мне показалось, что она плачет. 

— Это ужасно. Я люблю вас, ребята. 

Она снова сморкнулась. 

— Прости.

— Не извиняйся. Всё будет хорошо.

Я позвонил Морне. 

— Когда рассказываешь людям, не могла бы ты просить их  устраивать истерики где-нибудь в другом месте? Меня это слишком выматывает. В итоге я сам их утешаю, а у меня сейчас совсем нет сил.

Когда мне позвонил друг из Национального института драматического искусства, он сказал:

— Дружище, я только что узнал и хочу, чтобы ты знал, как мне жаль. И что я люблю тебя.

Новый план сработал.

Язва, головная боль

Я сидел на балконе и курил. В дверях появился Джон и застыл на месте. 

— Что ты делаешь?! Ты же только что перенёс пневмонию. Разве ты не хочешь поправиться?

— Конечно, хочу.

— Тогда зачем ты ешь в «Макдоналдсе» и «Тим Таме» и куришь?! 

Он ворвался в дом,  я последовал за ним. 

— Это меня очень напрягает. Кажется, у меня язва.

В тот вечер за ужином Джон едва мог есть. Он отправлял в рот кусочек за кусочком и морщился, когда еда попадала в желудок. Антациды не помогали. Джон решил обратиться к врачу. Это из-за меня? Врач предположила, что это, скорее всего, язва, и хотела провести эндоскопию, чтобы убедиться, что ничего серьёзного нет. Чего, например? 

— Цитомегаловируса или лимфомы. Но, скорее всего, это просто рефлюксная язва желудка. 

Она дала Джону направление к хирургу. 

— Позвони его помощнику и договорись о встрече.

Ожидание приёма в хирургии проходило в переулке, сбоку примыкающем к дому с террасой, под прозрачной гофрированной пластиковой крышей. Мы сидели у стены. Джон откинулся на спинку стула и пожаловался:

— Я умираю с голоду. 

Он не ел с полуночи накануне. 

— У меня болит живот.

В этот момент вышел врач и позвал нас обоих в свой кабинет.

— Мы осмотрим вас и если обнаружим что-то подозрительное, возьмём биопсию. Потом вас отведут в послеоперационную палату примерно на полчаса.

Через час Джон вышел с довольным видом. Очевидно, ему понравился наркоз. Помощница принесла пластиковый стаканчик с водой. 

— Выпейте это, чтобы нам убедиться, что вы правильно глотаете.

Джон сделал это и сказал:

— Всё нормально.

Вышел врач. 

— Парни, не хотите зайти?

Всё будет хорошо. Просто обычная язва. Я боялся, что, если перестану об этом думать, это окажется лимфома.

— Это определённо язва, и я предполагаю, что это лимфома. 

 Он сделал паузу, давая нам время осмыслить сказанное. 

— Пока не будем слишком волноваться. Я хочу, чтобы Сэм Милликен, гематолог из больницы Святого Варфоломея, посмотрел биопсию.

— Надеюсь, все пройдёт хорошо, — мягко сказал он, пожимая нам руки. 

Меня поразила теплота его ладони.

Несколько дней спустя мы с Джоном сидели в палате Сэма в новом медицинском центре Святого Винсента. 

— К сожалению, хороших новостей нет. Это неходжкинская лимфома. 

Он ждал нашей реакции. 

— Это агрессивный рак, и, скорее всего, он уже распространился по всему организму. Должен также сказать, что вероятность того, что Джон проживёт больше шести месяцев, невелика — около 10 %. И даже с химиотерапией шансы не сильно повысятся.

Сэм осмотрел Джона, лежащего на кровати, заглянул ему в рот, проверил рефлексы и прощупал лимфоузлы. 

— Лимфатический узел на этой стороне шеи увеличен. Возможно, это вторичный симптом. Вас не бросало в пот и не поднималась температура?

В последнее время Джон по нескольку раз за ночь вставал, чтобы переодеться. Футболка прилипала к нему, как будто на него вылили ведро воды. 

— Надо устроить соревнование мокрых футболок, — сказал я ему однажды вечером.

Он даже начал класть на прикроватную тумбочку стопку чистых футболок и полотенце.

— Лучевая терапия эффективна только при единичных опухолях. Она не уничтожит мигрирующие клетки. Но у нас есть возможность проводить химиотерапию раз в месяц в течение трёх месяцев. Есть новая схема, которая, похоже, довольно эффективна и должна принести некоторое облегчение.

Я не верил своим ушам. Джон. Рак. Шесть месяцев. Почему я ничего не чувствую?

Другой вариант — вообще ничего не делать, но при позаботиться о том, чтобы вам было комфортно. Подумайте над этим и позвоните мне через пару дней.

Я вёз нас домой, мы почти не разговаривали, а потом Джон сказал: 

— Шесть месяцев — это ерунда. Сейчас уже ноябрь.

У меня было такое чувство, будто меня ударили под дых. Из меня хлынули слёзы, и вся боль последних месяцев выплеснулась наружу. Я почти не видел дороги. Когда я перестроился в соседний ряд, какая-то машина посигналила. 

— Притормози, — потребовал Джон. 

Я попытался свернуть в переулок, но ехал слишком быстро. Я выехал на обочину и чуть не врезался в эвкалипт. Мы остановились в зелёной зоне.

— Мне очень страшно. Я не хочу, чтобы ты умирал.

— Я тоже не хочу.

— Это просто грёбаная катастрофа!

 Я вытер нос и глаза рукавом и повернулся к Джону. 

— Я такой сопливый, что, наверное, выгляжу нелепо.

— Ты прекрасно выглядишь. Пойдём домой.

Вернувшись домой, мы легли на кровать и обнялись, просто держась за руки. Джон здесь, в моих объятиях. Но печаль снова нахлынула.

— Почему бы нам не побаловать себя и не заселиться в пятизвёздочный отель, где нам ни о чём не придётся беспокоиться? 

Джон, похоже, был не в восторге от этой идеи. 

— Да ладно тебе, нам необходимо немного гламура.

Я забронировал номер на выходные в отеле Ramada Renaissance на Серкулар-Ки. Потом позвонил нашим друзьям, чтобы сообщить о случившемся.

Мы с Джоном были при параде, когда подъехали к отелю. Камердинер в малиновой униформе открыл нам двери. 

— Добрый день, сэр. Как ваша фамилия?

— Конигрейв.

Наши сумки погрузили на тележку, и мы вошли в вестибюль. Роскошное фойе: большая широкая лестница из красного гранита с латунными перилами, окружённая мебелью в стиле рубежа веков и витражными перегородками. Я заметил, что говорю с изысканным акцентом и держу себя прямо.

Камердинер проводил нас в номер. 

— Приятного отдыха.

— Посмотри на кровать. Огромная!

Джон ликовал. 

— Стики Лонг идёт на таран!

 Он нырнул на кровать, притворяясь, что отбивает мяч.

— Хорошая кровать?

Он подпрыгнул на ней. 

— Довольно упругая. 

Я тоже подпрыгнул. Мы были детьми, и нам позволяли бесчинствовать во Дворце смеха.

— Джон, взгляни на это. Они пометили наш багаж как принадлежащий мистеру и миссис Конигрейв.

Мы вздремнули после обеда, привели себя в порядок перед ужином и спустились на набережную. Огни города отражались в воде. Стояла чудесная прохладная ночь, и люди гуляли по набережной.

На ужин была всего пара тарелок пасты и яблочный сок. Потом мы легли спать. 

— Ты уже решил, какое лечение будешь проходить?

— Я иду на химиотерапию, — с вызовом произнёс он.

— Ты говоришь так, будто я должен это знать.

— Мне кажется, это очевидный выбор. Я не собираюсь сдаваться без боя.

Мы поговорили о том, о чём сожалеем. 

— Мне грустно, что моя актёрская карьера не сложилась.

— Ты всё делал как надо. Жаль, что я так и не переспал ни с одной женщиной. Теперь уже и не получится.

— Ты правда этого хочешь?

Он пожал плечами. 

— Мне просто любопытно.

— А что, если ты решишь, что там тебе нравится больше, чем со мной?

— Это невозможно. Ты слишком милый.

Меня пронзило воспоминание о моём последнем романе. Пока Джон был в Сан-Франциско на свадьбе своего брата Пола, я воспользовался возможностью и закрутил с мужчиной, который работал в Совете по борьбе со СПИДом. У него были миндалевидные глаза, как у кошки. Мы начали флиртовать друг с другом за несколько недель до этого. Однажды днём мы вместе покатались на велосипедах, а на следующий вечер я пригласил его на ужин в «Роуз-Бэй». Я накрыл стол на балконе со свечами и цветами. Вскоре мы уже ласкали друг друга. Перед десертом мы занимались в спальне страстным чувственным фантастическим сексом.

Через несколько дней я рассказал об этом Веронике. Её это не впечатлило. 

— Что подумает Джон, если узнает, что ты рассказываешь об этом другим?

Я почувствовал укол вины.

И вот теперь я снова его ощутил. Меня охватила паника. Я должен ему сказать. Не могу вынести мысли о том, что он умрёт, а я не буду с ним до конца честен.

— Джон, я хочу тебе кое-что сказать.

Я сделал паузу. 

— В прошлом году, когда ты был в Сан-Франциско, у меня было несколько связей.

Он вздохнул. 

— Зачем ты так со мной поступаешь? Это кто-то из моих знакомых?

— Нет, двое парней из сауны, — соврал я.

Он снова вздохнул. 

— Больно.

— Мне правда очень жаль.

— Не хочу об этом говорить.

Он отвернулся. В ту ночь он меня игнорировал. Я так и не сказал ему всей правды, но не хотел причинять ему ещё большую боль.

Утром за завтраком он возился с пирожным в виде улитки, держа его перед носом. 

— Бу-бу, бу-бу.

Он снова стал самим собой, как и всегда после того, как я причинял ему боль.

В тот день Николас из «Мягких мишеней» впустил нас в квартиру на набережной, за которой присматривал. Там собрались наши друзья: Вероника и её подруга Трейси, Франко и его возлюбленный Пол, Бен, Джеймс и его соседка Дениз, Морна и ее муж Иэн. Я заметил на полу шкуру зебры. 

— Это что, настоящая? Подумать только, она умерла, чтобы стать ковриком.

Николас провёл для нас экскурсию по квартире: стены, обитые японским шёлком, старинная прикроватная тумбочка, стопка книг (Патрик Уайт, «Жизнь») и очки для чтения на ней.

Там было норковое одеяло. 

— Очень декадентское. Оно как будто говорит: «Отвалите, мы богатые, можем делать, что хотим».

Чудесно быть с друзьями, пить чай и есть миндальное печенье, стоя на балконе и глядя на гавань. Я чувствовал, что мы не одни, и, что бы ни случилось, всё будет хорошо.

В тот вечер мы с Джоном заказали ужин в номер. Два официанта вкатили тележку, которая раскладывалась и становилась  столом. Они разложили приборы на белой льняной скатерти.

Я открыл бутылку нашего бесплатного шампанского. Запивая равиоли с лососем, я поднял бокал. 

— Мой дорогой Джон, я хочу поблагодарить тебя за годы любви, заботы и поддержки.

Он был тронут.

— Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты мой парень.

— Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты позволял мне засыпать перед телевизором, положив голову тебе на колени.

— Я хотел бы поблагодарить тебя за всё то веселье, которое мы пережили.

— Да, за детские разговоры и смех.

— Спасибо за все праздники: Бали, Европа…

— Барьерный риф и Улуру…

Джон робко произнёс:

— Я правда хочу поблагодарить тебя за то, что ты сейчас здесь.

— Я люблю тебя.

Я перегнулся через стол, чтобы поцеловать его. Мой локоть оказался в подливе.

Гематолог вызвал Джона в палату для проведения химиотерапии. Ему предстояло провести там ночь под наблюдением, чтобы убедиться в отсутствии побочных реакций.

Он был у натуропата, чтобы тот дал ему травы, которые помогут ему справиться с болезнью, когда позвонил Крейг. Он был настроен скептически.

— Не думаю, что ему стоит проходить химиотерапию. Он только себя травит. Разве ты не можешь его отговорить?

— Даже если мог, я бы не стал.

— Это повредит костный мозг, разрушит слизистую оболочку кишечника и вызовет тошноту. А ещё у него выпадут волосы.

— Джон знает, но всё равно хочет попробовать. Я поддерживаю его во всём, что бы он ни выбрал.

Когда Джон вернулся, он собрался с духом и позвонил Крейгу. Какое-то время он сидел, утвердительно мыча, потом глубоко вздохнул. 

— Я всё это понимаю, но не хочу сидеть сложа руки. По крайней мере, так у меня есть шанс. Если я не пройду химиотерапию, шансов не будет.

Он выслушал ответ, а потом повысил голос. 

— Крейг, это моё решение, и я хочу, чтобы ты его уважал, хорошо?

 Он повесил трубку, глубоко вдохнул и выдохнул, надув щеки.

Мы сидели в старой викторианской палате с большими окнами и линолеумом на полу. Джон надел больничную пижаму и забрался на кровать. Я сел у его ног и стал растирать ему ступни через одеяло. Вошла медсестра с таблеткой и стаканом воды. 

— Это поможет справиться с тошнотой. Джули сейчас подойдёт.

Джули пришла с почечным лотком и четырьмя большими шприцами. Я знал её по процедурному кабинету и по ежемесячной дозе пентамадина, от которого меня тошнило. Это была милая сексуальная женщина со светлыми волосами и кроваво-красной помадой. Она напоминала мне кого-то из Клуба Микки Мауса.

Она ввела иглу-бабочку в предплечье Джона, а я протянул ему свою руку, чтобы он мог её сжать. 

— Я всегда думал, что химиотерапия — это что-то посерьёзнее, ну, знаете, капельницы на весь день.

— Это довольно сильные лекарства.

— И они остаются в организме на месяц?

— Это тяжёлая артиллерия. Если у вас возникнет какая-либо реакция, например покалывание в губах и языке или затруднённое дыхание, немедленно сообщите мне.

Она наполнила каждый шприц и медленно ввела иглу.

—Почему так медленно? — спросил я.

— Это может вызвать раздражение вены или привести к её  повреждению.

— У него выпадут волосы?

— Тим, неужели тебе нужно знать всё на свете?! — возмутился Джон.

Джули ответила на мой вопрос. 

— Не у всех, но у некоторых волосы выпадают, так что вероятность довольно высока.

Не хочу, чтобы мой прекрасный мальчик остался без своих густых чёрных волос. Я вдруг осознал, насколько мне дорога его внешность. Меня поразило, что даже спустя столько лет он все ещё кажется мне привлекательным.

С Джули было покончено.

 — Я вернусь через полчаса, чтобы убедиться, что с вами всё в порядке.

Я сидел, держа его за руку.

 — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Честное слово!

Ужин принесли в пять часов. Он снял крышку с тарелки с подсушенным цыплёнком и варёными овощами. 

— Славный ужин. Как можно поправиться, питаясь этим дерьмом?

Я поцеловал его на прощание. 

— Увидимся утром, около девяти.

На следующее утро я вошёл в палату. Сумка Джона стояла на месте, но кровать была пуста. Я узнал, что его увезли в отделение неотложной помощи.

— С ним всё в порядке?

— Могу я спросить, кто вы такой?

— Я его любовник.

— Ему делают рентген. Похоже, у него лопнуло лёгкое.

Господи, ну и ну!

Я стоял у зарешеченного окна. 

— Моему возлюбленному Джону Калео делают рентген.

Скорее, я нужен своему парню! В конце концов меня впустили. Я нашёл его в инвалидном кресле в кислородной маске. 

— Ты похож на попугая, — сказал я ему.

— Лови Клювом, — пошутил Джон, процитировав скетч из «Форсажа» про Общество мёртвых попугаев. Мы посмеялись, а потом Джон поморщился. 

— Утром я проснулся от сильной боли в боку. 

Он закашлялся и некоторое время приходил в себя.

Появился Тони, ординатор из отделения. 

— Мы посмотрели рентген, у вас пневмоторакс, лопнуло лёгкое. Мы установим вам плевральную дренажную трубку.

Они закатили его в кабинку, и Тони начал готовиться к операции. Он попросил Джона расстегнуть пижаму, простерилизовал его грудь, сверился с рентгеновским снимком, сосчитал рёбра и решил, где делать надрез. 

— Сначала небольшая местная анестезия, — сказал он и сделал Джону укол. 

Затем он взял металлическую трубку, один конец которой срезан под углом, так что она похожа на наконечник копья. Другой конец был прикреплён к куску шланга, подсоединённому к бутылке с водой.

— Надеюсь, будет не слишком больно. 

Он приставил копьё к груди Джона и с некоторым усилием вонзил его.

Послышалось шипение — это воздух выходил из бутылки. 

— Пузырьки хорошо идут. Сделаем ещё один рентген грудной клетки. 

Тони объяснил, что пневмоторакс обычно хорошо поддаётся лечению, но у людей с ВИЧ лечится хуже. Я спросил, не может ли это быть связано с химиотерапией.

— Нет. Скорее всего, это лопнувшая киста плевры. Возможно, нам придётся прибегнуть к химическому плевродезу — когда мы вводим раздражители между лёгким и грудной стенкой в надежде, что они срастутся. Когда пузырьки перестанут появляться, мы будем знать, что всё в порядке. 

Он пережал трубку, и Джона увезли в палату, где трубку подсоединили к аспирационному отверстию в стене.

В конце недели пришёл Тони. 

— Я хочу, чтобы вы поскорее встали на ноги. Рана не зажила. Нам придётся сделать плевродез, возможно, уже сегодня.

— Итак, милый. 

 В палату вошла крупная медсестра, похожая на корабль. 

— Я принесла тебе кое-какие веселящие препараты. Это мидазолам. Успокоительное, и ещё оно блокирует память, так что ты и не вспомнишь, что произошло. Хочешь, вколю его тебе в попу?

Джон перевернулся на бок, не вынимая трубку изо рта. Должно быть, ему не терпелось перевернуться на другой бок. Я сидел и смотрел, как он успокаивается. Он глубоко вдохнул и выдохнул, надув щеки. 

— Забористая хрень, — невнятно произнёс он.

Тони вернулся.

— Будет больно. Если будет слишком тяжело, скажите нам, и мы постараемся облегчить боль. Начинаем.

Джон втянул воздух сквозь зубы. Он изо всех сил старался держаться, но начал громко стонать. К нему подкатили газовый баллон и надели на него маску.

— Дышите глубже.

Дыхание Джона стало ровным, и Тони продолжил вливать тетрациклин. 

— Хорошо, пузырьков становится меньше. Продолжайте вдыхать газ.

— Прекратились, — сказала медсестра.

— Мы оставим вас в таком положении на некоторое время, чтобы получше закрепилось. Через пару часов вернёмся и отключим всасывание.

Когда они это сделали, бутылка осталась неподвижной. Персонал ликовал.

В тот вечер мы с Джоном смотрели сериал «Домой и в путь». Краем глаза я заметил, что в бутылке что-то шевелится, но, присмотревшись, ничего не увидел. Через пару минут движение повторилось. Не волнуйся, Джон. Всё пройдёт. Но потом пузырьки начали клубиться по-настоящему.

Джону пришлось пройти через это снова. И снова ничего не вышло. К третьей попытке я уже был в отчаянии: я стоял рядом, пока они причиняли боль моему возлюбленному, и переживал, что и в этот раз ничего не выйдет. На этот раз я держал его за руку. С нами была Кэрол, «анкали» Джона (волонтёр, ухаживающий за пациентом в рамках программы, организованной клиникой на Альбион-стрит). Она была мамочкой с приятной наружностью и кротким нравом.

Джон дышал сквозь стиснутые зубы и время от времени постанывал. Мне стало очень грустно. 

— Ненавижу это. Мы как будто стоим и смотрим, как он умирает.

— Тим! — упрекнул меня Джон сквозь маску. — Ты говоришь о том, что я умру. 

Мне стало неловко, и я разозлился.

В тот вечер бутылка снова забулькала. 

— Чёрт знает что! Это так несправедливо. Ты не против, если я не приду на следующую? Мне больно видеть, как тебе больно.

— Я хочу, чтобы ты был рядом и держал меня за руку.

— От этого у меня голова болит.

С четвёртой попытки лёгкое удалось закрепить. Трубку вытащили из грудной клетки, и Джон смог вернуться домой, сильно ослабевший из-за того, что так долго не напрягал мышцы — почти месяц он был прикреплён к стене. Он с трудом поднимался по лестнице, останавливался на каждой лестничной площадке, чтобы отдышаться. Собравшись с силами, он преодолевал следующий пролёт. Дома он начал кашлять, его тело сотрясали хрипы, дыхание свистело.

— Как же хорошо, что ты дома, мой храбрый Буни!

Джон наслаждался свободой. Он устроил грандиозную шопинг-атаку, купив шикарную открывалку для консервных банок, тостер, диск с Винсом Джонсом и новый джемпер. Дни напролёт он читал газеты, смотрел видео и дремал. Иногда мы гуляли у гавани, где зимнее солнце сверкало на воде. Джон старался не сбавлять темп, чтобы набраться сил, но время от времени начинал кашлять. В шерстяном пальто и шарфе-бомбере он выглядел таким милым и брутальным.

Он постепенно возвращался к нормальной жизни. И я мог ходить на работу, не навещая его по два-три раза в день в больнице. Но его кашель был просто невыносимым. Он кашлял всю ночь. Я засыпал, но меня будил его кашель. По утрам я чувствовал себя так, будто меня пропустили через мясорубку, и голова раскалывалась.

— Завтра я, пожалуй, посплю в гостиной, — сказал я однажды утром.

— Пожалуйста, не надо.

— Я не выдержу, если не буду спать. Я лягу с тобой, и мы можем пообниматься, но когда ты заснёшь, я перейду в гостиную. Хорошо? 

 Он обиженно согласился.

Я был на работе, когда зазвонил телефон. Это был Джон. 

— Ты не поверишь. У меня снова лопнуло лёгкое. 

Он плакал и кашлял. Кэрол отвезла его в отделение неотложной помощи. 

— Они собираются поставить ещё один дренаж. Ты можешь приехать?

Я повесил трубку и помчался вверх по склону к больнице так быстро, что у меня горели ноги. Это полный бред. За что ему такое наказание?! Мне снова предстоит целый месяц навещать его в перерывах между работой, стирать его пижаму и выполнять его поручения. Я пришёл в травматологию уставший, подавленный  происходящим.

Кэрол стояла рядом и держала его за руку. Я поцеловал его и провёл руками по его волосам, которые торчали клочьями. Я незаметно указал на них Кэрол, и та подняла брови. Я решил ничего не говорить Джону.

На следующее утро его поместили в отдельную палату с видом на восточные пригороды. Он сидел в кровати и улыбнулся, увидев меня. Волосы были повсюду — на подушке, на плечах и даже на ресницах, но голова выглядела нормально.

На следующий день он стал похож на шелудивого. 

— Может, их сбрить? — предложил я.

— Нет, не хочу.

Головные боли никуда не делись. Теперь у меня появилась зрительная аура, как при мигрени. По совету Джона я записался на приём к терапевту.

— На мой взгляд, походка у вас нормальная. И вы, похоже, в здравом уме. Изменился ли ваш почерк?

— Вроде нет. Может, мне стоит сделать МРТ?

— Можно, если хотите, но не думаю, что мы что-то найдём. Вы не похожи на человека с токсоплазмозом или опухолью мозга. Головные боли, скорее всего, из-за стресса — потому что Джон в больнице. Если через неделю они не пройдут, приходи, и мы подумаем о сканировании.

Я сходил к Крейгу на сеанс мануальной терапии, он принёс лишь частичное облегчение. Потом мне сделал массаж тёплый и уютный как медвежонок мужчина, который вёл волонтерскую службу для людей со СПИДом. Он хорошенько размял мне шею и плечи, и стало немного легче.

Я рассказал ему о Джоне. 

— Неудивительно, что у тебя болит голова. Может, тебе стоит подумать о релаксации или медитации?

— Я слишком напряжён, чтобы расслабиться.

Однажды днём во время оценочного семинара я никак не мог сосредоточиться и думал только о том, что Джону больно, что он очень болен и скоро умрёт. У меня щипало в глазах, и я знал, что вот-вот расплачусь. В перерыве я подошёл к психологу, с которым работал уже некоторое время. В тот день у неё были заняты все часы приёма.

—У меня суицидальные мысли.

— Заходи ко мне в пять. 

Мне стало намного лучше.

— Ты обсуждаешь это с друзьями?

— Не хочу, чтобы люди избегали меня из-за того, что я говорю только о Джоне, СПИДе и смерти.

— Ты обсуждаешь это с Джоном?

Я покачал головой. 

— С любой другой проблемой я бы в первую очередь пришёл к нему. Но проблема в нём самом, и я не могу заставлять его чувствовать себя так же.

— Как ты думаешь, какой будет жизнь без Джона?

 Я опешил. Никогда об этом не задумывался.

— Я бы почувствовал, что потерял половину своего тела.

 Мой голос задрожал. 

— Не хочу, чтобы это случилось. Я люблю его.

Я плакал навзрыд, выплёскивая всю свою боль и страх.

Когда я вернулся в больницу, Джону как раз делали очередной плевродез. У меня был с собой полиэтиленовый пакет с его пижамой, хорошо отстиранной, но с ворсинками от салфеток. 

— Прости, но я постирал её с салфетками.

— Ты что, не проверил? Неужели ты ничего не можешь сделать как надо?

— Пожалуйста, не говори со мной так. Я очень устал. Не только тебе тяжело.

— Прости. Ты прав.

Я погладил его по руке. 

— Мы оба сейчас в напряжении. Я принёс тебе абрикосовый рахат-лукум. Как насчёт того, чтобы я подстриг тебя? Ты выглядишь ужасно лохматым. 

Я взял машинку для стрижки на посту медсестёр, попросил снять с него трубку для отсасывания и отвёз его в ванную. Я был настроен серьёзно. Это был ритуал, обряд обрезания. Я включил машинку и поднёс её к основанию его шеи. Волосы исчезли, а череп превратился в большой персик с мягким пушком.

— Прекрасно. Так твои глаза будут еще ярче. Ты похож на Шинейд О’Коннор.

После каждой неудачной попытки плевродеза у меня ещё сильнее сводило спину. Джона снова отправили в травматологию на рентген, и решили попробовать ещё раз, пока мы там. Они уже собирались начать, когда какая-то женщина скомандовала:

— В сторону!

 Я обернулся и увидел медсестёр и врачей, которые везли каталку с посиневшей девушкой. 

— Пожалуйста, выйдите отсюда. Аварийная тележка!

Нас перевели в другую палату. 

— Наверное, передозировка, — сказала Кэрол.

— Меня бесит, что Джон изо всех сил борется за жизнь, а такие, как она, пытаются покинуть планету.