Обнимая мужчину Часть 3

Глава ДЕСЯТАЯ

Дрейфующий

Наконец-то меня записали на сканирование. Я сел на синий пластиковый стул и достал вязание. Я почти довязал шапочку для Джона, чтобы ему было тепло в холодную погоду. Сюрприз для него.

Медсестра позвала меня и попросила снять серьгу и лечь на стол. В одном конце стола был большой туннель. Она привязала мою голову к столу широким ремнём и велела лежать неподвижно. Стол начал двигаться по туннелю, и вокруг меня что-то зашумело.

Затем вошёл врач и представился. 

— Мы введём вам контрастное вещество, чтобы улучшить качество томографии головного мозга. У некоторых людей бывает аллергическая реакция, если почувствуете покалывание в губах или языке, сообщите нам. Также может быть прилив крови к голове.

Он ввёл иглу мне в вену — очень неприятная процедура, — подсоединил большой шприц с оранжевой жидкостью и нажал на поршень.

Внезапно я почувствовал, что падаю. Меня охватила паника, но я сделал глубокий вдох, и это чувство прошло.

Врач зашёл за ширму вместе с оператором, который выглянул из-за угла и велел мне не двигаться, пока моё тело медленно продвигалось обратно в туннель. После сканирования персонал притих, глядя на экраны. Я надеялся, что кто-нибудь подойдёт и скажет, что всё в порядке, но никто этого не сделал. Они продолжали говорить и показывать на экраны.

Я снова сидел в палате Джона, когда меня позвала дежурная медсестра. Я пошёл за ней в кабинет врачей, и она показала мне снимки на световом столе. Я не знал, как их читать, пока медсестра не объяснила. У меня в мозгу пять очагов токсоплазмоза. Она указала на тёмные пятна в моей голове. 

— Это колонии паразита, который передаётся через кошачьи экскременты.

— Что вы такое говорите? Я что, съел кошачьи какашки?

— Наверное, в детстве вы играли в песочнице. Поскольку у вас аллергия на сульфаниламиды, мы назначим вам альтернативный препарат — клиндамицин. Надо, чтобы вы начали его принимать прямо сейчас. По две таблетки четыре раза в день. 

Она выписала мне рецепт.

— Не повредит ли это мой мозг?

— Вряд ли. Опухоли не разрушают мозг, но оказывают на него давление, из-за чего и возникают такие симптомы.

Я сходил в аптеку, а потом с трудом добрался до дома, чувствуя тошноту. Вкатил телевизор в спальню. Тополино, кукла Микки Мауса, которую Джон купил мне в Сан-Франциско, сидела и улыбалась, глядя на меня удивлёнными глазами. Кого он мне напоминает? Джона. Я забрался в постель и стал играть с Тополино, заставляя его делать то же, что и Джон, например изображать несущегося носорога.

Мне стало хуже, как будто я получил разрешение сдаться под натиском головных болей. Голова раскалывалась, с каждым ударом сердца раздуваясь и сдуваясь, как воздушный шарик.

В царстве сна я смог избавиться от мучительной боли. Через несколько часов я проснулся и с трудом разглядел время на часах: 20:40. Не понимаю, что это значит. Двадцать минут девятого? Утро? Не знаю. Надо принять таблетки.

Так продолжалось пару дней. Я позвонил Джону и сказал, что мне слишком плохо и я не смогу прийти. На третий день я совсем потерял ориентацию. Я позвонил в больницу и поговорил с микробиологом-консультантом. Сказал ей, что не помню, какие лекарства мне нужно принимать и даже какой сегодня день недели. Она велела мне приехать.

Я позвонил своему анкали Джеффу на работу. Пока я его ждал, собрал кое-какие вещи, что было непросто. Я все время повторял про себя, что беру с собой. Носки, Тополино, яблоко и клиндамицин.

Я сидел в приёмном покое, и от головной боли у меня перед глазами всё плыло. Джефф сидел рядом, и я мог расслабиться, зная, что нахожусь в надёжных руках.

Потом кто-то сказал, что наверху есть свободная кровать. Это была одноместная комната рядом с комнатой Джона, и между ними была дверь.

— Привет, Джон, — помахал я ему.

Следующие несколько дней я пребывал в полубессознательном состоянии, то и дело просыпался и в панике кричал: «Шторы горят!» Или садился и говорил пришедшему в гости другу: «Ты мне очень нравишься, но я бы хотел, чтобы ты перестал заводить романы». То просыпался и видел, что моя мама стоит рядом с подругой по курсу в Национальном институте драматического искусства. «Вы так похожи, что могли бы быть сёстрами».

Через несколько дней я медленно выплыл из тумана и увидел высокую светловолосую медсестру, которая измеряла мне температуру и давление. 

— Мы думали, вы умираете. Вы с Джоном напугали нас до смерти.

Я сидел и читал Star Observer, когда Доминик, один из участников   Fun and Esteem, просунул голову в дверь.

Он пришёл в проект как гетеросексуальный мужчина, занимающийся секс-работой, и с энтузиазмом включился в работу, рассказав о сексуальном насилии в детстве, употреблении наркотиков и о том, что он ВИЧ-положительный. Группа обсуждала, стоит ли людям раскрывать свой статус.

— Зачем? Если занимаешься безопасным сексом, это неважно.

— Считаете ли вы, что безопасный секс защищает?

— Я бы не стал спать с тем, у кого положительный статус. И я считаю, что имею право знать.

— Ты можешь упустить свой шанс.

Внезапно Доминик заговорил. 

— Ребята, вы не представляете, каково это.

Он плакал. 

— Это так тяжело. Я, наверное, заразил многих, и мне от этого не по себе. Я был на грани того, чтобы покончить с собой.

В конце семинара, когда его поблагодарили за честность, он снова был готов расплакаться.

В больнице он улыбнулся, держа в руках большую коробку шоколадных конфет Darrell Lea. 

— Ты так мне помог. Мне очень грустно, что ты заболел.

— Я в порядке, меня не так просто достать!

Джон принял обезболивающее и теперь дрейфовал в опиоидном облаке. Я сидел и смотрел на него, думая обо всём, что с нами происходит. Не хочу, чтобы он умирал. Я боюсь, что вижу его в последний раз. Не знаю, верю ли я в загробную жизнь. Что, если душа Джона просто растворится в великой силе Вселенной? Я не хочу, чтобы он превратился в сгусток энергии. Хочу, чтобы он ждал меня там. Чтобы мы были отдельными сущностями. Он выглядит таким умиротворенным, словно спящий ангел. Невинный. Безмятежный. Спокойный. Без боли. Без страха.

Через несколько лет я услышал песню «Венера в образе мальчика» и расплакался, вспомнив об этом моменте, о божественном существе, воплотившемся в образе мальчика.

Я поднял глаза и увидел в дверях отца Джона. Он подошёл к Джону, не обращая внимания на меня. 

— Привет, Боб, — сказал я.

— Привет. 

У меня есть имя! Он наклонился к Джону и назвал его по имени.

— Боб, он спит, — прошептал я.

Джон открыл глаза. 

— Папа.

—  Привет, сынок.

Я смотрел на Боба. Интересно, как бы выглядел Джон в этом возрасте? Думаю, он всё равно был бы хорош собой. Думаю, я бы всё равно любил его, даже похожего на Боба. С удовольствием посмотрел бы, как стареет Джон.

— Что говорят врачи?

Джон едва мог говорить. 

— Они хотят и дальше пытаться вылечить мои лёгкие с помощью... — он закашлялся. — С помощью антибиотиков, которые вводят между...

— Прости, я тебя не слышу.

— У тебя что, слуховой аппарат сломался? — Джон попытался крикнуть, но закашлялся.

— Мне не нравится его носить.

— Боб, —  перебил я, —  Джон не может говорить громко, он от этого кашляет. Я объясню, Джон. 

И я перевёл. Это была трудная задача. Меня задело пренебрежение Боба ко мне, но это вероятно потому, что он думает, будто я развратил Джона и к тому же заразил его.

Я проснулся, почёсывая маленькие красные точки на предплечьях.

— Не хотите позавтракать вместе, ребята? — спросил медбрат Малкольм. — Могу поставить ваши каталки рядом.

Я закатал рукава пижамы и показал Малкольму предплечья. 

—  Обязательно покажи врачам, когда они будут делать утренний обход, — сказал он.

Малкольм расставил столики с подносами для завтрака, вышел из комнаты и вернулся с гвоздикой в стакане. 

— Ты просто чудо, — сказал я. — Где ты её взял?

— Тебе не нужно знать. Владей! 

 И он снова вышел.

— Наверное, из цветов какого-нибудь покойника.

— Тим! — упрекнул меня Джон.

Когда пришли врачи, Тони попросил меня снять верх пижамы и ощупал мою кожу. 

—  Похоже на аллергическую реакцию. Ситуация непростая. Вы принимаете несколько новых препаратов. Я не хочу отменять жизненно важные лекарства. Думаю, сначала нужно отменить наименее важные. И дадим вам антигистаминные.

Они не действовали на сыпь. К вечеру я уже сходил с ума от зуда. 

—  Тим, перестань чесаться, — сказала медсестра. — Так только хуже.

Когда я в следующий раз говорил с Тони, он был расстроен тем, что состояние не улучшается. Микробиолог предложил препарат, блокирующий рецепторы, вызывающие зуд. Одна из медсестёр посоветовала содовые ванночки. 

—  Вода должна быть настолько холодной, насколько вы можете выдержать. Это снимет жжение от сыпи.

Перед сном я наполнил ванну холодной водой и, собравшись с духом, погрузил в неё туловище. Холод был неприятен, но зуд — ещё хуже. Через несколько минут стало легче, но когда застучали зубы, я сдался. Вытерся полотенцем, вернулся в палату и поцеловал Джона на ночь. 

—  У тебя холодные губы, — выдохнул Джон.

— Я — Снежная королева.

Я забрался в постель, принял снотворное и последнюю на сегодня таблетку клиндамицина. Через несколько минут я почувствовал сильное сердцебиение и покалывание во всем теле. Я вызвал медсестру. 

— У меня учащённое сердцебиение от клиндамицина.

— Я удивлена, что врачи не отменили вам этот препарат. Я думала,  это очевидно.

— Могу я перестать его пить?

— Не имею права вам указывать, но на вашем месте я бы так и сделала.

На следующее утро я сказал Тони, что перестал принимать препарат. 

—  Мне это не нравится, но что сделано, то сделано. Нам нужно что-то для борьбы с токсинами, поэтому нужно снизить чувствительность вашего организма к бактриму.

Это означало, что препарат нужно вводить очень маленькими дозами. 

—  Каждые три часа, ровно через три часа, а не через три часа и одну минуту, иначе все пойдёт прахом.

Меня будили посреди ночи, чтобы медсестра брызнула мне в рот бактрим.

Через пару дней я проснулся в прекрасном расположении духа. Головные боли отступили, а зуд немного уменьшился. Я вырвался из пучины безумия.

Всё утро я объяснял Джону, что со мной случилось. 

— Возможно, лекарство уже вывелось из моего организма, но аллергия может сохраняться неделями. Ну и тоска! Да, сегодня утром одна из медсестёр рассказала мне об аллергической реакции под названием синдром Стивенса — Джонсона, при которой отваливается вся кожа. Ну и гадость! У меня сейчас столько аллергий, что я, наверное, и этим заболею.

Друзья, мои и Джона, выполняли наши поручения, делали сюрпризы и приносили почту. Мне нравилось, когда они приходили, и я с радостью делился с ними своими новостями: о содовых ваннах, токсикозе, аллергии на клиндамицин. Я говорил всё быстрее и быстрее. Мне так много хотелось рассказать. 

— Как же здорово здесь, быть рядом с Джоном, но не беспокоиться о нём и не ухаживать за ним. Пенни Кук принесла мне пакет кофе из Café Hernandez. Потрясающий, лучший кофе, который я когда-либо пробовал. Хотите чашечку?

Я сидел у кровати Джона и развлекал его друзей. Их смех только подстёгивал меня. Каждый новый слушатель узнавал всю историю: кофе, токсикоз, аллергия. В конце концов Кэрол сказала:

— Тим, хватит болтать, у меня от тебя голова болит.

Я был подавлен и встревожен. Мне хотелось поговорить.

В тот же день я заметил, что, когда я смотрю в бок экрана телевизора, изображение исчезает. Я сидел и наблюдал за этим феноменом, пока не пришёл к выводу, что моё периферическое зрение ухудшилось. Я позвонил Тони, и он принёс офтальмоскоп. 

— Выберите точку на стене и сосредоточьтесь на ней.

Это было непросто, потому что мне мешала голова Тони.

— Поразительно, телевизора вдруг как не стало.

— Можете помолчать немного? — Тони продолжал смотреть мне в глаза. 

Я чувствовал запах его лосьона после бритья. 

— Кажется, у вас на сетчатке большое белое пятно, но это не похоже на макулярную дегенерацию. Закройте левый глаз и скажите, когда увидите мой палец. 

Он проверил размер слепого пятна. Оно оказалось довольно большим и на обоих глазах.

— Я подозреваю, что дело в поражении затылочной доли.

— Это повреждение мозга? Оно необратимо?

— Может быть, да, а может, и нет. Посмотрим, как будет обстоять дело с вашим токсикозом. И вам надо поговорить с психиатром. 

Я был в шоке. 

— У вас несколько маниакальное состояние. Вы слишком энергичны, разговорчивы, говорите со скоростью сто миль в час.

— Я не на взводе. Просто чувствую себя хорошо. Впервые могу быть с Джоном и не беспокоиться о нём…

— Тим! — перебил меня Тони. — Важно, чтобы мы остановили вас, пока вы не возгордились, не возомнили себя Иисусом и не растратили все свои деньги.

Я пришёл к психиатру. 

— Я  задам вам несколько вопросов, — сказала она. — Как вы себя сегодня чувствуете?

— Очень хорошо.

Она что-то записывала в блокнот. 

— Довольны? Взволнованы? Как вам в больнице?

— Отлично, мне очень нравится. Я прекрасно провожу время.

— Чем вы занимались, чтобы скоротать время?

—Я работаю над пьесой под названием «Джимми, ангел, звёзды и всё такое» о гей-отношениях, в которых один из партнёров умирает.

— И как идут дела?

— Хорошо, у меня сегодня творческий настрой.

— Что-нибудь ещё?

— Просто сидим с нашими друзьями, болтаем. Это здорово. Нам столько всего нужно им рассказать.

— Что они думают о вас?

— Яркий, жизнерадостный. Однажды анкали Джона попросила меня помолчать, потому что я слишком много болтаю.

— Хорошо, — сказала она, делая последние пометки. — Я назначу вам галоперидол. У вас мания, потому что клетки вашего мозга стали сверхчувствительными к определённым нейромедиаторам. Галоперидол снижает эту чувствительность. Я зайду к вам через неделю.

Первая таблетка появилась после обеда. Я с отвращением проглотил её под пристальным взглядом медсестры. Я спал как убитый весь день и всю ночь.

Где-нибудь в тепле

Джона только что осмотрели, и он дремал. Я сидел рядом и играл с Тополино. Когда Джон проснулся и потянулся, я придвинул стул к кровати и облокотился на него. 

— Что-то я совсем не в форме. 

Я искал его поддержки. 

— Эй, что такое? 

Я перебросил Тополино ему. 

— Атакующий носорог.

— Большой болван.

— Что это? 

Тополино хлопнул в ладоши. 

— Радуется. А это что? 

Он похлопал одной ладонью. 

— Дрочит. 

Джон ухмыльнулся.

Сэм просунул голову в дверь. 

— Хорошие новости. Опухоль исчезла. Язвы и воспаления нет. Можно с уверенностью сказать, что ваш рак в стадии ремиссии. 

Сэм был очень доволен собой. 

— Похоже, новая схема лечения даёт хорошие результаты. Теперь нам нужно сосредоточиться на восстановлении вашего лёгкого. 

Он вышел.

— Ого! — воскликнул я. Джон был потрясен, его глаза увлажнились. Я понял, как сильно он боялся.

В тот день я задремал в кресле рядом с Джоном. Меня разбудил Боб, который подошёл поцеловать его.

— Хорошие новости, пап.

Боб достал из кармана слуховой аппарат и вставил его в ухо. 

— У меня хорошие новости. Рак отступил.

Боб улыбнулся. 

— Ты хорошо потрудился, сынок.

— Вот, Боб, садитесь. 

Я пересел на кровать. Боб достал белый конверт. 

— Сегодня утром я читал ваше завещание…

— Где ты его взял? — спросил Джон.

— Он лежал в ящике твоего стола. 

Боб жил в нашей квартире, пока мы были в больнице. Джон закатил глаза. 

— У меня есть кое-какие опасения, — продолжил Боб. — Почему все достаётся Тиму?

Джон был ошеломлён. 

— Хочу быть уверен, что с ним всё будет в порядке, если я умру.

— А у тебя, Тим, завещание составлено так же? 

Я ответил, что да. 

— А если Джон не переживёт тебя?

— Всё останется моей семье.

— Значит, если Джон умрёт, ты унаследуешь его имущество. А потом, скажем, через месяц умрёшь ты? Всё достанется твоей семье? Не думаю, что это справедливо. Я хочу получить половину. Я оплатил учёбу Джона в школе и колледже и считаю, что заслужил это.

 Он достал список. 

— Так, кому принадлежат телевизор и видеомагнитофон? 

Джон вздохнул. Они были его. Боб вычеркнул их из списка.

 — А стереосистема? 

Его список был подробным, вплоть до веджимайта. Я подумал, не собирается ли он вернуться в квартиру и пометить всё маленькими жёлтыми точками.

— А как же машина? Тебе ведь она не нужна, Тим? С учётом того, что творится у тебя в голове и с глазами?

— Мне уже лучше, Боб, — вздохнул я. — Но я не собираюсь с тобой спорить. Можешь оставить себе.

Боб спустился вниз, чтобы перекусить. 

— Интересно, нашёл ли он наши видео с мальчиками, — сказал я, и Джон смущённо фыркнул. 

— Кому принадлежит Hung Like a Horse?.. Всё это немного оскорбительно.

— Это просто папа.

Вошёл Тони. 

— Хорошие новости? Рады? Теперь о вашем лёгком. У нас есть несколько вариантов. Мы можем продолжать плевродез, пока не образуется спайка.

— Сколько раз  это можно делать?

— Довольно много, если сможете терпеть боль. Или можно ничего не делать, просто ждать неизбежного и постараться сделать так, чтобы вам было максимально комфортно. Или мы можем прооперировать вас, вскрыть грудную клетку и зашить отверстия. В результате у вас снизится объем лёгких, и есть вероятность, что вы не выживете. 

Джон выглядел обеспокоенным. 

— Я попрошу анестезиолога осмотреть вас. Они не любят оперировать людей с хроническими заболеваниями.

Анестезиолог был худощавым мужчиной в очках, с волосами, покрытыми гелем для укладки. Тони стоял рядом, пока тот прослушивал грудную клетку Джона, простукивал его, проверял печень и селезёнку.

— С вашим сердцем всё в порядке, есть небольшие шумы в нижней левой доле, но при наличии хронического заболевания есть риски.  Я бы оценил вероятность неудачи примерно в 25 процентов.

— Неудачи? — переспросил я.

— Смертельного исхода. 

О, всего лишь? 

— Подумай об этом.

Они с Тони вышли из комнаты.

—  Не хочу бездействовать. 

 Джон закашлялся. 

— Это значит сдаться, а я не знаю, сколько ещё плевродезов я выдержу. Что ты думаешь? 

Я сказал ему, что поддержу любое его решение. 

— Думаю, я сделаю операцию.

— Хорошо. Ты очень смелый человек.

К Джону пришёл симпатичный мужчина с вьющимися чёрными волосами. Я обратил внимание на его глаза и ресницы, это был кузен Тим. «А я бойфренд Тим», — сказал я ему. Год назад они с Джоном признались друг другу в своей ориентации на семейном ужине. Вернувшись домой, Джон был в восторге. Теперь он не единственный гей в семье.

Тим до сих пор не знал, что у нас СПИД. Его мать поверила Лоис, сказавшей, что у Джона рак.

Вошла медсестра и протянула Джону радиотелефон. 

— Джон, это твоя мама.

Джон посмотрел на нас, словно собираясь с духом, а затем как можно ласковее сказал:

— Привет, мам… Не так уж плохо. Завтра будут оперировать… Зашивать дырки в лёгких… Страшновато… Тим Куксон здесь. Мам, он говорит, что ты сказала его семье, что у меня рак… Но это рак, связанный со СПИДом… Я не стыжусь того, что у меня. Я хочу, чтобы ты говорила людям правду. Пожалуйста, попытайся ради меня.

Что бы Лоис ни сказала дальше, это застало Джона врасплох.

— Это ужасно. 

 Он кивнул, его дыхание стало прерывистым. 

— Это ужасно. Да, ужасно.

 Он пожевал губами. 

— Ладно, давай, пока. 

Он уронил голову на руки. 

— Если я буду настаивать на том, чтобы она рассказывала обо мне людям, она не сможет быть мне матерью.

— Она не это имела в виду.

— Знаю, но это больно.

На следующее утро Тони вернулся. 

— Сегодня все билеты в театр проданы, но если кто-то не придёт или спектакль закончится раньше, вас постараются втиснуть.

Марк, друг Джона по колледжу, пришёл с двумя рисунками от своих дочерей — абстрактными картинами, которые четырёхлетние дети рисуют фломастерами: «Поправляйся, Джон. С любовью, Софи». Он повесил их на стену перед кроватью Джона.

Попозже пришла медсестра, чтобы провести доврачебную  подготовку. Джон перевернулся и приспустил больничные штаны, обнажив то, что осталось от ягодиц. Его задница похожа на два лоскута кожи. По моей спине пробежал холодок отвращения. Я был шокирован.

Не успел я опомниться, как в дверях появились санитары. Они привезли каталку, отключили аппарат ИВЛ и помогли Джону забраться. Он был очень слаб. Когда его везли, он едва помахал мне рукой. А потом его увезли. Через мгновение появился Джеймс Бин. 

— Я только что видел Джона. Ему предстоит операция.

— Ему зашьют лёгкие.

— Он схватил меня за руку и сказал, что ему страшно.

Джеймс и Марк делились воспоминаниями о Джоне. 

— Невероятно, как упорно он борется. Когда я заходил к нему на днях, он лежал в постели и делал подъёмы ног с утяжелителями.

Появился брат Джона Майкл. Мы рассказали ему, что происходит. Все четверо понимали, что Джон может умереть в любой момент. Я не знал, что сказать Майклу. Мы никогда не были близки. Я попытался читать «Возмущение», но ничего не понимал. Всё, о чём я мог думать, — что сейчас войдёт Тони и скажет, что Джона больше нет.

После часа напряжённого ожидания дверь распахнулась, и безжизненного Джона вкатили в палату и уложили на кровать. Когда он медленно пришёл в себя, я сказал:

— Добро пожаловать домой, мой Джон!

Но в своих больных фантазиях я говорил: «Иди на свет».

Шрам был огромным и багрово-красным, от солнечного сплетения до задних рёбер. Жаль, что я не видел, как проходила операция. Мне бы хотелось знать, как выглядит мой парень изнутри, — привилегия, которой не удостаивается большинство пар. Слизни, улитки и щенячьи хвостики.

Малкольм вводил назогастральный зонд через нос и горло Джона в его желудок. Время от времени Джон давился. 

— Сделай глубокий вдох.

Джона начало тошнить. 

— Готов продолжать?

Джон кивнул. 

— Почти готово.

 Джон так сильно похудел, что его перевели на круглосуточное капельное питание — около 3000 калорий в день.

Когда Джон смог ходить, мы заговорили о будущем. 

— Я хочу уехать куда-нибудь в тепло, может быть, в Нусу.

— Возможно, ещё рановато, — сказал Тони. — Почему бы вам не подумать о хосписе?

— Я думал, это для умирающих.

— Не только. Там люди восстанавливают силы. Они даже предоставляют временный уход для членов семей, которым нужно отдохнуть. Это хорошее место, кормят там гораздо лучше, чем здесь, и персонал довольно дружелюбный. 

Интересно, каково это — находиться рядом с умирающими людьми?

— Можем ли мы быть там вместе? — спросил я.

— Если будет свободное место.

Через пару дней Джон, отключенный от капельницы, с трубкой, свисающей с уха, как панк-украшение, вошёл в шестиместную палату, куда меня перевели. Он широко улыбался. 

— Хорошие новости. Нас перевели в хоспис, и самое приятное, что у нас будет отдельная двухместная палата.

— Фантастика! Что угодно лучше, чем оставаться здесь. Здесь есть несколько по-настоящему жутких типов. 

Я понизил голос. 

— Видишь вон того парня? У него странное тело, огромная обвисшая грудь, и у него нет зубов, поэтому он говорит как человек с церебральным параличом. Он только и делает, что говорит всем медсёстрам, и мужчинам, и женщинам: «Отвали, придурок».

Медсестра дала мне бело-голубые пластиковые пакеты с надписью «Личные вещи пациента». Собирая вещи, я был поражён тем, сколько всего накопилось у меня за четыре недели, но когда увидел кучу вещей Джона, я просто опешил. Я задумался, осталось ли что-нибудь в квартире.

В хосписе менеджер отделения медсестёр вкатил Джона внутрь в инвалидном кресле, а сверху на него положили сумки. Похоже на неудачный карнавальный костюм на Марди Гра. Мы оказались в фойе хосписа, и меня поразило, насколько оно похоже на отель — просторное, с большой цветочной композицией на стойке.

Нас проводили в просторную комнату, выкрашенную в умиротворяющий голубой цвет, с виниловым полом и собственной ванной. В воздухе витал сладковатый запах дезинфицирующего средства. В комнате стояли две кровати. 

— Мы можем сдвинуть их вместе.

— Извините, — сказала медсестра. — Нам нужно иметь возможность обойти кровать. 

Она виновато улыбнулась. 

— Полагаю, мне стоит предупредить вас, что мы не проводим никаких медицинских вмешательств. Для этого вам нужно перейти дорогу. И мы не проводим реанимацию. Приятного пребывания!
Я подошёл к окну и понял, что из него открывается вид на Стену, где под гигантскими фикусами работали мальчики-проституты. Это показалось мне символичным:  не практикуя безопасный секс, мальчики могут оказаться здесь. Из телевизионной комнаты открывался вид на Оксфорд-стрит. 

— Как  в городской квартире. Я бы с удовольствием поселился в таком месте, чтобы можно было выйти в кафе или в гей-квартал.

Первое блюдо, которое мы попробовали, было восхитительным: говядина по-бургундски с рисом, зелёный салат и кокосово-абрикосовый пирог. 

— Здесь можно набрать вес, Джонни.

Мне прописали стероиды, чтобы я мог принимать серный препарат, на который у меня аллергия. У меня сильно повысился аппетит. Я не успевал проглатывать пищу, а если рядом не было еды, начинал нервничать. С толстой шеей и одутловатым лицом я стал похож на больного с почечной недостаточностью.

В нашей комнате зазвонил телефон. Я вскочил и взял трубку. Это был Питер Крейг из Мельбурна. Он работал в отделении для больных СПИДом в больнице Фэрфилд и собирался в ежегодный отпуск. 

— Я решил приехать и повидаться с вами.

— Здесь есть любопытный щенок, который хочет с тобой поговорить. Я его позову.

— Пит! Ты можешь пожить в нашей квартире, пока мы здесь. Это будет здорово! Жду не дождусь, когда увижу тебя.

Когда приехал Питер, он спросил, когда мы собираемся возвращаться домой. 

— Вам нужна помощь? Если хотите, я могу остаться. У меня ещё три недели отпуска.

— Я хочу куда-нибудь в тепло, — сказал Джон. — В Нусу.

Питер втянул воздух сквозь зубы. 

— Авиакомпании не возьмут тебя на борт, если за последние полгода у тебя был пневмоторакс. Из-за перепада давления воздуха он может случиться снова. Может, вам стоит подумать о чем-то поближе? О Кофс-Харборе?

— Я хочу в тепло.

Когда пришло время ехать домой, мы посадили Джона на переднее сиденье машины Питера, а сами сели сзади с пакетами. У меня на коленях стояла стойка для капельницы, которую нам одолжили в хосписе для назогастрального питания Джона. Машина с трудом справлялась с дополнительным весом. Мы тронулись, заглохли и снова завели мотор. Должно быть, мы выглядели как деревенщины из Беверли-Хиллз.

Когда мы подъехали к нашему дому, словно приветствуя нас, выглянуло солнце. Наш сосед, старичок Джон, сидел на заборе, где проводил большую часть дня. Они с женой Мерной забирали нашу почту и даже поминали нас в своих молитвах.

 — Привет, ребята. Снова дома? Нет ничего лучше.

Питер приобнял моего Джона за плечи, чтобы поддержать его, пока они поднимались по лестнице. Я с трудом тащил за ними несколько сумок и капельницу. Раньше он был таким спортивным, играл в футбол, теннис и бегал трусцой. А теперь он просто старик.

Оказавшись дома, я словно заполз под накрахмаленную хлопковую простыню. Знакомые запахи, растения на балконе и букет цветов с запиской: «С возвращением, мальчики! С любовью, Морна».

Питер постирал наше постельное белье, сходил в прачечную и наполнил холодильник. Он распаковывал вещи, пока мы с Джоном сидели на кровати. 

 — Приготовлю вам ужин и пойду.

 Он договорился, что поживёт у друга в Бонди.

Когда он ушёл, мы легли на кровать рядом друг с другом — впервые за несколько месяцев мы остались наедине. 

— Привет, — робко сказал Джон.

— Эта стрижка очень сексуальная.

Я провёл пальцами по его пушистой голове. Я придвинулся к нему и нежно поцеловал в губы. Он ответил на поцелуй, слегка приоткрыв рот. Когда наши языки соприкоснулись, я почувствовал запах ванили из капельницы. Я просунул руку ему под футболку и поразился тому, какой он худой. Я нащупал его ребра, и по спине побежали мурашки.

Джон перевернулся и оказался сверху. Я положил руку на его возбуждённый член через спортивные штаны, а затем осмелел и просунул руку внутрь. Он застонал мне в ухо, его тёплое дыхание коснулось моей шеи. 

 — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — прошептал он. 

Я был потрясён. Мы не занимались анальным сексом с тех пор, как узнали, что у нас ВИЧ. Я до сих пор слышу гневный крик Джона: «Из-за этого мы в это и вляпались!»

Джон игриво повёл бровями, соблазнительно улыбаясь. Он начал раздевать меня и целовать мой возбуждённый член. Я разделся сам и  обнажил его худое тело с обвисшей кожей. Я изо всех сил старался не показать ему, что шокирован. Я обнял его, и мы стали кататься по кровати голышом, присоединённая трубка раскачивалась и задевала наши тела.

Я потянулся к прикроватному столику и достал презерватив и смазку. Я развернул упаковку, вынул содержимое и натянул его; Джон разорвал упаковку смазки и нанёс её. Затем он перелез через меня, протянул руку за спину, схватил мой член и попытался протолкнуть его сквозь свой сфинктер. Ему не очень везло, но он продолжал попытки. Мой член начал изгибаться. 

 — Нам не обязательно это делать, если ты не хочешь,  — сказал я.

 — Я хочу.

Мы не сдавались, и в конце концов он открылся и впустил меня в себя. Он откинулся назад, взялся за свой член и стал двигаться вверх-вниз. Когда он кончил, спермы было совсем немного — ещё одно напоминание о том, насколько он болен.

Я отстранился, снял презерватив и довёл себя до оргазма, кончив себе на живот. Джон размазал сперму по моему животу и облизал пальцы. 

 — М-м-м.

Мы лежали так. Мне было грустно. Это был такой подарок — он отдал мне всего себя. Я люблю его за это. Мы уснули, довольные друг другом.

________________

На следующий день Джон захотел прокатиться. Когда мы спустились, я открыл для него пассажирскую дверь. 

 — Нет, я сам хочу вести.

— Ты сможешь?

 — Думаю, да.

Он завёл машину, но не смог выжать сцепление и заглох. Я ничего не сказал. Он попробовал ещё раз, и на этот раз ему удалось сдать назад, но когда он попытался тронуться с места, мы начали раскачиваться, пока Джон не выключил передачу и не поставил машину на ручной тормоз. 

 — Чёрт! 

Мы сидели посреди дороги, двигатель продолжал работать. Я предложил сесть за руль. 

 — Нет!

Мы сели в машину и поехали в Гэп, место, известное самоубийствами: высокий обрыв, под которым громоздятся скалы, об которые можно разбиться в лепёшку. По каменистому выступу с маленькими деревцами, засеянными ветром,  мы прошли к ограждению на краю обрыва. От напряжения Джон начал кашлять. Он отдышался, и мы стали смотреть, как огромные волны разбиваются о скалистую стену.

Купол голубого неба над головой и тёмно-зеленый горизонт напомнили мне, что мы стоим на огромном камне, летящем сквозь пространство. Я подошёл к краю. От ощущения высоты меня бросило в жар. Мне захотелось спрыгнуть с обрыва и полететь в свободном парении. Может быть, головокружение — это не страх упасть, а желание прыгнуть?

Джон вёл машину обратно вдоль обрыва, и я увидел впереди полицейскую станцию для проверки водителей на трезвость. Полицейский жестом пригласил нас съехать на обочину. 

 — Добрый вечер, водитель. Вы пили сегодня? Я требую, чтобы вы прошли тест на содержание алкоголя в выдыхаемом воздухе, и прошу вас сделать один глубокий вдох и выдохнуть в это сертифицированное устройство.

Это должно было быть весело. Джон сделал глубокий вдох и выдохнул, как мог, но издал лишь хриплый звук, перешедший в кашель.

— Простите, водитель, но мне придётся попросить вас сделать это ещё раз.

Джон сделал ещё один вдох и с силой выдохнул, выплёскивая гнев. Затем он снова начал кашлять. Полицейский посмотрел на счётчик. 

— Спасибо, можете ехать дальше. 

Джон остановился, чтобы откашляться.

— Вот ублюдок. Неужели он не видел, что тебе плохо? Давай я поведу, надо отвезти тебя домой. 

Когда мы приехали, Джон набросился на кодеин, как алкоголик на водку.

Мы сидели в гостиной и бездумно смотрели утренние телешоу. Я начал играть с утяжелителями для запястий, которые Джон использовал в больнице, чтобы поддерживать силу рук: ярко-зелёные, с чёрной полоской на липучке. Приятные на ощупь, мягкие, с наполнителем из песка. Я плотно свернул один из них и закрепил на липучке, придав ему форму песочных часов. Получилось похоже на маленькую шапочку. 

— Надень.

Он выглядел потрясающе: лысая голова, увенчанная маленькой зелёной шляпой, — как у клоуна из фильма 1930-х годов.

— Ты такой милый, — рассмеялся я. — У нас есть плёнка? 

Я нашёл фотоаппарат, но плёнки не было.

Я спустился к магазинам, заглянул в прачечную и поздоровался с Розой. 

— Тебя долго не было?

— Можно и так сказать.

Здесь царила удивительная атмосфера общности. Брюс, химик, всегда здоровался со мной, называя  по имени. А старина Джон был нам с Джоном как дедушка. Я зашёл в фотоателье и купил плёнку. В торговом центре я нашёл ещё кое-что, что можно прикрепить к голове Джона.

Джон сидел за обеденным столом. 

 — Надень эту шапочку.

Джон улыбнулся и с неохотой надел шапочку. Щёлк. Я порылся в пакете с покупками, достал бантик на прищепке — какие надевают на подарки — и прикрепил его Джону на висок. 

 — Ты похож на трансвестита.

 — Отлично.

— Следующий фокус. 

Я достал из пакета рожок для мороженого. Приклеил его ко лбу мальчика с помощью клейкой массы Blu-Tack. Получилось похоже на рог единорога. Он такой красивый: большие карие глаза и густые ресницы делали его похожим на детёныша тюленя.

— А теперь гранд-финал.

Я достал пакет с пластиковыми фигурками домашних животных и принялся прикреплять их к его голове. Две коровы, овца, свинья и кусок забора. Выглядело уморительно, и я не переставал смеяться, пока пытался сделать снимок. Джон был раздражён.

— Ты надо мной смеёшься.

— Нет. Это потому, что я люблю тебя.

На следующий день, когда я вернулся с фотографиями, Джон медленно просмотрел их, натянуто улыбнувшись и даже хихикнув. 

 — Ты такой дурень.

Нам с Питером удалось уговорить Джона поехать из Нусы в Байрон-Бей, до которого всего восемь часов езды. Мы решили сделать остановку в Кофс-Харборе. Питер был за рулём, Джон — на пассажирском сиденье, а я — на заднем, позади него. Маленькие ушки Джона выглядели так мило, что я не удержался и легонько пощекотал их пальцами. Он потянулся ко мне, играл с моей ладонью: гладил, похлопывал, а потом целовал.

Мы добрались до Кофс-Харбора ближе к вечеру и поехали через промышленные зоны в поисках мотеля, который Джон выбрал по путеводителю NRMA. Когда мы его нашли, то поняли, почему он называется Aqua-jet. Перед мотелем возвышалась гора синих пластиковых горок.

 — О, вау, пап, можно мы пойдем, пожалуйста, ну пожалуйста, пожалуйста?! — вопил я.

— Да, да, после обеда.

В раздевалке я заметил пухленькое белое тело. Милая белая попка? Я посмотрел в зеркало. О боже, это же я. Я стоял в ужасе от вида запасного колеса, которое возил на себе. Не могу дождаться, когда перестану принимать кортизон. Такая нелепость: тело Джона изнемогало от недостатка жира, а я его накапливал.

Джон решил не кататься с горок. Мы с Питером схватили резиновые коврики и побежали вверх по лестнице, как двенадцатилетние подростки. На полпути я запыхался. Я и не подозревал, что я в такой  плохой физической форме. Наверху нас ждали зияющие пасти горок. Мы бросились друг на друга, развернулись почти на 360 градусов, помчались вниз и плюхнулись в бассейн. Питер упал в воду рядом со мной.

Когда мы возвращались к лестнице, Джон крикнул:

 — Улыбнись! — и поднёс камеру к своему лицу.

— Нет, я слишком толстый.

Щёлк. 

— Спасибо.

Питер сказал:

 — Хорошо, когда есть немного жира. На той стадии, на которой находится Джон, организм пожирает собственные мышцы, чтобы получить необходимую энергию. Посмотри, как тяжело ему набирать вес.

На следующий день в Байрон-Бей мы увидели множество неформалов, гуляющих по главной улице среди других местных жителей, а также общественный центр, украшенный большой радугой и дельфинами. Мы нашли мотель «Лорд Байрон» — симпатичное здание середины 1980-х годов с разноцветной кирпичной кладкой. Наш номер был очень большой, с двуспальной и односпальной кроватями. Мы с Питером распаковали коробки с капельным питанием, стойку для капельницы и наши сумки. Затем он отправился в отель Belongil Beach House, где остановился, пообещав вернуться, чтобы накормить нас ужином.

Мы приятно провели время за ужином, и через несколько минут после него Джон уже спал. Пригласив нас на следующий день пообедать в Beach House, Питер ушёл. Я включил телевизор и сел на кровать рядом с Джоном. Он начал что-то бормотать с полузакрытыми глазами, а потом задёргался. Это не к добру. Как будто им овладел дух заблудшей души. Может, лимфома добралась до его мозга? Боже! На экране Стив Визард объявлял свой хит-парад Top Ten. Я лёг рядом с Джоном. Я люблю тебя.

Отель Belongil Beach House был окружён большим внутренним  двором с открытым кафе с одной стороны. Место выглядело довольно мило, но комната Питера представляла собой навес из фиброволокна с дырами в стене и с покрытым пятнами матрасом. Джон надавил на него. 

— Мягковат. После такого сна тебе может понадобиться мануальный терапевт. 

В общей комнате стоял сладковатый запах марихуаны и курили молодые хиппи. Мы помахали им и направились в кафе. В середине трапезы Джон резко встал. 

— Мне нужно в туалет. 

Он переминался с ноги на ногу, придерживая член через джинсы.

В туалете Джон нервно расстегнул ширинку и вытащил свой брызжущий мочой член. Ему было стыдно, что он обмочился.

Я отвёл его обратно к столу. После обеда я попросил его отпустить меня прогуляться по пляжу одному.

В конце тропы, ведущей через заросли, передо мной открылся прекрасный пляж с белым песком. У берега плескалась ярко-лазурная вода. Был отлив. Я снял обувь и носки и пошёл по кромке воды. Меня обдувал тёплый ветерок, волны накатывали на берег, а вода омывала мои лодыжки. Вода такая податливая, она обтекает меня и продолжает свой путь.

Я сидел у подножия дюн и стряхивал песок с ног, наблюдая, как по пляжу скользят тени от облаков. Если Джон сходит с ума, куда девается его душа? Заточена в его безумии или, может быть, парит свободно? Глаза наполнились слезами. Одна слеза скатилась по щеке и попала в рот. Не успел я опомниться, как моё лицо исказилось, словно я пытался выдавить из себя слёзы и боль. Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы он умирал. Он ускользает от меня, как мокрые спагетти.

Я вернулся в мотель, чувствуя себя немного легче после того, как хорошенько выплакался. Питер сидел на односпальной кровати и читал газету. Джон снова спал, подключённый к капельнице. Он дёргался, его глаза были полуоткрыты.

Через пару дней из Брисбена приехала моя подруга Бет, с которой я познакомился, когда делал дерьмовую работу в курьерской службе TNT, чтобы платить за аренду. Она была эффектной женщиной, крупной, с короткими обесцвеченными волосами. Мы подружились, сидели в кафе, смеялись и обсуждали последние фильмы и спектакли. Она очень поддерживала меня, когда у нас с Джоном наступили тяжёлые времена. Будучи приверженкой Нью-Эйдж, она умела смотреть на вещи по принципу «владей своей жизнью».

Пока мы шли через заросли к пляжу, я рассказал Бет о своих страхах. 

— Мне кажется, он сходит с ума. Он очень рассеян и спит всю ночь с полузакрытыми глазами. Я с трудом справляюсь.

— Ты переживаешь очень сложный период, тебе вот-вот предстоит потерять парня, с которым ты встречался пятнадцать лет. Это нормально — не справляться.

Она обняла меня, и я прижался к её груди, чувствуя тепло, уют и безопасность.

— Извини, я  залил слезами всю твою рубашку.

— Высохнет.

— Я люблю это место. Мне очень приятно гулять по этим пляжам. Я прихожу сюда и плачу. В этом есть что-то исцеляющее.

Мой взгляд привлекло движение в волнах. Я увидел группу из трёх дельфинов, их плавники рассекали воду, они кружились. 

— Они такие красивые.

— Это хороший знак, они — мощный символ исцеления.

— Я бы с удовольствием поплавал с ними. Они такие чувственные. 

Я стоял на камнях и благодарил пляж за его умиротворяющую атмосферу.

Всю дорогу по Пасифик-хайвей до Сиднея Джону хотелось в туалет. Мы останавливались на заправке, Джон бегал за ключом у менеджера, а потом мчался в туалет. Мы снова трогались с места, но через полчаса снова останавливались. Однажды мы съехали на гравийную обочину, а по склону вниз мчались полуприцепы, раскачивая нашу машину. Джон с трудом добрался до дерева и отметил его ствол.

Мы решили сделать остановку в Порт-Маккуори и заселились в Sails Resort на реке Гастингс. Я отправился на прогулку вдоль скал. Заметив пляж, я припарковал машину и спустился по грунтовой дороге. Я словно попал в туристическую рекламу: семьи устраивают пикники, играют во французский крикет, мальчики плавают на надувных матрасах в устье реки, катаясь на небольших волнах. Мимо прошёл большой рыболовный траулер, и мальчики поплыли за ним в кильватерной волне.

Я сидел на камне, смотрел на устье реки и слушал шум волн. Мне хотелось плакать, но я не чувствовал себя в безопасности: вокруг слишком много людей. Мне казалось, что земля уходит из-под ног. Всё зыбко. Год назад Джон был сильным, играл в теннис. Теперь он умирал, и я подумывал уйти из Fun and Esteem. Слишком тяжело работать с больными СПИДом днём и сталкиваться с этим по возвращении домой. Я начал думать о том, как умрёт Джон. Как это будет? Вспышка? Звон? Почувствую ли я, как спускаются ангелы и уносят его душу? Не хочу, чтобы он умирал. Кто будет заботиться обо мне, когда я заболею?

Когда я вернулся в отель, Джон сидел на кровати и читал брошюру о больнице для коал в Порт-Маккуори. 

— Больные коалы, — сказал он детским голосом. — Коалы в инвалидных колясках с кислородными масками.

Реальность оказалась гораздо более ужасной. На стендах в больнице были фотографии коал с оторванными лапами и разбитыми мордами. Под каждой фотографией был небольшой текст: «Полли сбила машина на Тихоокеанском шоссе. Её привезли со сломанными рукой и ногой и внутренними повреждениями. Она несла детёныша, который выжил, а сама Полли — нет».

Мы с Джоном стояли и смотрели на фотографии, я опирался на его плечо и читал жуткие истории. Во дворе мы увидели те же страдания наяву: коалы с ампутированными конечностями, без глаз, с лапами в гипсе. Я заговорил с одной из них, извиняясь от имени всего человечества. По дороге в отель мы молчали.

В тот вечер мы ужинали в ресторане отеля. Обстановка там довольно роскошная, посетители одеты с иголочки. Мы были в футболках и спортивных штанах. У Джона была назогастральная трубка, и он нёс свою сумку Big John. Я заметил, что люди перешёптываются и украдкой поглядывают на нас. Я поймал взгляд женщины с очень тугой химической завивкой, улыбнулся ей и помахал. Она смущённо помахала в ответ. Я хотел сказать:

— Вот как выглядит человек перед смертью.

Но вместо этого я поздоровался:

— Привет, мне нравятся твои волосы.

— Тим! — тихо позвал Питер.

— Меня уже тошнит от того, что все на него пялятся.

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

Проверка на реальность

Дома, в Сиднее, я сидел в гостиной и читал о Нене Черри в журнале The Face. Джон позвал меня из спальни. Я бросился к нему.

— Нам нужно достать белые футболки для крикета! Другая команда будет здесь через минуту.

— Джон, о какой команде ты говоришь?

— Сборная Австралии по крикету. Они прибудут на корабле снабжения.

— Где мы находимся? — спросил я.

— Остров Рождества. 

Согласиться с ним или попытаться отрезвить его?

— Джон, мы в Роуз-Бэй, в Сиднее.

— А как же команда? — его лицо исказилось от беспокойства.

— Никакой команды нет.

Он пытался понять, что с ним происходит. Он начал всхлипывать.

— Всё в порядке, Джонни. Думаю, нам стоит сходить к врачу.

— Я не болен.

— Мне нужно сходить к врачу, и я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Я позвонил Кэрол. Не хотел, чтобы Джон услышал, поэтому говорил тихо. 

— Я везу Джона в больницу. Он совсем свихнулся, у него галлюцинации. Боюсь, лимфома поразила его мозг.

— Я приеду, как только смогу.

Я отвёз Джона в отделение неотложной помощи. 

 

— Здесь нельзя парковаться, приятель.

— Я привёз  своего друга. Он очень болен.

— Это парковка для машин скорой помощи, приятель. Молись, чтобы они не заблокировали тебе колеса.

Кэрол ждала в фойе. Джона нужно было зарегистрировать: имя, адрес, какие лекарства принимает. Затем медсестра отвела нас в кабинет.

Появился Тони, ординатор. 

— Привет, Джон, как дела?

Джон выглядел растерянным.

— Он странно себя вёл, спал с полуоткрытыми глазами, разговаривал во сне, а сегодня утром у него начались галлюцинации. 

Тони сказал, что они проведут обследование, и поспешил уйти. Я сказал Кэрол, что мне нужно переставить машину, и понял, что всё равно придётся ехать домой за вещами Джона.

В квартире было непривычно тихо, как будто там давно никто не жил. Я взял пару пижамных шорт, несколько футболок и тапочки Джона. Он всегда надевал свои коричневые вельветовые тапочки, когда возвращался с работы, чем много лет веселил своих соседей. Я сложил всё в спортивную сумку и уже собирался  уходить, когда зазвонил телефон. Это была Кэрол.

— Ты не поверишь. У него диабет. Они измерили уровень сахара в крови и обнаружили, что он 42. На самом деле, он должен бы быть в коме.

Я рассмеялся. 

 

— Поверить не могу! Прости, что смеюсь.

В больнице Джон сидел на кровати и улыбался.

— Джонни, ты вернулся. 

Он не понял. 

— Ты был на острове Рождества.

— Что-то такое припоминаю.

Снова появился Тони. Я спросил, как такое могло произойти.

— Вероятно, дело в пентамадине, который использовался для лечения пневмоцистной пневмонии. Мы обеспокоены тем, как сильно он похудел. Его нужно кормить через назогастральный зонд, но он должен оставаться здесь, чтобы мы могли следить за уровнем сахара в крови. Мы подготовили для него койку в палате.

Джон жаловался на боль во время еды, как и во время лечения лимфомы. Сэм предложил сделать ещё один эндоскопический осмотр, который показал, что язва в том же состоянии, что и раньше. Химиотерапия невозможна, но можно попробовать лучевую терапию. После получения результатов биопсии врач-рентгенолог осмотрел его и сказал, что лечение можно начать с января. 

— А пока нам нужно провести ещё несколько анализов, чтобы определить степень распространения опухоли.

— Мы едем в Мельбурн на Рождество.

— Начнём, когда вернётесь.

Той ночью мне приснилось, что Джона укусил за живот сам дьявол.

Домой на Рождество

Мне надоело сидеть на заднем сиденье машины. Но скоро мы приедем домой на Рождество, а это значит, что мы выспимся, мама приготовит копчёного лосося и в доме будет пахнуть хвоей.

Добравшись до Мельбурна, мы отвезли Питера в дом для медсестёр при больнице Фэрфилд, поблагодарив его за всё, что он сделал для нас за последние месяцы. Я отвёз Джона в их семейный дом в Ист-Айвенго. Лоис поливала сад в своём бирюзовом сарафане. Она открыла дверцу машины со стороны Джона и улыбнулась, протянув ему руку, чтобы помочь выйти из машины.

Джон сидел в гостиной. Лоис принесла ему чашку чая и спросила про Байрон-Бей. 

— Уверена, там великолепно. Я нигде не бывала, кроме Сорренто и Сиднея. 

Она поблагодарила меня за то, что я привёз Джона домой, и спросила, что я буду делать на Рождество.

— Пообедаю с семьёй, наверное.

Дома мама привычно сидела за обеденным столом с книгой. Она спросила про Джона.

— Ему сейчас трудно дышать, думаю, из-за анемии. Я хочу попросить Бога: «Господи, дай ему передышку, ладно?»

— Скоро всё закончится.

— Я не хочу этого слышать.

На следующее утро меня разбудил звонок Питера из Фэрфилда. 

 

— Сегодня утром Джон едва мог дышать. Он попросил меня отвезти его в больницу.

— Приеду, как только смогу.

 Я уехал под звуки альбома Принса Diamonds and Pearls.

Больница для инфекционных больных Фэрфилд окружена великолепными лужайками, и в это время года сады пестрят павлинами и цветущими агапантусами.

В отделении я спросил у медсестры, куда идти.

— Ты любовник Джона? Он очень милый. У него красивые ресницы.

В палате Джона рядом с Питером стояла высокая женщина с чувственными губами, накрашенными ярко-красной помадой. Я хотел поцеловать Джона, но на нём была кислородная маска. Я сделал вид, что пытаюсь поцеловать его через маску. 

— Не могу, у тебя на лице эта штука.

 Он улыбнулся, снял маску и надул губы. Врач представилась.

— Мы думаем, что это пневмония, но не знаем, какая именно, и я не хочу делать искусственное отсасывание мокроты или бронхоскопию, чтобы не спровоцировать ещё один пневмоторакс. Я предлагаю лечить и пневмонию, и бактериальную инфекцию. Вас это устраивает, Джон?

— Вы же врач.

— Боюсь, это значит, что вы останетесь здесь на Рождество. — Джон вздохнул. — Простите. Увидимся утром.

 Она ушла.

— Чёрт. Я здесь на Рождество.

— Не волнуйся, мы устроим самое лучшее Рождество на свете.

Питер ушёл, а я забрался на кровать рядом с Джоном и прижал его к себе. Останься со мной, не уходи пока. Как щенок, который ползёт к матери, я черпал утешение в его сердцебиении.

Вошёл пухлый мужчина с редеющими волосами, в руках у него были два пакета с лекарствами и почечный лоток. Он представился Майклом. Я держал Джона за руку, пока Майкл обрабатывал его предплечье. 

— Хорошие вены. Большинство пациентов здесь всё отдали бы за такие вены. Так, анестезия, небольшой укол.

Джон поморщился. 

— Теперь канюля. 

Он сверкнул стальным наконечником. 

— Сейчас будет достаточно больно.

Он проткнул предплечье Джона. Джон застонал. 

— Готово.

Он закрепил канюлю скотчем.

— Увидимся позже. Не стесняйтесь, звоните. О, Тим, хочешь остаться на ночь? Мы можем поставить для тебя раскладушку. И  может быть, сможем раздобыть для тебя ужин, хотя и не обязаны кормить посетителей.

Я лежал на раскладушке и ждал, когда Джон проснётся. Когда он зашевелился, я сел рядом и облокотился на кровать. Я тихо напевал: «Мы желаем тебе счастливого Рождества». Джон открыл затуманенные глаза, улыбнулся и потянулся. Я нежно поцеловал его, и он провёл пальцами по моим волосам.

— Мой Тимба.

— Мой Джон. Пора смотреть подарки? 

 

Я протянул ему коробку, завёрнутую в серебристую бумагу. Он открыл её. 

— Это стол для чаепития. Он похож на поднос с подушкой, чтобы можно было есть в кровати как за столом.

— Спасибо. Там под кроватью кое-что для тебя. Я попросил Питера принести.

Я оторвал бумагу. Я не знал, что это такое. 

— Это держатель для документов. У него есть небольшой моторизованный зажим, который поднимается и опускается при нажатии на педаль.

Джон достал из коробки педаль и включил зажим.

— Это странно.

— Тебе не нравится?

— Неплохо, но я не уверен, что зажим так уж полезен. 

— Ты всегда должен говорить правду, не так ли, Тимоти?

Вошла медсестра с завтраком Джона на подносе, украшенным мишурой. Она была ангелом с картонными крыльями.

— Ты потрясающе выглядишь!

— Спасибо. Рождественский завтрак: фруктовые маффины, фруктовый салат, яичница и шоколадка. Тим, хочешь яичницу?

— С удовольствием.

Позже пришли младший брат Джона Энтони и Лоис с пакетами из магазина. Энтони робко стоял в дверях, застенчиво улыбаясь. 

— Мы принесли вам угощения. Рождественский пирог, — сказала Лоис. 

Энтони повесил на стену баннер с надписью «С праздником». Джон довольно улыбнулся. Лоис протянула ему подарок — пижаму. 

— Ничего особенного, но я подумала, что она тебе пригодится.

Энтони вручил ему подарок — книгу об австралийском крикете.

Незнакомый мужчина просунул голову в дверь. 

— Можно войти?

Он привёл в комнату троих детей. Один протянул Джону маленький кактус в терракотовом горшке, перевязанном лентой. Другой протянул ему пакет с разными леденцами, а третий — открытку ручной работы с надписью: «Надеюсь, ты скоро поправишься. С Рождеством, Бейлис». Они снова вышли.

Дети, должно быть, знали, в какую палату идут. Очень трогательно. 

— Разве это не здорово?

— Частичка человеческой доброты, — задумчиво произнесла Лоис.

Когда принесли обед, Лоис сняла крышку с блюда. 

— Жареная индейка. Счастливчик. Хочешь, я тебе её нарежу?

Она начала кормить его как младенца. Сначала мне показалось, что это слишком, но, увидев, как ему комфортно, я понял, что она права. Я отправился обедать со своей семьёй.

Я садился в машину у супермаркета, купив снеки для Джона, и заметил большую царапину на водительской двери. Придя домой, я начал рассказывать маме, что кто-то поцарапал её машину.

— Да, несколько недель назад. Звонил врач из больницы и просил тебя перезвонить как можно скорее.

У меня сердце ушло в пятки. Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке! Пожалуйста!

— Джон перестал дышать, но нам удалось его реанимировать. Думаю, вам стоит приехать как можно скорее.

Мама потребовала, чтобы я попросил Анну подвезти меня. 

— Мы не хотим, чтобы ты попал в аварию.

По дороге в Фэрфилд мы обсуждали её беременность. 

 

— Каково это — чувствовать внутри себя инопланетянина?

— Да, это завладевает твоим телом и принимает все решения за тебя. 

 

Я предположил, что Джон может вернуться в теле ребёнка Анны. Мы замолчали. Я чувствовал себя опустошённым. Что я мог сделать, чтобы изменить происходящее? Мой коллега Кен предложил бы принести в жертву курицу или сжечь женьшень.

Мы вошли в палату, там была Лоис. 

 

— Как там малыш? Вы ждёте мальчика или девочку?

— Всё равно.

Лоис и Анна оставили нас одних. Я сел рядом с Джоном. Он повернулся ко мне со слезами на глазах. 

— Мне совсем не было больно. Просто меня здесь не было, а теперь все рёбра в синяках от этого чёртова массажа сердца.

Он смотрел на меня своими большими карими глазами. 

— Жаль, что я не ушёл. Было так легко.

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. 

— Тебе больно это слышать?

— Да, я не готов тебя отпустить.

— Мы же попрощались, да? 

 Я обнял его, и мы оба заплакали.

— Что ты увидел на той стороне?

— Ничего особенного.

Я испытал облегчение от того, что он не умер. Я всегда представлял, как буду держать его за руку, пока он уходит. Мы договорились, что если кто-то из нас будет умирать, то он подождёт, пока другой не придёт.

Лоис, ординатор и мы с Джоном обсудили его решение о том, что он не хочет, чтобы его снова реанимировали.

Наш друг Дэвид сидел с Джоном и спросил меня, не хочу ли я сходить в кино. Он предложил посмотреть «Верно, безумно, глубоко». Слышал ли я об этом фильме?

Я слышал. Его друг в восторге от игры Джульет Стивенсон. Её парень внезапно умер под наркозом, и она оказалась у психолога. 

— Потрясающее исполнение, такое искреннее. У неё по щекам текут слезы, и она совсем расклеилась.

За билетами выстроилась очередь. Я хотел рассказать им всем о Джоне. Я хотел,  чтобы они знали, какой  я смелый.

Я вжался в бархатное кресло, боясь, что вот-вот взвою. Фильм начался. Джульет Стивенсон разговаривает со своим психологом. Она сидит, обхватив голову руками. С горечью в голосе она говорит: «Я скучаю по нему, скучаю, скучаю! Я знаю, что не должна...». Психолог молчит. «Нет смысла ложиться спать, потому что его нет рядом. Я так на него зла». Не могу простить его за то, что его здесь нет. 

Она вся в слезах и истерике. Не знаю, смогу ли я это пережить. Не плачь пока. Пока не надо.

Когда мы выходили из кинотеатра, я вспомнил тот первый момент и расплакался. За кофе Дэвид рассказал мне о своём утреннем разговоре с Джоном. 

— Он очень устал. Он хотел бы умереть, но считает, что это значит сдаться. Я сказал ему: «Дружище, мы все знаем, как тебе тяжело, и не думаем о тебе плохо. Это не значит сдаться, это значит одержать верх».

Я сказал ему, что хотел бы набраться смелости и сказать то же самое.

— Так и будет.

Джона везли в душ на каталке. Я смотрел, как медсестра раздевает его, обнажая худое тело. 

— После душа нужно сменить повязку на пролежне.

О боже, пролежень, он разваливается на части. 

— Сегодня будем мыть тебе голову?

Я хочу его помыть — это возможность побыть вместе, чего у нас давно не было. 

— Можно я его помою? 

Джон согласился без особого энтузиазма.

Я включил душ, проверил температуру и направил струю на Джона. Он отшатнулся. 

— Ай! Слишком холодно.

Я нервно крутил краны. Теперь было слишком горячо. 

— Ты делаешь это неправильно. Попроси медсестру наладить.

 Я сидел на подоконнике, чувствуя себя отвергнутым и униженным, и грыз ногти. Медсестра поймала мой взгляд и подмигнула.

Когда мы везли его обратно в палату, она поделилась со мной:

— Он любит тебя, поэтому уверен, что ты его не бросишь.

В тот же день в палату зашёл физиотерапевт. 

— Вы готовы поработать с грудью?

— Нет. Ненавижу это, — пожаловался Джон.

— Нужно выгнать слизь из ваших лёгких, иначе вы задохнётесь. 

Он наклонил кровать, уложил Джона на бок и начал осторожно постукивать по его рёбрам. 

— Играешь на бонго, Джонни? 

Джон яростно закашлялся, вытирая мокроту салфеткой. Странно, что для лечения кашля нужно заставить человека кашлять ещё сильнее.

Физиотерапевт проделал то же самое ещё пару раз и перешёл на другую сторону, пока Джон не сказал: «Хватит». Он в изнеможении откинулся на кровать. Но кашель не прекращался. Каждый раз, когда он пытался отдышаться, его начинало трясти. Я позвонил Майклу, и он принёс немного морфия. Джон поморщился, когда принял его. 

— Какой горький.

Майкл попросил меня выйти вместе с ним. 

— Мне жаль это говорить, но, думаю, к концу недели он умрёт. 

Он помолчал. Я был в шоке, у меня тряслись руки. 

— Почему бы вам не отвезти его домой или в Сорренто?

Когда я предложил это Джону, он отказался. Он хотел остаться здесь.

Я прогулялся по территории больницы. Агапантус уступил место колючему австралийскому кустарнику, и передо мной открылась река Ярра. Я сел на скамейку с видом на викторианский лодочный сарай. Дети катались на маленьких лодках и каноэ, брызгаясь друг в друга, шлёпая по воде вёслами. Их смех эхом разносился по ущелью. Жизнь продолжается. Завидую. Раньше я любил такие дни. Я заметил автомат с мороженым.

Я нашёл несколько загонов с тощими овцами и козами. У коз были гнойники и наросты вокруг пасти. Должно быть, это подопытные животные, которых заразили, чтобы посмотреть, что будет. Они смотрели на меня через забор большими слезящимися глазами, словно прося о помощи. Я не смог на это смотреть и отвернулся. Земля передо мной резко зашевелилась. Кролики, миллионы кроликов. Наверное, сбежали из лаборатории. Надеюсь, ни один из них не болен.

Вернувшись в палату, я рассказал Джону о том, что увидел. 

— Там внизу есть барбекю с монетоприемником. Думаю, надо позвать всех наших друзей и устроить барбекю.

Джону идея понравилась.

Мой друг Том уехал в Кливленд, чтобы углубить свои знания в области английского языка. Они с женой Лорой, потрясающей итало-американкой, вернулись в Мельбурн, чтобы провести Рождество с семьёй Тома. Они зашли навестить Джона. Том выглядел растерянным, и сквозь попытки казаться весёлым проступала печаль.

Я спросил Лору о её исследовании.

— Я до сих пор ищу свиные кости в Кении и перебираю ящики с костями в археологическом музее.

Джон спросил, почему, и начал кашлять. Том взял его за руку.

— Между миграцией свиней и миграцией людей всегда существовала взаимосвязь.

— Потому что человек питается свининой?

— Нет, я считаю, что у них схожие потребности в воде, тепле и пище. Это я и пытаюсь доказать в своей диссертации.

Мы сидели и болтали. Джон кашлял. Мы все делали вид, что ничего не происходит. Он всё время извинялся.

Том и Лора уезжали в Сидней на несколько дней. Мы предложили им нашу квартиру. Они спросили, не нужно ли нам что-нибудь привезти. Я попросил почту и наши фотоальбомы. Джон всегда был помешан на фотографиях, и у нас есть снимки из всех наших отпусков. Я хотел, чтобы Джон снова их увидел, в надежде, что это его немного поддержит.

Том попрощался со слезами на глазах. Лора наклонилась и поцеловала Джона. Я проводил их до двери. Том взял меня под руку. 

— Он такой красивый, добрый и отзывчивый. Мне вас обоих очень жаль. 

Мы обнялись, и они ушли.

Я вернулся в комнату. 

— На улице сегодня очень хорошая погода, Джон, довольно тепло. Хочешь прогуляться? Я привезу инвалидное кресло.

Я вернулся с высокой медсестрой, которая говорила с очаровательным датским акцентом. Мы усадили его в кресло и накрыли колени пледом. Я выкатил его в сад, а потом через загон к реке. Земля задрожала. 

— О, кролики, — ахнул Джон. — Миллионы кроликов. 

Он был в восторге.

Мы сидели на скамейке и держались за руки, как пожилая пара на веранде, слушая пение птиц и наслаждаясь прохладным ветерком и солнцем.

Я отвёз его обратно в палату. Нас ждала датская медсестра. 

— Как дела, Джон? 

Мы уложили его на кровать. 

— Видели павлинов?

— Нет. Много кроликов. 

Джон снова начал кашлять. Она ушла за лекарствами. Я положил голову ему на колени.

Джеки и Джульет ввалились в палату Джона, истерически хохоча, и тут же замолчали. 

— Простите, — сказала Джульет. — Мы спрашивали о вас медсестру, а мисс Пушистик громко пукнула.

— Меня обнимут или как? — спросил Джон, как маленький. 

Они шумно бросились к нему.

В этот момент к нам подошли двое приятелей Джона по школьной футбольной команде, ещё один старый школьный друг Эрик и его жена Энди с большим букетом цветов. Джону нравилось быть среди старых друзей. Он улыбался от уха до уха. Я не видел его таким счастливым уже несколько недель. Мы усадили его в кресло, и наша небольшая компания повезла его по ухабистой дорожке, пару раз чуть не уронив.

Другие друзья молча стояли у мангала. Я ожидал, что они разразятся аплодисментами. Они подошли к нам, стараясь не толпиться вокруг Джона, и по очереди здоровались с ним и целовали. Прю держала дочь на бедре. 

— Шинейд, хочешь поцеловать Джона?

 Девочка уткнулась лицом в грудь Прю.

— Привет, Джон. 

Таши, сын Пепе  держал в руках маргаритку, которую сорвал в саду.

— Таши, как же ты вырос! 

Таши довольно улыбнулся.

Питер пришёл  со своим бойфрендом из Новой Зеландии Дэрилом, а также с бойфрендом Прю Кевином, с Эндрю, который жил с Джоном и Питером в потрясающем доме Пэтти Дьюк, и Марком, который привёз в Сент-Винсент картины своих дочерей.

Одни сидели на коленях у других, обнимая их за плечи. Дети играли в догонялки среди деревьев. Готовилось барбекю, и воздух наполнился дымом от жареного мяса.

Я подслушал, как Джон рассказывал Кевину про свою остановку  дыхания. 

— Было так легко, я ничего не почувствовал. Лучше бы меня не реанимировали.

Франко и Джеймс подошли к Джону и обняли его. 

 

— Как вы здесь оказались, ребята?

— Я работаю над фильмом.

— А я приехал, чтобы увидеться с тобой, мой друг.

Люди жевали сосиски, крекеры с паштетом и печенье Tim Tams и говорили о Джоне. Джон без конца повторял, что лучше бы его не реанимировали. Я услышал, как он жалуется Джеки и Джульет на повреждённые ребра. В этот момент он закашлялся, но, отдышавшись, продолжил. 

— Хочу съездить в Сорренто, а потом вернуться в Сидней, но, похоже, мне туда не добраться, — грустно сказал он и снова закашлялся.

Это начало меня раздражать. Зачем он это говорит? Он говорит, что хочет умереть. Я сел рядом с Пепе. 

 

— Не могу слушать, как Джон жалеет, что не умер.

— Это случится, Тим.

— Я не хочу, — заплакал я, уткнувшись ей в плечо.

Джон сильно закашлялся. Я объявил, что мы уходим. Одни начали  расходиться, другие подошли к Джону, чтобы обнять или поцеловать его. Многие понимали, что больше его не увидят. Джеймс и Пепе пошли с нами. Скорее всего, в  следующий раз мы все встретимся на похоронах Джона.

Вернувшись в тёплую постель, Джон продолжал кашлять. 

 

— Я так устал, это меня изматывает.

— Почему бы тебе не поспать?

— Если бы я мог перестать кашлять... 

 

Я погладил его по спине. Когда я привёл врача, Джон рявкнул на него: 

— Боже мой! Вы можете это прекратить? Я хочу перестать кашлять.

— Чем мы  можем вам помочь?

— Удвойте дозу морфия.

— Я не могу дать на это разрешение, вам придётся обратиться к ординатору утром.

Джон устало вздохнул. 

— Мне очень жаль. 

Врач ушёл, и Джон заплакал. 

— Это нечестно!

После тяжёлой ночи, проведённой в кашле, Джон уснул на рассвете. Я лежал в постели с тем неприятным ощущением, которое возникает от переутомления, но, пока Джон спал, я успел немного вздремнуть.

Я проснулся через несколько часов, когда Том и Лора тихонько вошли и сели на веранде. С собой у них было несколько фотоальбомов. Я вскочил с кровати и присоединился к ним.

— Жаль, что мы не взяли с собой больше, они не помещались в наш багаж. Было весело выбирать, что взять с собой.

Мы просмотрели их: наши поездки в Италию, в Какаду и Дейнтри, а также вечеринка с дайкири в честь тридцатилетия Джона.

Джон кашлянул. 

— Привет, ребята!

 Он потянулся и снова кашлянул. 

— Ох, лёгкие болят.

Появился ординатор. 

— Я так понимаю, вас мучает кашель. При приёме назначенных вам антибиотиков такого быть не должно. Что мы можем для вас сделать?

— Удвойте дозу морфия.

— Это возможно, но вы должны понимать, что у вас может снова случиться остановка дыхания.

Джон выдавил из себя:

— Я согласен.

Ординатор сказал, что всё организует. 

 

— Что будет, если я вообще перестану лечиться? — спросил Джон.

— Скорее всего, вы заразитесь бактериальными инфекциями и утонете в собственной слизи. 

Эти мысли — как стрелы, пронзающие меня насквозь.

Пришла медсестра и дала Джону ещё морфия. Кашель прекратился, и это обрадовало его не меньше, чем альбомы. Он усмехнулся, указывая на мою фотографию в плавках на пляже. 

— Толстые ляжки. 

Тому нравилось, когда надо мной подшучивали. Джон перевернул ещё одну страницу и снова улыбнулся, глядя на меня, стоящего перед опорой с граффити «Свободу Тиму».

Морфин подействовал, и Джон уснул. Том и Лора сказали, что останутся ненадолго, поэтому я написал Джону записку: «Ушёл домой, чтобы немного поспать, надеюсь, ты тоже поспишь. Увидимся завтра, люблю тебя. Тимба». КОгда я уходил, Том и Лора сидели обнявшись.

На следующий день по дороге в больницу я заехал в бассейн Клифтон-Хилл. Вода была тёплой и приятной, она ласкала моё тело. Я плыл изо всех сил, словно пытаясь от чего-то избавиться.

Мышцы устали, и я лёг на траву. Перевернулся на живот, наслаждаясь солнцем и глядя на молодого человека в ярко-синих плавательных шортах, и представил, каково было бы уткнуться лицом ему в подмышки. Я почувствовал возбуждение и отвернулся, но полежал ещё немного, балансируя на грани сна. Внезапно меня охватил страх. Что-то изменилось. Что-то не так. Боже, надеюсь, он не умер.

Я ехал в больницу так спокойно, как только мог. Джон был жив, но без сознания. У него изменилось дыхание.

Появился ординатор. 

— Мы дали ему ларгактил, чтобы подавить кашель, и атаван, чтобы снять тревожность. 

Он внимательно смотрел на меня. 

— Вы не возражаете?

 Лишь спустя некоторое время я понял, что врач дал ему лекарства, которые могли его убить.

Лоис пришла с пакетами из магазина. 

— Сегодня утром мы с Бобом нашли красивое место для могилы. Оно под деревом, и мы установим надгробие в виде валуна с латунной табличкой. Как тебе?

Мне нравилось. 

—  И нас с Бобом похоронят рядом с ним.

Я был в шоке. А как же я? Он мой муж уже пятнадцать лет. Я решил промолчать. Это больно. Чувствую себя невидимкой.

Ей понравилась моя футболка с карикатурой Кита Харинга для ACTUP. 

— Джон купил её для меня, когда был в Сан-Франциско.

— «Неведение равносильно страху, молчание равносильно смерти». Прекрасно.

Пришёл Боб и, поцеловав Джона, спросил, могу ли я поговорить с ним наедине. Мы вышли в коридор. Я сел на стол, скрестив руки на груди, и занял оборонительную позицию.

 — Похороны пройдут здесь, в Мельбурне, в католической церкви. И мы не хотим, чтобы кто-то делал заявления.

— Вы имеете в виду о СПИДе?

— И ещё о том, что он гей. Все и так знают, так что какой смысл. Какие-то проблемы?

— Вы же знаете, что это против желаний Джона. Пусть это будет на вашей совести, — кисло сказал я. 

Мы неловко стояли в коридоре. Наконец он снова заговорил. 

 

— Такая трагедия. Как такое могло произойти?

Я хотел сказать: «Твой сын давал в задницу», но вместо этого произнёс:

— Простите, Боб, я не знаю.

Я не хотел звонить при Джоне, чтобы он не услышал, как я говорю, что он может уйти сегодня вечером. Я собрал монеты у медсестёр и воспользовался телефоном-автоматом. Позвонил нашим друзьям в Сидней. Бет спросила, хочу ли я, чтобы она приехала. Я ответил, что буду рад.

Ночью дыхание Джона было таким размеренным, что его гипнотический ритм убаюкал меня. Позже я проснулся от его вздохов. Он стонал при каждом вдохе, словно ветер, проникающий сквозь бамбук.

Я спросил медсестру, как он. Она громко позвала его по имени. Это его не разбудило. 

— Джон, тебе больно?

Он промычал, что нет. Я сидел рядом и смотрел, как медленно он дышит, тоже настроившись на этот ритм.

Потом наступило утро. Я попросил медсестру присмотреть за ним, пока я приму душ и позавтракаю. Когда я вернулся в палату, с мокрых после душа волос капала вода, Лоис кормила сына с ложечки. 

— Привет, мой маленький друг. Ты проспал несколько дней. 

Он кивнул с широкой улыбкой на лице. Я спросил Лоис, как он себя чувствует.

— С ума сойти, чем мы тут только ни занимались, например, играли в баскетбол, да, Джон?

Она закончила его кормить и отодвинула тележку.

— Ты нормально? — спросил я.

— Я не кашляю.

Было приятно провести немного времени с Джоном, пока он ещё мог связно говорить. Но к концу дня он снова погрузился в свои грёзы  и стал издавать монотонные стоны.

Позвонила наша подруга Кейт из Дарвина. 

— Пепе только что рассказала мне про Джона. Сказала, что он при смерти. Это он там стонет? Передашь ему от меня привет?

— Я поднесу телефон к его уху, а ты ему скажешь.

Я слышал, как она говорила ему, что любит его и как ей из-за него грустно. Джон громко застонал. Я забрал у него телефон. Кейт плакала.

— Это так несправедливо! Он самый хороший человек из всех, кого я знаю. Я бы хотела приехать, но у меня нет денег, прости.

— Он знает, что ты о нём думаешь.

 Я повесил трубку и сел рядом с ним. 

— Джонни, надеюсь, ты знаешь, как сильно тебя любят.

Ближе к вечеру Джон впал в бессознательное состояние. Лоис уснула в кресле, и меня тоже клонило в сон. Мы словно парили в космосе, направляясь к неизвестной планете.

Меня разбудил шорох юбки Бет, которая с трудом проталкивала свой багаж в дверь. Она приехала прямо из аэропорта.

— Выглядит так, будто ты переезжаешь.

— Девушки нужны свои аксессуары. 

Она села рядом с Джоном. Лоис открыла глаза, и Бет представилась. Я заметил, что солнце уже село. Было полдесятого. Бет предложила сходить за едой, но Лоис настояла на том, чтобы пойти самой. 

— Мне всё равно нужно передохнуть.

Когда она ушла, Бет обвилась вокруг меня. 

— Этот стон — интересная штука. Моя двоюродная бабушка тоже издавала такой.

— Как ты думаешь, о чём это?

Она пристально посмотрела на Джона. 

— Возможно, он пытается убедить себя, что всё ещё жив. Или утешает себя. 

Внезапно Джон застонал громче.

Я вздрогнул. 

 

— Как будто он нас слышит.

— Точно слышит.

Мы с Бет сидели на веранде и болтали, наслаждаясь тёплым ночным воздухом. 

— На днях я посмотрел «Верно, безумно, глубоко». Надеюсь, Джон придёт ко мне с таким же визитом.

— Когда ты будешь готов, так и будет.

Я захотел побыть с Джоном вдвоём. Бет ушла в комнату ожидания с журналом Harper’s Bazaar. Мы с Джоном снова остались одни, наедине с его стонами. Я положил голову ему на грудь и обнял его, словно пытаясь удержать в этом мире. Стоны, которые вырывались из его груди, звучали как наш секс, эмоциональный, с кульминацией в конце, и потом мы засыпаем. Это меня успокаивало.

Стоны стали похожи на рыдания, но он не плакал. Я нежно погладил его по руке. Поглаживаю, поглаживаю, поглаживаю. Кажется, это его успокоило.

Бет вернулась. Она села рядом со мной и положила руку мне на колено. Я положил голову ей на плечо. Вернулась Лоис в своём бирюзовом костюме. Порылась в сумке и достала три рулета с салатом в пищевой плёнке. Был час ночи. Нас ждало долгое ожидание. Мы устроились поудобнее. Мы с Бет улеглись на надувной матрас.

К нам присоединился Питер. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. Мы просидели всю ночь под стоны Джона. Это было удивительно. Мы делились воспоминаниями и смеялись.

— Лоис, помнишь, как я гостил у вас и забыл взять с собой школьные брюки?

— У нас была только одна пара, старая, Криса. Никогда не забуду, как ты шёл к автобусу в слишком узких брюках, которые едва держались у тебя на ногах.

Мы говорили о Джоне. 

— Он был таким красивым, — сказала Бет.

Меня поражает, каким красивым он остаётся, даже несмотря на то, что его измучил этот вирус. 

— У него такая нежная душа.

— Он мой любимчик. Не стоит этого говорить, все мои мальчики замечательные. Но он был моим любимчиком. Никаких проблем с ним.

Этот вечер был похож на праздник в честь Джона, нашего возлюбленного, нашего сына, нашего друга.

Позже, когда мы уже засыпали — тем поверхностным сном, когда в голове крутятся тревожные мысли, — Джон громко застонал. 

 

— Джон, заткнись, мы пытаемся уснуть, — пошутила Лоис. 

Мы все рассмеялись.

Этот вечер стал особенным для меня, потому что я восстановил дружбу с его матерью — отношения, которые были разрушены тринадцать лет назад.