Обнимая мужчину Часть 3

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ

Как бы я хотел, чтобы ты был здесь

Наступило утро, День Австралии 1992 года. Лоис ушла домой, а мы с Бет сидели, положив головы друг другу на плечи. Бет вдруг рассмеялась. 

— Она потрясающая, очень весёлая. И гораздо сильнее, чем кажется.

В дверях появилась Пепе с плетёной корзиной, из которой торчал багет. 

— Завтрак. Хлеб, сыр и настоящий кофе. 

Джон застонал. Она увидела его, и на её лице отразилась печаль. Она нежно погладила его по голове.

Мы с Бет оставили её с ним. В коридоре мы открыли корзину и увидели паштет, два куска сыра и френч-пресс с кофе.

Пришли Джеки и Джульет, за ними — Том и Лора, Джеймс, Прю и наш старый друг Дэвид Бонни. Все обнимались и целовались. Дэрил принёс коробку круассанов из ресторана, где он работал.

— Можно войти? — спросил Джеймс. — Через полчаса мне нужно быть в аэропорту, чтобы успеть на самолёт. 

 Он едва сдерживал слезы. 

—  Я бы хотел остаться.

— Я позвоню тебе сегодня вечером. 

Он вошёл в палату, и через несколько минут вышла Пепе с опухшими от слёз глазами. Прю обняла её. Лора подала кофе.

Я просунул голову в дверь, чтобы узнать, не хочет ли Джеймс кофе. Он сидел, подперев голову локтями.

В тот день мы пролили много слёз по Джону. Надеюсь, он знает, как сильно мы все его любим. Фотоальбомы дали нам возможность поделиться этим друг с другом. Джеки указала на мою фотографию с дредами. 

 

— Когда ты это сделал?

— И, что ещё важнее, зачем? — рассмеялся Том.

С наступлением утра дыхание Джона стало более затруднённым. Медсестры каждый час переворачивали его, чтобы предотвратить пролежни. Зачем они это делают? Не лучше ли оставить его в покое?

Время от времени он переставал дышать. 

 

— Почему так? — спросил я медсестру.

— Цепная реакция. Это означает, что он, скорее всего, скоро умрёт.

— Ему больно? 

Она покачала головой.

В палату вошёл врач и прислушался к ритмичным стонам Джона и периодическим паузам.

Вошла Лоис, за ней — Боб, словно королева и её слуга. 

— Наконец-то мир, — вздохнула она. 

Она села рядом с Джоном и погладила его по голове. 

— Мой мальчик. 

Она достала маленький платочек с цветочным узором и аккуратно вытерла слезы. Боб сел с другой стороны.

Вошёл симпатичный мужчина лет сорока с небольшим, с волосами цвета соли с перцем. Он поздоровался с Лоис и Бобом. 

— Вы, должно быть, Тим, — обратился он ко мне. — Я Питер Вуд, местный пастор.

Мы пожали друг другу руки. 

— Боб и Лоис попросили провести последнее причастие для Джона.

Он достал наплечник, книгу с католическими ритуалами и маленькую бутылочку с маслом. Он помазал маслом лоб Джона, начертив на нём крест.

— Во имя Бога, всемогущего Отца, сотворившего тебя, во имя Иисуса Христа, Сына живого Бога, пострадавшего за тебя, во имя Святого Духа, излиянного на тебя, иди с миром, верный христианин. Да пребудет с тобой мир в этот день. Да будет твой дом с Богом в Сионе, с Марией, Девой Богородицей, с Иосифом и всеми ангелами и святыми. Брат мой по вере, я вверяю тебя Богу, сотворившему тебя.

Всё это происходит на самом деле. Но кажется таким нереальным, как будто смотришь фильм.

Я впал в ступор. Остального я не слышал. Завтра в это же время он будет мёртв. Больше никаких обнимашек. Больше никакого Тимбы. Но я ничего не чувствую. Я просто оцепенел.

Отец Вуд спросил, можем ли мы поговорить в саду. 

— Полагаю, отношения между тобой и семьёй сейчас довольно напряжённые, особенно с Бобом.

— Он ведёт себя так, будто меня здесь нет. Как будто он пытается вернуть Джона, спасти его от грязного извращенца, который его развратил. Все эти разговоры о том, что на похоронах нельзя упоминать геев или СПИД...

— Я хочу, чтобы ты знал: я сделаю всё возможное, чтобы ты присутствовал на похоронах. Я буду говорить о тебе как о его друге. Тебя это устраивает?

— Он мой муж, мы вместе уже пятнадцать лет.

— Я понимаю, но и ты должен понимать, что, отталкивая его родителей, ты ничего не добьёшься.

Меня позвала медсестра. Отец Вуд похлопал меня по спине и тихо пожелал удачи. Я вошёл, испытывая слепой страх, как школьник, которого вот-вот отшлёпают.

Боб и Лоис держали Джона за руки. Бет и Питер сидели у его ног. Где мне сесть?

Я протиснулся между Бобом и стеной и сел рядом с Джоном, слегка поглаживая его по голове. Боб отодвинул меня и поцеловал Джона в лоб, даже не извинившись.

Стоны Джона стали почти неразборчивыми. Каждый раз, когда он переставал дышать, мы все замирали. 

— Джон, ты нас дурачишь, — сказала Лоис.

Так продолжалось некоторое время, его дыхание становилось всё более поверхностным и тихим. Он начал пускать слюни. Рот наполнился слюной, которая потекла по подбородку. Боб схватил салфетку и начал вытирать его. В воздухе стоял сладковатый запах фекалий. Не слишком благородная смерть, да?

Джон перестал дышать.

Он был мёртв.

Я вышел на улицу и пошёл вдоль колоннады. Светило солнце. Такой прекрасный день.

И тут меня накрыло горе. Слезы лились ручьём. Из носа текли сопли, будто их выдавливали. Как бы я хотел, чтобы ты был здесь и помог мне справиться с этим. Я ведь больше тебя не увижу, да?

Я спугнул голубя, и он улетел. Был ли это Джон? Как бы я хотел, чтобы ты был здесь. Я закрыл глаза и почувствовал, как он обнимает меня сзади. Я хотел откинуться назад и прижаться головой к его груди, но его там не было. Ощущение было таким сильным, что я не был уверен в том, что ничего не произошло. Я обхватил себя руками и снова заплакал.

 

Мимо меня прошла семья. Маленькая девочка спросила у матери:

— Кто-то умер?

— Думаю, да.

Я вернулся в палату. Врач слушал сердце Джона стетоскопом. Он попытался нащупать пульс и поднёс зеркало ко рту, чтобы проверить, дышит ли он. Никаких признаков жизни. Врач заполнил свидетельство о смерти.

— Вы хотите провести вскрытие? Это займёт несколько дней. 

Лоис задрожала в ужасе. Покачала головой.

Вошла медсестра с тазом воды и полотенцами, чтобы обмыть тело.

— Можем ли мы с Питером это сделать? — спросил я.

Мы откинули одеяло, обнажив его изуродованное тело. Между ног у него лежал маленький комок. Питер завернул его в салфетку и выбросил в контейнер для опасных отходов. Мы начали мыть его, лаская тело губками. Это был наш шанс попрощаться. Мне очень хотелось поцеловать его пенис, но я прекрасно понимал, что по комнате мечется Боб, складывая всё в полиэтиленовые пакеты. Питер перевернул Джона на бок, помыл ему спину и уложил обратно.

Медсестра положила ему на веки утяжелители и обернула шею полотенцем.

— Я позову вас, когда закончу.

— Что она собирается делать? Зашить ему веки?

— Она сделает так, что он будет выглядеть умиротворенным, — объяснил Питер.

Я позвонил маме с папой. 

—  Бедный мальчик. 

Я слышал, что  мама  захлюпала  носом.

— Ты не должен через это проходить.

— Думаю, это огромная честь. Не многим выпадает возможность присутствовать при смерти любимого человека.

Нас позвали в комнату. Он лежал там, накрытый простыней, с красной гвоздикой на груди. Глаза и рот закрыты. Он выглядел умиротворенным.

Я сидел на веранде с Бет и Питером. 

 

— Странно, что он совсем на себя не похож, — сказала Бет. — Просто тело, без души.

Я отвёз Дэвида домой и зашёл выпить чаю. Мы послушали новый альбом Фрэнки Наклза. Дэвид сел рядом со мной, положил руку мне на колено и спросил, как я.

— Нормально, наверное. Я пока не до конца в это верю.

— Я вот что хочу сказать. То, что Джон умер, не значит, что теперь твоя очередь. Ты заботился о нём последние два года, и тебе придётся смириться с его отсутствием. Я не хочу, чтобы ты сдавался.

— Спасибо. Ты стал таким мудрым, Дэвид.

— Всё из-за лекарств, дорогой.

От Дэвида я отправился домой к маме и папе. Когда я вошёл через заднюю калитку, они сидели за столом на улице с бокалами вина в руках. Папа подошёл ко мне и обнял. 

— Я люблю тебя, сынок, — сказал он со слезами на глазах.

— Мне нужно кое-кому позвонить.

— Утром позвонишь. Присядь и выпей.

Но мне хотелось поскорее с этим покончить. Я зашёл в психоделическую спальню, сел на подоконник и начал звонить. Джеймс все ещё переживал из-за того, что не смог остаться. 

— Он знает, что ты был там с ним.

Я позвонил старине Джону в наш многоквартирный дом. Он сказал, что они с Мерной будут поминать нас в своих молитвах.

Большинство друзей ждали звонка и хотели узнать, как всё случилось. Некоторые начинали плакать, и я не мог этого вынести. Я обрывал их, говоря, что мне нужно позвонить по другим делам. В конце концов я лёг и уснул в слезах. Интересно, где ты сейчас? Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. Каждый раз, когда я просыпался, меня пронзала мысль: «Джон мёртв!»

Рано утром следующего дня позвонил старина Джон. 

— Я понимаю, что тебе сейчас совсем не до того, но прошлой ночью в твою квартиру забрались. Похоже, ничего не украли, но, думаю, тебе стоит попросить кого-нибудь из друзей прийти и починить дверь.

Боже, за что ты так со мной? Какой в этом урок?

Я позвонил Веронике и попросил её заняться этим. 

— Может, это призрак Джона пытается забрать вещи раньше отца, — сказал я.

Позвонила Анна. 

— Прошлой ночью мне приснился удивительный сон. Приснилось стихотворение, такое внятное, что мне пришлось встать и записать его. 

Она спросила, хочу ли я его послушать. Конечно, хочу.

Сегодня на небе появилась новая звезда,

Эта звезда — мой возлюбленный Джон.

Он умер после боя за жизнь,

Боя, который не мог выиграть.

В первые дни траура

Солнце светит слишком ярко

И детский смех причиняет мне боль.

Я люблю прохладу ночи.

Я потерял дар речи, тронутый её чувствами и любовью, которую испытывал к ней.

Я сидел за обеденным столом и ел кукурузные хлопья с маминым тушёным ревенем. Она вошла в бордовом бархатном халате, держа в руках газету с некрологами.

Калео, Джон Роберт, скончался 26 января.

Спи спокойно, сынок, теперь тебе не больно.

Мы будем помнить тебя до тех пор, пока не встретимся снова.

Мы все тебя любим. Мама, папа, Майкл, Пол, Кристофер, Энтони.

И: «Калео, Джон. Добрый и любящий молодой человек, племянник Джоан и двоюродный брат Лизы. Теперь на попечении Господа».

Никто из них не упомянул меня. Я снова почувствовал себя невидимкой. Я не хотел, чтобы наши отношения закончились отрицанием их существования. Я позвонил Джеймсу в Сидней и попросил его опубликовать некролог в Star Observer:

— «Спасибо за смех, я люблю тебя. Тим». Я заплачу тебе, когда вернусь в Сидней.

— Не беспокойся об этом.

— Я заплачу. Если я этого не сделаю, он не станет моим.

На следующий день появилось ещё несколько объявлений, некоторые из которых были довольно провокационными, — гей-терроризм в городе.

«Отчасти притеснение заключается в том, что твою историю рассказывают другие. Люблю тебя, Карл Стейнберг».

«Возлюбленный партнёр Тима. Друзьям его очень не хватает. Он покоится с миром, но живёт в наших воспоминаниях». Без подписи. Интересно, кто это? Я почувствовал облегчение. Правда вышла наружу.

Я сам пошёл в местное информационное агентство, чтобы разместить объявление. 

— Нужно быть родственником или иметь при себе свидетельство о смерти.

— Если вы заглянете в сегодняшнюю газету, то увидите, что о нём уже написали.

Он сдался, и я заполнил форму: «Светлой памяти Джона Калео, которого не стало 26 января. Я ужасно скучаю по тебе и молюсь, чтобы однажды мы снова были вместе».

— А как насчёт музыки? Была ли у Джона любимая песня?

— Клубная песня «Эссендона», — пошутил я. 

Мы в кабинете отца Вуда планировали похороны. 

— Не могу вспомнить.

Не паникуй. Как неловко, что я не знаю его любимую песню.

 — Винс Джонс, но какая именно? Может, Эния?

— Как насчет «На твоём берегу»? — предложил Питер. — Её играли на похоронах Стивена. Очень красивая песня. 

И он протянул мне текст стихотворения под названием «Непрерывающаяся жизнь».

— Отлично, Пит, спасибо.

Когда мы уходили, Боб спросил, что будет с машиной. Я думал, что выкуплю её у лизинговой компании.

— Ты же говорил, что не хочешь, — сказал он.

— Прости, Боб, но теперь она мне нужна.

— Мне тоже.

— У всех в вашей семье уже есть машины.

— Вы видели бомбу, на которой ездит Энтони? — Лоис подошла к нам. 

— Прости, Лоис, я разговариваю с Тимом.

— Да,  я слышу. 

И она действительно слушала. Это его нервировало. Я сказал, что отдам ему дом, если он согласится дать мне преимущественное право на покупку машины.

Лоис отвела меня в сторону. 

— Тебе не нужно иметь дело с Бобом. Обращайся ко мне или к Кристоферу.

Похороны состоялись в пятницу, через пять дней после смерти Джона. В то утро меня разбудила мама. Я откинул простыню, повернулся лицом к полу и сел на край кровати, ожидая, когда спадёт возбуждение. Я забрался в душ и встал под струи воды. В окно лился яркий свет, предвещавший жаркий день.

Когда я уже собирался уходить, Анна протянула мне небольшой свёрток. Это был эмалированный значок с Микки Маусом. Я чуть не расплакался. Она поняла, что я чувствую. 

— Мне очень нравится. Это частичка Джона. 

Я повесил значок на шерстяную куртку Джона, прямо над сердцем.

Когда я подъехал к дому Калео, вся лужайка перед домом была заставлена машинами, в том числе стояло два больших белых лимузина. Среди гостей в лучших воскресных нарядах я узнал только одно лицо — его тётю Грейс. Мы вежливо помахали друг другу с лужайки.

Подошла Лоис. 

— Тим, вы с Питером едете в семейной машине со мной и Энтони.

Питер уже сидел на заднем сиденье. Я сел рядом с ним. Лоис и Энтони сели в машину. Я чувствовал себя не в своей тарелке, меня мутило. Я не хочу этого. Так всё становится реальным.

Приезд в церковь был похож на церемонию вручения премии «Оскар». Я вышел к нашим друзьям, с некоторыми мы не виделись много лет. Люди стояли в очереди, чтобы расписаться в регистрационной книге. Внутри играл орган. Гроб был украшен венками из цветов. В этом ящике лежит мой Джон. Наверное, уже разлагается. Я представлял, как подбегу к нему, сниму крышку и обниму его. Заплачу.

Органист заиграл гимн «Безмолвно, как тишина». Мало кто его знал. Вошёл отец Вуд в парадном облачении, за ним — отец Уоллбридж, наш директор  школы, а за ним ещё четыре священника. Сюрпризы продолжались. В церковь вошли шестеро мальчиков в школьных блейзерах. О боже, это же старосты.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память нашего дорогого сына. Наши сердца с Бобом и Лоис, а также с его братьями Майклом, Полом, Крисом и Энтони. И с его друзьями Тимом и Питером, которые так поддерживали его в последние месяцы.

Крис начал с чтения из Книги «Плач Иеремии». 

— Хорошо в молчании ждать, пока Господь спасёт нас. 

Энтони прочитал псалом в ответ. 

— Я уповаю на Господа, на слово Его. 

Это так по-католически. Интересно, что об этом думает Джон. Как будто они пытаются вернуть заблудшую душу.

Настала моя очередь. Я встал со своего места, стараясь не наступить никому на ноги. Я нервничал. Мне хотелось, чтобы всё прошло идеально. Я прочитал «Несломленную».

Смерть — это вообще ничего…

Я просто вышел в соседнюю комнату.

Я — это я, а ты — это ты…

Кем бы мы ни были друг для друга, мы остаёмся такими.

Зови меня моим старым добрым именем.

Говори со мной так же непринуждённо, как всегда.

Не меняй тон:

Не изображай напускную торжественность или скорбь.

Смейся так, как мы всегда смеялись над маленькими шутками, которые нам нравились.

Я вспомнил, как мы с Джоном валялись на кровати и смеялись. Меня начало подташнивать.

Играй, улыбайся, думай обо мне.

Жду тебя с небольшим опозданием,

Где-то совсем рядом, за углом.

Всё хорошо.

Брат Джона Майкл произнёс надгробную речь, в которой рассказал, какими они с Джоном были в детстве, как они играли в футбол на заднем дворе и как он дразнил брата, называя его «Бабби Джон».

Крис, Энтони, Питер и я несли гроб. Я нёс гроб с телом моего умершего возлюбленного, прижав голову к тому месту, где была его голова. Мы положили его в  катафалк.

Выйдя из церкви, Прю сказала:

— Совсем не похоже на Джона, правда?

 Я согласился.

Карл перебил её. 

— Интересно, что Майкл не стал говорить о Джоне после того, как тому исполнилось пятнадцать. Это потому, что именно тогда Джон стал геем?

Отец Уоллбридж подошёл ко мне и посмотрел на меня так, словно пытался понять, что сказать. 

— Потерял своего маленького друга?

Я кивнул.

— Очень жаль. Тебя ждут трудные времена. 

Он коснулся моей руки и ушёл. Ух ты, как странно. Ни за что бы не поверил!

Мы поехали на кладбище, где поляны тесно засажены кустами роз. Джона должны были похоронить на такой поляне. Там уже лежал валун, но таблички ещё не было. Мы опустили его в землю, где он станет кормом для червей.

На столах у Калео были разложены бутерброды, шоколадные крекеры и фруктовый салат. Лоис заваривала чай, а Боб ходил с бутылкой пива.

Женщина лет пятидесяти представилась как Ширли Куксон, мать Тима. 

— Тим очень тяжело переживает смерть Джона. 

Она наблюдала за моей реакцией. 

— Когда я спросила его о Джоне, он признался, что он гей. Он боялся, что мы его отвергнем. Какой же он глупый. Я уже давно подозревала. Я ждала, когда он сам мне скажет.

— Он прекрасный человек.

— Да, это правда.

 

За плечом Ширли я разглядел пару, которая жестикулировала. 

— Кто это?

— Кажется, кузены Джона.

— Как странно. Я уже пару лет учу язык жестов, а Джон мне ни слова не сказал.

— Почему бы тебе не подойти и не поговорить с ними? Спорим, им  это понравится.

Я подошёл к ним и показал жестом:

— Извините…

Лицо женщины озарилось. 

— Ты что, глухой?

— Я работаю с глухими. В Совете по борьбе со СПИДом.

— Молодец.

 Она спросила, откуда я знаю Джона.

— Мы вместе учились в школе. 

Стоит ли рисковать? 

— А потом стали парой.

Она вздохнула:

— Прекрасной парой.

Позже я познакомился с Тревором Куксоном, отцом Тима. 

— Я удивился, когда узнал, что у Джона СПИД. Лоис сказала нам, что у него рак. Мне было больно. Она мне не доверяет. Я спросил её об этом, и она расплакалась. 

Я совсем не хочу давать советы семье Тима Куксона.

Мы заговорили с отцом Вудом  о его сексуальной ориентации. 

— Я был геем, пока не принял обет безбрачия. 

Никогда не встречал священников-геев. 

— Не такая  уж это редкость. Многие священнослужители — геи, хотя и соблюдают обет безбрачия. Это просто ещё один способ выразить любовь к Иисусу.

Я поехал в Фицрой, к дому Прю и Кевина, на крыше которого стояла большая металлическая антенна, похожая на космический корабль. Очевидно, одно из творений Кевина. В гостиной люди сидели на подлокотниках диванов и на подушках. Там были мама, папа и Анна.

— Хорошие похороны, — сказал папа. — Нелегко было видеть Боба. Он подошёл пожать мне руку, и я чуть не отказался.

— Ты всё ещё злишься на него?

— Конечно, чёрт возьми! Это был самый унизительный день в моей жизни.

— Может, оставим это? Сегодня день Джона.

Я плюхнулся на диван рядом с Пепе. Её мама Мари протянула ко мне руки. Я встал и поцеловал её. Она взяла моё лицо в ладони. 

— Красавчик.

Тим Куксон играл Сати на пианино. Я приобнял его. Он поздоровался. Он был слегка навеселе. 

— Я очень расстроен из-за Джона. Я только что совершил каминг-аут, а он умер. Он был очень важен для меня в этот момент. Приятно осознавать, что можно быть хорошим парнем и при этом быть геем. 

Он сделал глоток пива из банки. 

— Мама спросила, почему я так переживаю, и я признался, что я гей. Она фантастическая!

Том спросил, не хочу ли я произнести тост в память о Джоне. Он попросил тишины.

— Моему дорогому другу, которого сегодня нет с нами. Боже, я сейчас заплачу. Ты мой возлюбленный, мой друг и моя вторая половинка. Я ужасно по тебе скучаю, мы все ужасно по тебе скучаем.

 Я стоял и плакал, пока Прю не дала мне салфетку.

Люди начали расходиться. Я не хотел уходить, хотя от пива меня клонило в сон. Я растянулся на диване и уплыл в страну снов. Там я встретил ангела, сидевшего на камне.

— Чему ты научился у Джона?

— Что не нужно беспокоиться о том, что о тебе думают люди.

— Чему-нибудь ещё?

— Ценности безусловной любви.

Ангел раскрыл ладонь, и я увидел маленький светящийся шар. 

— Это поцелуй Джона. Закрой глаза. 

Он поднёс шар к моим губам, и я почувствовал тёплые губы Джона. Моё тело переполняли эмоции. Я словно парил в невесомости.

Я открыл глаза. Джона не было, ангела не было. Мне это приснилось? Неважно. Это было так реально.

Эпилог

Италия

Дорогой Джон,

Я сижу в саду за отелем, в окружении апельсиновых деревьев и бугенвиллей. После безумного ритма северных городов остров Липари кажется раем.

Здесь столько всего связано с нашим пребыванием в Италии, даже с кафе, где мы впервые попробовали настоящее джелато, но без тебя всё это уже не то. Я не так остро ощущаю твоё отсутствие, как  ожидал, хотя интересно, что подумали обо мне туристы, когда я сидел в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции и  плакал не таясь.

Здесь, на Липари, я скучаю по тебе сильнее всего. Думаю, тебе бы здесь понравилось. Здесь тепло и очень солнечно, а липаротцы очень дружелюбные. Можно подумать, что ты на греческом острове, но жужжание «Веспы», на которой катаются местные ребята, говорит о том, что ты в Италии.

Вчера мы с Маргарет побывали на острове Салина, где родились ваши бабушка и дедушка, а также бабушка и дедушка мужа Маргарет. Это что-то вроде личного паломничества. Остров почти безлюдный, много скал и каперсовых кустов. Кафе открыто всего час в день, и теперь понятно, почему они эмигрировали.

Самое неприятное: здесь, на Липари, в баре нашего отеля работает красивый парень. Он так похож на тебя, что мог бы быть твоим братом. Маргарет спросила:

— Тим, ты видел парня за барной стойкой? Тебе не кажется, что он похож на Джона?

— Да, но я подумал, что мне показалось.

Он родился здесь, но его семья не из Калео. Он такой робкий и застенчивый. Мы пытаемся поговорить, но он говорит на липаротском диалекте, которого я не понимаю. Он занимает все мои мысли: в последнее время я так легко влюбляюсь.

Сейчас у меня всё довольно удачно: я хорошо себя чувствую и, кажется, делаю многое из того, что хотел бы успеть до смерти, в том числе арендовал мотороллер «Веспа» и дважды объехал остров. Я всё время думал, что Джону бы это понравилось, а потом вспомнил, что ты бы мне этого не позволил.

Наверное, самое трудное — это когда очень сильно любишь человека, а он почему-то не отвечает тебе взаимностью. Я постоянно влюбляюсь, но это просто неудовлетворённая потребность в тебе. Ты — дыра в моей жизни, чёрная дыра. Всё, что я туда вкладываю, не возвращается. Я ужасно по тебе скучаю.

Ci vedremo lassù, angelo.
Увидимся там, ангел.