Обнимая мужчину Часть 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Мягкие мишени

Глава СЕДЬМАЯ

Проверенные

Когда я окончил Национальный институт драматического искусства, Джон уже работал мануальным терапевтом. Мы хотели быть вместе, и, поскольку все мои агенты и профессиональные контакты были в Сиднее, он согласился переехать из Мельбурна, воодушевленный перспективой открыть собственную практику. Его родители возражали.

— Папа боится, что я могу заразиться СПИДом, — сказал он мне.

— То есть геи — это носители СПИДа?

— Для папы, похоже, да.

Я задумался, не повлияла ли на его решение перспектива уехать от родителей.

Мы решили поселиться вместе с Франко и сняли бывший старый магазинчик с причудливыми углами, деревянными полами и стенами цвета лосося. За последние три года я много переезжал и научился упорству. Джону пришлось труднее, чем мне. К концу дня у него болели ноги. 

— Не пойму, в чём дело. Такое ощущение, что они горят, как после очень долгой пробежки. 

Он сказал, что замечал это и раньше, при подъёме в гору. Я посоветовал ему обратиться к врачу. 

— Они дают мне обезболивающие, и всё. Надо бы проверить позвоночник.

Я смотрел «Разговор по душам» с Роком Хадсоном и Дорис Дэй, когда Франко вернулся домой. 

— Отличный фильм. 

Он пошёл заваривать чай, а потом выглянул из кухни. 

— Вчера вечером по радио слушал передачу. Записал её. Первая часть — о реакции гей-сообщества на СПИД, а вторая — интервью с людьми, больными СПИДом. Очень трогательно.

Я послушал. В первой части рассказывалось о демонстрации в Сан-Франциско, а затем о том, какие разговоры были подслушаны на горячей линии организации Gay Men’s Health Crisis. 

— Безопасный секс не обязательно скучный, просто дай волю воображению. Милый, лучше я расскажу тебе об этом сейчас, чем через два года давать тебе адрес врача. Я знаю, это тяжело, но нужно держаться.

Вторая часть неожиданно схватила меня за горло. Какая-то женщина рассказывала о своём подопечном. «Когда я впервые встретила Патрика, я была немного шокирована. Он был такой худой, но при этом невероятно сильный духом. Парень, который едва мог дышать, сыпал шутками. Смех помогает. Наша дружба прекрасна, но теперь, когда он снова тяжело болен...» Она сглотнула слезы и сделала глубокий вдох. «Это катастрофа. Если бы речь шла о пятистах школьниках, всё было бы совсем по-другому. Иногда задаёшься вопросом, есть ли кому-то до этого дело».
Одна монахиня рассказывала, что её пациент сел на кровати и сказал: «Ну вот и всё, сестра, кажется, я умираю». «Это была самая счастливая смерть, которую я когда-либо видела».

А ещё был мужчина, которому пришлось упаковать тело своей возлюбленной в два пластиковых пакета. «Достойная смерть? Чёрта с два!»

Я был потрясён тем, через что пришлось пройти этим людям. Реальные люди, у которых были любимые, семьи и друзья. Почему СМИ рассказывали не эти истории, а всё это дерьмо про секс, смерть и ужасы? Задумался, что я могу сделать. Может, собрать группу актёров и поставить спектакль. Я слушал This Mortal Coil, и когда заиграла «Песнь сирены», я увидел сцену, где мать держит на руках умирающего сына. «Плыви ко мне, плыви ко мне. Позволь обнять тебя».

В следующий понедельник вечером в театре «Гриффин» в Дарлингхёрсте я подошёл к знакомым актёрам-геям и рассказал им о своей идее. По понедельникам в театре проходили собрания, на которых актёры пили пиво, делились сплетнями и пытались поговорить с режиссёрами. Меня встретили с энтузиазмом, особенно один парень, которого я назову Пол Первый, — он уже потерял друзей. Мы хотели вернуть себе право на тему, которую присвоили себе СМИ.

На следующей неделе мы представили нашу идею и организовали собрание в театре. Как и следовало ожидать, каждый нуждающийся в роли актёр увидел в этом возможность попасть в спектакль. Я сказал им, что рад такому интересу, но мы не сможем задействовать всех. Проект в целом важнее, чем отдельные его участники. Пол рассказал о семинаре, который мы запланировали провести. У одного из ребят был доступ в зал, и мы решили встретиться там через пару дней.

Зал находился в школе East-Sydney-High, куда отправляли трудных подростков. Многие из них были секс-работниками и наркоманами. В зале паркетные полы и большие окна, выходившие на Уильям-стрит. Мы разбились на группы и написали на больших листах бумаги всё, что слышали о СПИДе. Пока мы работали, склонившись над бумагой, стояла тишина. Это было похоже на таинство. Затем я предложил каждой группе импровизировать на основе предложенных идей.

В разгар работы в комнату вошёл красивый мужчина — ангел эпохи Возрождения, крепкого телосложения, с рыжими вьющимися волосами. Я узнал, что Пол Второй работает врачом в СПИД-клинике на Альбион-стрит, но хочет стать актёром. Он услышал о проекте от своего возлюбленного и захотел принять в нем участие.

Он сидел рядом со мной и наблюдал за импровизациями: СПИД в образе осьминога, чумы, водоворота. Полу Второму было неуютно. 

— Это всё ненастоящее. Я могу попросить кое-кого поговорить с тобой. Есть несколько потрясающих историй.

Я был ошеломлён. Совершенно незнакомый человек пришёл и всё изменил. Я знал, что он прав, но чувствовал себя собственником проекта.

— Я должен рассказать об этом группе.

За чашкой капучино мы решили, что будем использовать только реальные истории. Два Пола организуют нам несколько интервью. Мы вышли из кафе в приподнятом настроении, чувствуя, что у нас родилась хорошая идея и что мы, возможно, сможем что-то изменить.

Примерно в то же время я увидел в новостях выступление южноафриканского генерала о пограничном конфликте в Намибии. Он назвал мирных жителей «мягкими мишенями». Меня возмутила его неспособность понять, что эти «мишени» — люди. Мне пришло в голову, что мы можем использовать это выражение в качестве названия. Я предложил его группе. Кто-то сказал, что оно звучит как «задница». Я огрызнулся:

— А ты бы предпочёл «Затрахай меня до смерти»?

— Ты уволен, Конигрейв, — сказал кто-то. 

Только я могу говорить то, чего говорить не следует.

Мы некоторое время пообсуждали название и решили, что оно хорошо отражает менталитет гей-сообщества, в котором мы объединяемся, как на войне. Группа решила оставить его в качестве рабочего названия.

В ту ночь я думал о СПИДе и о молодых людях, умирающих в муках. Мои отношения с Джоном не вечны. Либо мы расстанемся, либо кто-то из нас умрёт. От этой мысли не становилось легче.

Сосед Пола по квартире Ричард заболел. Пол подумал, что неплохо взять у него интервью, но не хотел делать это сам. Я вызвался помочь.

Когда я пришёл к ним с диктофоном, Пол впустил меня. Внезапно я почувствовал тревогу. Можно ли здесь дышать? Пол жил с ним, делил с ним чашки и сиденье для унитаза, и с ним всё было в порядке. Мой страх усилился, когда меня провели в комнату Ричарда. Он был полусонным. Ничто не указывало на то, что у него СПИД, кроме большой банки с жидким морфином у кровати.

Пол представил нас и оставил наедине. Ричард протянул мне руку. Я пожал её, но мне хотелось вытереть руку о джинсы. Я сел на край матраса. Простыни были влажными. Должно быть, его бросало в пот. Когда я задавал ему вопросы, он вдруг начинал кашлять так, что его сгибало пополам. Я затаивал дыхание.

Пока мы разговаривали, я успокоился. 

— Для чего нужен морфин?

— От головной боли, которую ничего не берёт. А ещё помогает от кашля.

— Весёлые, наверное, у тебя вечеринки.

— Да л-ладно. Это не наркотик для вечеринки, он отвратительный. У него мерзкий вкус, и он отрывает тебя от реальности.

Ричард описал свой повторяющийся сон. 

— Моя лодка сломалась на Амазонке, но все остальные благополучно добрались до места в другой лодке. Мне приходится идти через джунгли, где полно змей, пауков и зыбучих песков. Когда я проваливаюсь в песок, кто-то вытаскивает меня, но я снова тону. С вертолёта сбрасывают припасы, но он не может приземлиться. Я зол и одинок. Но я многому учусь. Я вижу, как у леопарда рождается детёныш. Каждый видел леопарда на картинке в книге, но вживую — совсем другое дело.

Я задал вопрос, который мы решили задавать всем, у кого брали интервью. 

— Есть ли у тебя послание о жизни со СПИДом, которое ты хочешь  донести до всего мира?

— Что это тяжело, чертовски тяжело. 

 Он выглядел очень ранимым. Я мягко погладил его по колену.

Я ушёл, гадая, увижу ли его когда-нибудь снова. Пару недель спустя, когда мы с Полом пили кофе, в комнату вошёл Ричард в сари и с зажжённой свечой в руках. Он не обратил на нас внимания. 

— В последнее время он немного странный. Наверное, у него деменция.

Франко спросил меня, как прошло общение с Ричардом. Я признался, что боялся заразиться.

— Боишься заразиться СПИДом?

— Ну, может, немного, но и чем-нибудь другим тоже. Он сильно кашлял. Мне стыдно, что я его осуждал.

— Почему бы тебе не пройти обследование перед следующим интервью? Ты делаешь предположения о своём состоянии, которые могут оказаться неверными.

Я сидел и думал о том, что сказал Франко. Представьте, каково было бы узнать, что у меня ВИЧ. Мы с Франко занимались анальным сексом всего полгода назад, и у него отрицательный результат. И у Пола, с которым я учился в Национальном институте драматического искусства, тоже отрицательный. Но был ещё тот парень в сауне…

Когда Джон вернулся домой, я рассказал ему о Ричарде и о том, что сказал Франко. Он тоже подумывал о том, чтобы пройти обследование для собственного спокойствия. 

— Пару лет назад я встречался с парнем по имени Даррин. Он наградил меня бородавками и бог знает чем ещё.

Мы с Джоном сидели в фойе клиники на Альбион-стрит и с интересом наблюдали за проходящими мимо людьми: пара в кардиганах, две молодые девушки, истерически смеющиеся над чем-то в журнале Vogue, усатый мужчина в кожаном жилете. Думаю, он в группе риска. Каждый раз, когда открывалась входная дверь, я молился, чтобы не увидеть никого из знакомых.

— Джон 2118, — позвал невысокий бородатый врач-гном.

Джон вскочил и пошёл за ним. Когда я остался один, мне стало ещё страшнее.

Кто-то вышел с улыбкой на лице. 

— Я в порядке, — объявил он. 

Через две недели я буду в таком же состоянии. Наконец вышел Джон. Ему задавали вопросы, расспрашивали о безопасном сексе, осмотрели и взяли анализ крови. Назвали мою фамилию. Я не вскочил с места, как Джон.

В кабинете витал миндальный запах дезинфицирующего средства. Я попросил сделать мне тест на СПИД. Врач, представившийся как Ральф, спросил, не отношусь ли я к группе риска, и я ответил, что я гей.

Начались вопросы. Как вы определяете свою сексуальную ориентацию: гомосексуал, бисексуал, транссексуал? Со сколькими мужчинами вы переспали за последние полгода? И со сколькими женщинами? Платили ли вы за секс за последние полгода? Состоите  ли вы в отношениях? Можно ли сказать, что они моногамные? Интересно, что бы на это ответил Джон? Наверное, не то же самое, что и я. Занимаетесь ли вы анальным сексом? Вы активный партнёр или пассивный? Если и то, и другое, то в каком соотношении? Потом он заглянул мне в рот, в глаза, пощупал лимфоузлы на шее, в подмышках (которые я ненавидел) и в паху.

— Что вы почувствуете, если через две недели я сообщу, что вы ВИЧ-положительны?

— Я участвую в театральном проекте о СПИДе, так что знаю, что это не смертный приговор.

— Похоже, вы ВИЧ-положительны. У вас повышена температура по всему телу. Сейчас я возьму кровь на анализ.

Я думал, что буду в шоке, но, как ни странно, чувствовал себя в норме. Я сказал Джону. 

— Наверное, это грипп, — решил он. — У меня ничего такого нет.

После этого я уже не особо задумывался о том, что у меня может быть положительный статус. Я знал, что это не так. Когда мы с Джоном шли на обед на Оксфорд-стрит, я гордо вышагивал в толпе  геев. Посмотрите на меня. Я — гей из высшего общества.

Меня утвердили на роль в австралийской гастрольной постановке «Мемуары Брайтон-Бич» — комедии Нила Саймона о его юности. Я играл Стэнли, 16-летнего брата главного героя, и был счастлив. Неловко было просить отгул, чтобы узнать результаты анализов. Я сказал заведующей труппой, что у меня назначена встреча со специалистом, которую я ждал несколько месяцев. Она уточнила у режиссёра, и он отпустил меня.

Снова сидя в фойе клиники, я взглянул на парня с пивным животом, в кедах и футболке, который выглядел так, будто только что вернулся со стройки. Интересно, что он здесь делает?

Джона вызвал высокий светловолосый мужчина. Я сидел и читал журнал Campaign, но не мог сосредоточиться. Появился Пол Второй, и мы помахали друг другу. Должно быть, он часто встречает здесь знакомых. Он вызвал другого пациента, и они ушли.

Наконец Джон вышел с лёгкой улыбкой на лице. 

— Отрицательный, — тихо сказал он и ухмыльнулся как чокнутый. 

Значит, со мной всё в порядке. Я вздохнул с облегчением, обнял его и прижал к себе. Тут меня вызвал Ральф.

Я сел рядом с его столом. 

— К сожалению, вынужден сообщить, что вы позитивны.

Такое чувство, будто меня ударили ножом в спину. 

— Чёрт, вы шутите! 

Ральф поднёс к моему лицу мою же карточку: 2117, положительный статус.

— Не то чтобы я тебе не верил, но у моего парня отрицательный.

Ральф извинился и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся с картой  Джона и человеком, который сообщил Джону результаты. 

— Не могли бы вы подождать в коридоре? — обратился ко мне Ральф.

Джон подошёл и сел рядом со мной. Я сказал ему, что у меня  положительный статус. Он нахмурился. Мы услышали, как Ральф распекает второго мужчину. Звучит не очень хорошо. Нас обоих позвали обратно.

Ральф глубоко вздохнул. 

— Прости, Джон, тебе дали неверный результат. На самом деле ты  положительный.

Нет! Только не мой Джон. Дыхание Джона участилось.

— Я должен объяснить. Если результат отрицательный, вас отправляют к консультанту, а если положительный — к врачу. Секретарь положила ваше дело не в ту папку, и консультант выдал вам результат, не проверив его.

Он взял у каждого из нас ещё немного крови, чтобы подсчитать количество клеток. 

— Мне очень жаль, что так вышло. Я хочу увидеться с вами обоими через несколько дней.

Мы с Джоном пошли домой, рассказали обо всем Франко и поднялись наверх, чтобы лечь спать. Некоторые люди принимают наркотики, чтобы отгородиться от мира. Я использую сон.

Чуть позже появился Франко с подносом. 

— Я подумал, что вам не помешает чашка чая и несколько кусочков шоколада.

— Ты такой милый.

— Это несложно. Мне ужасно жаль вас, ребята. Если я могу что-то сделать, только скажите. Поспите немного. 

Он поцеловал нас обоих и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Время от времени я просыпался в надежде, что это просто дурной сон, но потом мучительное чувство возвращалось. Это правда. Как будто по мне ползали муравьи, и я пытался их стряхнуть, но они возвращались снова и снова.

На следующий день на репетиции заведующая труппой спросила, как прошла встреча со специалистом.

— Мне осталось жить всего полгода.

Она усмехнулась и вернулась за свой стол. На самом деле мне хотелось сказать: «Обними меня».

Новые результаты мы с Джоном получали отдельно. Я съездил на такси во время обеденного перерыва.

— У вас очень высокий уровень Т8-лимфоцитов, клеток-супрессоров, что, по нашему мнению, указывает на то, что вы заразились совсем недавно. Все остальные показатели в норме. Количество Т4-лимфоцитов — 650. Норма — от 500 до 1100. Т4-лимфоциты — это клетки, которые уничтожает вирус, и именно за ними мы следим. Вы подвержены токсоплазмозу, который переносят кошки, и у вас может развиться заболевание, если ваша иммунная система ослабнет.

— Как это  проявляется?

— Иногда в головном мозге образуются кисты, которые давят на его доли.

— Впечатляюще.

— Хорошая новость в том, что у вас нет цитомегаловируса, который может привести к слепоте. Вам очень повезло. Большинство геев заражаются им. Я хочу, чтобы вы максимально берегли себя. Хорошо питайтесь, не употребляйте слишком много наркотиков, занимайтесь спортом и высыпайтесь. Вам повезло. Вы в хорошей форме.

Мы с Джоном решили не распространяться о том, что выяснили. Я знал, что актёры — большие сплетники, а индустрия не славится терпимостью к актёрам-геям, не говоря уже о тех, кто болен. Однако мы по глупости рассказали многим, что проходим тестирование, и это вызвало большой интерес.

Пол из Национального института драматического искусства зашёл к нам на кухню и увидел на холодильнике брошюру о ВИЧ. 

— Как прошёл твой тест? Готов поспорить, отрицательный. 

Я покачал головой.

— Точно? Ты и Джон?

Я кивнул.

— Невероятно. Думал, вы тут будете последними. И как у вас дела?

— Джон не хочет говорить об этом, но, думаю, он чувствует себя виноватым. И я пока не понимаю, в чём дело.

Пол хотел меня подбодрить. 

— Доверяю тебе право быть первым.

— Таково быть законодателем в мире моды, дорогой.

В тот же день зазвонил телефон. 

— Это Вероника. Почему ты мне не позвонил? Я чуть с ума не сошла от беспокойства. 

Я не мог сказать ей по телефону.

— Я в порядке. Мы оба в порядке. 

Это не ложь, сейчас у нас всё хорошо.

Вероника начала плакать. 

— Не знаю, что бы я делала, если бы ты сказал, что у тебя положительный статус. Я этого не вынесу. Прости. 

Как я смогу сказать ей это в лицо?

— Не извиняйся. Приятно, что тебе не всё равно. 

Я положил трубку в состоянии шока, желая, чтобы Джон поскорее вернулся домой и я рассказал ему о том, что только что произошло.

Той ночью мы сидели на кровати. 

— Думаешь, это я тебя заразил? — задумчиво спросил Джон. 

Я был ошеломлён и не понимал, откуда у него взялась эта мысль. 

— Судя по состоянию клеток, мои заражены дольше, а у тебя высокий уровень Т8…

— Это не важно.

— Жаль, что я тебя заразил.

— Мы не знаем, так ли это на самом деле. И никогда этого не узнаем. Не вини себя. Мы и не подозревали, что такое возможно. Даже названия у этого нет. Мы оба заражены. Это всё, что известно. Ну же, не переживай.

Я уложил его на кровать, снял с него футболку, поцеловал и стянул с него спортивные штаны, так что он остался в одних трусах. Потом я вскочил с кровати. Я заготовил сюрприз. 

— Презервативы и лубрикант!

— Я не хочу заниматься анальным сексом. Из-за этого мы и оказались в такой ситуации. 

Джон стиснул зубы.

Я был ошеломлён. Для меня анальный секс более эмоционален, чем другие формы. Но спорить с Джоном не хотелось, и мне больше не хотелось секса.

— Найдите удобное для себя положение — лёжа или сидя.

Я был на занятии по медитации в клинике. Вела его Петреа, милая женщина с розовыми щёчками и успокаивающим голосом. Говорят, она болела лейкемией и вылечилась, медитируя по восемнадцать часов в день в пещере во Франции.

Я немного нервничал перед встречей с другими ВИЧ-положительными людьми. У одного парня всё лицо было покрыто фиолетовыми пятнами — саркома Капоши, а другой был таким худым, что казалось, он переломится пополам, если чихнуть в его сторону. Я изо всех сил старался не пялиться, но мне было очень любопытно.

— Посвятите это время тому, чтобы побыть наедине с собой и позаботиться о себе, создать в своём теле условия для исцеления. Представьте себе лифт с пятью этажами. С каждым этажом, на который вы спускаетесь, вы чувствуете себя всё более расслабленным. 

Кто-то храпит?

— Начинайте спуск. Пять… Отгоните все посторонние звуки, кроме звука моего голоса. 

В таком шуме? Вы наверное шутите.

— Четыре … позволяем всему напряжению в теле стечь на пол. Три … отпускаем все мысли о прошлом и будущем. Два … дышим спокойно в своём собственном ритме. Один … отпускаем всё напряжение и расслабляемся всё больше и больше, пока не расслабимся полностью.

— Выйдя из лифта, вы оказываетесь на прекрасном золотистом песчаном пляже, который тянется в обе стороны и плавно изгибается там, где песок встречается с морем. Вода переливается на солнце. Посмотрев направо, вы видите воздушный шар, привязанный к земле. Его купол переливается всеми цветами радуги. Положите в корзину все чувства, которые вызывают у вас дискомфорт или напряжение в жизни: страх, гнев, чувство вины, обиду.

Боже мой! Ещё один храпун. Я бы хотел положить их обоих в корзину.

— Ослабь верёвку, которой корзина привязана к земле. Смотри, как она отрывается от земли. 

Здесь как в зоопарке. 

— По мере того как она отдаляется от тебя, почувствуй лёгкость, освобождение, осознай, что тебе больше не нужны эти мысли и эмоции. Смотри, как они уплывают от тебя, пока земля не превратится в точку вдалеке и не исчезнет из виду.

Мы наполнили наши тела искрами солнечной энергии. 

— Когда искра попадает в здоровую клетку, она взрывается, наполняя клетку новой жизненной силой. А когда искра попадает в больную клетку...

Я задремал. Я слышал её голос, но уже не понимал, о чём она говорит. Когда учительница закончила урок, я вздрогнул и понял, что тоже заснул. Мне захотелось притвориться, что я не спал. Это  всё равно что закурить в школе.

После медитации мы провели сеанс поддержки, во время которого каждый мог высказаться. Худой парень пожаловался, что  его изматывает диарея. Он чувствовал себя инвалидом, потому что теперь носил подгузники на случай, если что-то случится. Кто-то ждал результатов биопсии. 

— Врачи думают, что это может быть лимфома. 

Его голос дрожал. Петреа позволила ему выплакаться. Мне было тяжело, хотелось обнять его и утешить. Мне было жаль тех, кому в группе хуже всех, но в то же время я думал: «Со мной такого никогда не случится».

Я шёл на вокзал с парнем, который рассказал мне, что начал соблюдать диету против кандидоза. Натуропат с Северного побережья добился определённых результатов в лечении людей со СПИДом. Нужно исключить из рациона все грибки и дрожжи. Этот парень придерживался диеты три недели и сказал, что чувствует себя намного лучше.

В течение следующих двух недель мы с Джоном решили взяться за дело. Мы разгребли шкафы и заполнили их миндальным маслом, бездрожжевым хлебом и ацидофильным йогуртом. Мы купили книгу с рецептами, и наша жизнь стала проще. Я бы душу продал за вафли «Полливаффл».

Моего врача Ральфа это не впечатлило. 

— Не думаю, что это поможет. Возможно, грибок кандида уменьшится, но это никак не повлияет на вашу иммунную систему. К тому же на такой диете обычно теряют вес, а это плохо. Если вы сможете сохранить вес, я буду рад. 

Чёртовы врачи! Они не признают никаких альтернатив.

Репетиции «Мягких мишеней» проходили в позитивной атмосфере, актёры были полны энтузиазма. Сцены сменяли друг друга. Вот отец разговаривает со своими маленькими сыновьями. Вот история женщины, приехавшей из Кутамудры, потому что её сын заболел. Она почти не общалась с ним с тех пор, как он переехал в Сидней. Она не знала, что он гей и что у него СПИД. Ей пришлось смириться с тем, что он умирает и что ей придётся иметь дело с его  любовником.

Мы начали экспериментировать с порядком сцен, добиваясь максимального эффекта от их сопоставления. Затем мы отыграли свои сцены, и во время обсуждения актёры живо реагировали на мои замечания.

Следующим шагом была презентация для труппы театра «Гриффин». Актёры собрались в театре, некоторые нервничали, но все были в предвкушении. Я провёл с ними специальную разминку, чтобы направить их энергию в нужное русло. 

— Давайте потанцуем. Все в круг? По очереди делаем шаг в такт музыке, а остальные повторяют.

Я поставил «Blister In The Sun» группы Violent Femmes. Сначала ребята отнеслись к песне настороженно, но потом стали получать удовольствие, смеялись и краснели. Это нас сблизило. За этим последовало одно из тех чудесных выступлений, когда публика бывает предельно внимательна. Словно некий ритуал, нарушаемый смехом и всхлипами.

В конце читки Пенни Кук, председатель совета директоров, вскочила на ноги, а за ней и остальные. Когда мы праздновали в фойе, Пенни всё повторяла: «Мы должны повторить это в следующем году».

Чувство, которое испытываешь, когда твою работу принимают, — лучший наркотик из всех, что я знаю. Я чувствовал себя воодушевлённым, любимым, цельным.

Питер Кингстон, художественный руководитель труппы, в день спектакля был в отъезде. Мы встретились в кафе «Тропикана» в окружении чёрных кожаных курток. Пока мы разговаривали, Питер крутил в руках пепельницу. 

— Я прочитал пьесу и считаю, что она действительно хороша, но над ней определённо нужно поработать.

Я предложил подать заявку на финансирование разработки. Он сказал, что мы пропустили сроки подачи заявок в основные фонды, и добавил, что этот проект настолько важен, что нужно приступить к его реализации как можно скорее.

— Мы можем попытаться получить деньги от организации по борьбе со СПИДом.

— Стоит попробовать. — Питер глубоко вздохнул. — Ну что, хочешь быть режиссёром?

— Хочу.

— Не уверен, что у тебя достаточно опыта. Посмотрим, как всё сложится.

Фонд Бобби Голдсмита, занимающийся благотворительностью в сфере борьбы со СПИДом, спонсировал мастер-класс с условием, что получит часть будущих гонораров. Тем временем шли споры о том, когда нужно закончить репетиции. В начале нового года пройдёт  фестиваль Марди Гра, и труппа хотела принять в нём участие. Внезапно я понял, что не смогу руководить процессом, так как буду в турне со спектаклем «Мемуары Брайтон-Бич». Я хотел бы, чтобы труппа отложила проект до моего возвращения.

Труппа единогласно проголосовала за то, чтобы выпустить его во время Марди Гра. Я чувствовал, будто кто-то вырвал моего ребёнка у меня из рук. Меня задело, что никто не оценил мой вклад в создание спектакля.

Мастер-класс проходил в общественном центре имени Хуаниты Нильсен в Вуллумулу, в залитом солнцем здании, где было много местных детей. Мы с Полом Уаном поругались. Его персонаж произносил монолог. Я считал, что ему нужно инсценировать историю.

— Тим, это работает, — сказала одна из женщин. — Мы видим обаяние и чувство юмора этого парня. 

Я сказал, что у меня другое представление об этом произведении.

— Мы двинулись дальше, — разозлился Пол. — Не только ты хочешь сделать спектакль о СПИДе.

Кровь у меня вскипела. К голове ребёнка, которого вырвали у меня из рук, приставили ботинок. Я хотел уйти оттуда. В перерыве я попросил разрешения поговорить с Питером. Мы пошли прогуляться по Вуллумулу.

— Я хочу выйти из проекта. Мне тяжело совмещать ночное шоу и дневную мастерскую, и, наверное, я должен сказать тебе ещё кое-что... — Я сделал вдох. — Мы с Джоном недавно узнали, что у нас положительный статус. 

Я хотел, чтобы Питер знал, что я не просто трушу. 

— Стресс не идёт на пользу моему здоровью. Но я бы предпочёл, чтобы остальные не знали. Если тебе нужно с кем-то поговорить, Джеймс Бин знает. 

Я ушёл как солдат, который  выходит из взорванного здания.

В тот же вечер Джеймс позвонил мне и сказал, что Питер расстроен. Джеймс сказал ему: «Потому мы и ставим эту пьесу».

— Ты здорово играл, — сказала Вероника. 

«Мемуары Брайтон-Бич» уезжали в Перт, и мы сидели за прощальным капучино. 

— Сцена, где ты говоришь матери, что проиграл всю зарплату, — лучшая из твоих работ.

— Я всегда считал, что лучше всего у меня получается играть Медведя Айси в торговых центрах.

— Не может быть! В костюме медведя?

— Дети хватали меня за яйца, чтобы понять, мальчик я или девочка. Мисс Айси носила обтягивающую красную футболку, и дети хватали её за грудь.

Вероника громко рассмеялась.

— Преимущество большой головы из стекловолокна заключалось в том, что я мог опустить её на их головы и хорошенько их припечатать.

— Ты все ещё хочешь детей?

Мы с Вероникой говорили о том, что можем завести детей вместе, жить в двух смежных домах: она со своей девушкой в одном, а мы с Джоном в другом. Мы обсуждали, как с помощью спринцовки помочь ей забеременеть. 

— Ты больше не говоришь об этом. 

Думаю, сейчас самое время.

— Не знаю, как сказать. Наверное, просто скажу как есть. 

 Она пристально посмотрела на меня. 

— Мы с Джоном ВИЧ-положительны.

— Ты же сказал, что с тобой всё в порядке!

— Да, так и было. Я не хотел говорить тебе об этом по телефону. Я хотел быть рядом в этот момент. Прости.

Она задавала всевозможные вопросы, пока не начала тихо плакать. Потом обхватила голову руками и дала волю слезам. Я погладил её по спине. 

— Это так несправедливо. Вы одни из самых красивых людей, которых я знаю.

Вдали от дома

Перт — молодой город, полный загорелых, обветренных солнцем подростков и зданий, которым не больше десяти лет. Во время тура я чувствовал себя на вершине мира. Я работал, у меня были деньги и много времени, чтобы наслаждаться солнечной погодой.

После премьеры в баре на втором этаже «Театра Его Величества» подавали напитки. За тарелкой с сэндвичами я поймал на себе взгляд мальчика, который лукаво улыбался мне из-под чёлки. Ему понравилась пьеса, и он похвалил мою игру. Он представился как Нордин. 

— Сокращённая версия от Нор-эль-дин. Моя мама какое-то время жила в Марокко. 

Он не сводил с меня глаз, и мне показалось, что он флиртует.

Через несколько дней я пошёл танцевать в гей-бар Connections с другим парнем, которого встретил в спортзале, но он исчез со своим возлюбленным. Пока я допивал пиво, кто-то дунул мне в ухо. Я обернулся и увидел Нордина. Я рассказал ему, что только что произошло. 

Он ответил: «Тем лучше для меня».

Я был удивлён. Не мог поверить, что мне оказывают такое внимание красивые парни. Мы взяли такси и поехали ко мне. Нордин положил руку мне на ногу. Меня немного смущала его настойчивость. Чего он хочет?

Я вышел с ним на балкон, где висели москитные сетки. Я нервничал. Хорош ли я в постели? Привлекательно ли моё тело? Стоит ли рассказать ему о своём статусе? Мы начали с того, что «познакомились поближе». Он родился во Франции, в пять лет переехал в Австралию и изучал физику в университете. Я извинился и пошёл в туалет. Посмотрел на себя в зеркало и попытался  придумать, как рассказать ему о своём статусе. Когда я вернулся, его не было на балконе. Он лежал на кровати и позвал меня к себе.

Моё сердце бешено колотилось. 

— Я чувствую, что должна тебе кое-что сказать. Я ВИЧ-положительный.

— Это не значит, что мы не можем заняться сексом. Иди сюда. 

Я лёг рядом с ним, и он нежно поцеловал меня. 

— Ты такой милый.

— И ты тоже.

Он прильнул губами к мочке моего уха, слегка прикусил её, и  по моей коже побежали мурашки. Мы разделись и обнажёнными прижимались друг к другу и играли с нашими твёрдыми членами. Его тело было загорелым и безволосым. Мы ласкали друг друга, тёрлись друг о друга, он сел мне на спину и массировал плечи. Потом мы подрочили друг другу, и когда я кончал, он потеребил мой сосок, усиливая оргазм. Нордин схватил салфетки и быстро вытер сперму. Он что, боится? Я сделал ему минет, а он мне нет. Но всё равно было круто.

Следующие пару недель были похожи на курортный роман. Мы ходили в бары вдвоём, держались за руки, танцевали и обнимались. Он всё время говорил мне, какой я красивый и какой хороший актёр. Было приятно это слышать.

В ночь перед моим отъездом из Перта он приехал в аэропорт. Мы говорили, как нам хорошо вместе и как сильно мы будем скучать друг по другу. Он даже собирался приехать в Сидней в конце года. Прощаться было тяжело. Я не хотел его отпускать, и когда сел в самолет, мне было грустно, очень грустно.

Следующим пунктом нашего турне был мой родной город Мельбурн. Самолёт прибыл в шесть тридцать утра. У выхода стоял Джон, с заспанными глазами, подавляя зевоту. Его лицо озарилось. 

— Тимбер! — позвал он. 

Новое прозвище? 

— Привет, дорогой!

Он погладил мои руки. 

— Неггси пригласил нас на завтрак, но ещё слишком рано. Мы можем выпить здесь кофе.

Неггси — моя подруга по студенческому театру.

Мы сидели за столом. 

— Ты с кем-нибудь познакомился? 

Я ухмыльнулся и поднял брови. Джон растерялся. 

— Даже не думал. Что ты такое говоришь?

Я хотел поделиться своей радостью, сказать: «Джон, он такой красавчик, этот француз с потрясающей улыбкой, и у нас был потрясающий секс. С ним мне было хорошо». Но я этого не сделал. 

— Прости, я думал, мы договорились, что, когда мы не вместе, мы можем спать с другими.

Он ахнул. По его лицу покатились слезы. 

— Я думал, что со всем этим СПИДом всё закончится.

Он уставился в окно, словно не мог смотреть на меня. После этого он почти ничего не сказал. Так было, когда папа злился на меня в детстве — я не мог понять, почему он не отвечает на мои вопросы, и мне было плохо. Так я чувствовал себя и сейчас.

Когда мы были у Неггси, Джон сидел рядом со мной на диване, положив руку мне на ногу. Он явно не слишком расстроен. Надеюсь, он меня простил. Неггси ушла на работу, сказав, чтобы мы чувствовали себя как дома. Я чувствовал себя разбитым и хотел прилечь.

— Я с тобой.

Мы разделись и забрались под простыню. Джон перекатился на меня и начал страстно целовать, возвращая себе то, что принадлежало ему. Секс был отстраненным и механическим. Я начал теребить его сосок. 

— Ай! Что ты делаешь?

— Тебе не нравится?

— Где ты этому научился? У своего друга в Перте? 

Он покачал головой и лёг на бок, отвернувшись от меня. Наверное, я это заслужил.

Через пару недель мне стало не хватать внимания, которое оказывал мне Нордин. Я получил от него письмо, которое начиналось со слов «Привет, храбрец» и в котором он писал, как скучает по мне. Мы с Джоном ужинали в итальянском кафе в Карлтоне. Я спросил его, любит ли он меня. 

— Ты же знаешь, что да.

— Почему ты мне никогда не говоришь этого?

— Слова ничего не стоят. Разве ты не видишь, что я люблю тебя?

— Было бы неплохо время от времени это слышать. 

Я замялся. 

— Не знаю, хочу ли я быть с тобой, если ты не можешь мне сказать.

— Ох, Тим, ты  чудак. Я тебя люблю.

Не совсем то, чего я хотел, но и не то, из-за чего стоило поднимать шум. Я сдался.

В этом году семья Джона раньше вернулась с рождественских каникул, которые они проводили в своём доме на полуострове Морнингтон. Погода выдалась не очень. Поэтому мы с Джоном отправились в белый дощатый коттедж, стоявший на песке в окружении эвкалиптов и осоки.

Я уже некоторое время просил показать мне фотографии маленького Джона, и вот он достал семейный проектор и коробки со слайдами. Он принёс большую плитку шоколада и бутылку «Фанты». Задёрнул шторы.

Первые несколько коробок были с острова Рождества. Мы увидели радиолокационную станцию ВМС, где работал отец Джона, и барбекю для всех приезжих. Мать Джона, Лоис, выглядела очень стильно с причёской «улей», в майке с цветочным принтом и шортах.

А вот Джон в детстве. Стоит в кепке для гольфа и рубашке с короткими рукавами, застёгнутой до самого горла, и собирается ударить по мячу детской клюшкой для гольфа. С братьями и их рождественскими подарками, гордо демонстрирует свою лодку. Играет в футбол на заднем дворе. А вот самый милый снимок: он в красном джемпере и чёрных шортах держит медаль со своего первого причастия.

Я люблю этого человека и думаю, что любил бы его и в детстве. Я чувствовал себя обманутым из-за того, что не видел, как он взрослеет. Единственное, что я мог сделать, — это скопировать  слайды.

В день премьеры я стоял за кулисами Театра комедии и ждал выхода во втором акте, чтобы сказать матери, что проиграл все свои деньги. Мама и папа были в зале. Я немного нервничал, ведь это моя первая большая роль, и я хотел, чтобы они гордились мной, чтобы увидели, какой я хороший актёр.

Я начал дышать так, будто сдерживаю слезы. Потом услышал сигнал, собрался с духом и выбежал на сцену. Сказал брату, что проиграл всю зарплату в покер, и заставил его поклясться, что он никому не расскажет. Потом я поднялся в нашу спальню. Мама постучала в дверь и вошла.

— Стэнли, можно мне пять долларов для тёти Бланш?

— У меня нет.

— Тебе сегодня не заплатили?

— Заплатили, но у меня нет денег. 

Но внезапно слезы полились по-настоящему. Стыд, который испытывал Стэнли, был и моим стыдом. Как я теперь скажу маме и папе, что у меня положительный статус, что у нас с Джоном положительный? Я их подвёл.

Сами по себе

Когда я вернулся в Сидней, «Мягкие мишени» всё ещё шли на сцене. Друзья хорошо отзывались об этой постановке, и их слова подтвердились, когда я его посмотрел. Питер Кингстон взял простую идею и получил хороший отклик.

Спектакль начинался с того, что два уборщика в скафандрах пылесосили декорации. Мы сразу поняли, что перед нами история о заражении и страхе.

Социальный работник рассказал о своём первом клиенте. 

—  От него почти ничего не осталось. Он то приходил в себя, то снова впадал в кому. Я увидел эту фотографию за вазой и понял, что знаю человека на кровати. Я не видел его год. 

На экране появилась фотография Рока Хадсона.

Парень из Кутамундры устроил своему бойфренду «ванну с губкой». Они не обменялись ни словом, но произошло много всего. Когда вошла мать, посмотрела на них, а потом молча вышла, я разрыдался. Другие тоже плакали, но зрителей было на удивление мало. Возможно, люди боялись того, что увидят.

Актёры были рады меня видеть. Они подходили обнять меня. Все эти улыбающиеся люди дали мне почувствовать, что я вернулся в свой круг. Мы с Джоном наконец-то переехали в собственную квартиру.

Я нашёл в Роуз-Бэй дом 1930-х годов с необычной планировкой: коридор был похож на собачью лапу, что поначалу сбивало с толку, но благодаря этому пространство казалось больше. Я попытался объяснить это по телефону. 

—  Я доверяю твоему мнению, — сказал Джон. 

Я подал заявку, во многом полагаясь на профессиональный статус Джона как мануального терапевта.

В субботу утром я привёл его посмотреть квартиру. Кажется, ему всё понравилось, особенно балкон и деревянное сиденье на унитазе. Мы пошли к агенту и подписали договор аренды.

Жить отдельно было чудесно. Мы с Джоном знали привычки друг друга, поэтому теперь у нас не возникало проблем, как подстроиться под режим других жильцов. «Мы ложимся спать, не мог бы ты выключить музыку?» Или политические разногласия. Франко смотрит новостной сюжет о здоровье мигрантов: «Это расизм!» Я: «Почему это расизм?» Франко: «Меня уже тошнит от того, что ты мне перечишь. Я не хочу, чтобы мне перечили в моём собственном доме». 

Мы чувствовали невероятную свободу, живя отдельно. Мы могли ходить по дому голышом или справлять нужду с открытой дверью в туалет. Мы могли есть всё, что хотели, и не задаваться вопросом: «Кто съел мой йогурт?» Мы могли носиться по дому, как двухлетние дети, и сюсюкать.

Обустраивая наш дом, Джон маниакально следил за тем, чтобы у нас было всё необходимое: искал лучшую открывашку для консервных банок или чеснокодавилку, бродил по Бонди-Джанкшен с каталогом в руках в поисках соковыжималки. А поскольку он зарабатывал больше меня (я продавал по телефону полотенца для Ассоциации собак-поводырей), он часто оплачивал покупки, и никогда не делал этого с неохотой.

В клинике на Альбион-стрит я поговорил со своим психотерапевтом Марком, похожим на большого плюшевого мишку, о романе в Перте. Нордин так меня расхваливал, говорил, как сильно я ему нравлюсь. 

— Я бы хотел, чтобы Джон сказал, что любит меня.

— Вы с ним это обсуждали? 

Я ответил, что да. 

— И что он говорит?

— «Слова ничего не стоят. Разве ты не видишь, что я тебя люблю?» Я сказал ему, что было бы приятно время от времени это слышать.

Марк улыбнулся. 

— Это классический пример разных систем коммуникации. Ты используешь много слов, связанных со слухом.  «Расскажи мне. Приятно это слышать». А Джон спрашивает: «Разве ты не видишь?» Он воспринимает информацию иначе. Несомненно, он показывает тебе свою любовь. Возможно, тебе просто нужно присмотреться и увидеть, что он делает.

По дороге домой я размышлял над тем, что сказал Марк, и постепенно в голове всплыли воспоминания о действиях Джона. О том, как он задевает мою руку, когда мы идём, как его мизинец переплетается с моим — наш тайный способ держаться за руки. Об улыбке, которая появляется на его лице, когда он меня видит. О его ласковых прозвищах для меня: «Конибер», «Милый», «Тимбер» и новое — «Тим салат», сокращение от «Тим салат Бим». И о моём любимом: как он играет с моими волосами, когда моя голова лежит у него на коленях и мы смотрим телевизор. Эти воспоминания согрели меня, и я понял, что мне достаточно присмотреться, чтобы убедиться: он действительно меня любит.

Приближался его день рождения, и я решил показать ему, что люблю. Я сделал открытку. На картоне странной формы было написано: «Прости, это ты — мальчик с самыми милыми ушками в округе?» Внутри выдвижное сердце с крыльями парило среди облаков. «Тогда это для тебя. С двадцать шестым днём рождения, я люблю тебя».

Когда я отдал её Джону, он, кажется, был тронут. 

— Какая красота, спасибо. Я поставлю её на стол.

Он положил её на угол стола. Так он показал мне, что любит меня.

Николас, актёр из спектакля «Мягкие мишени», рассказал, что работает волонтёром на горячей линии по борьбе со СПИДом и что это очень весело. Я хотел что-то сделать для борьбы с этим заболеванием, что-то действенное, а не просто упиваться жалостью к себе. Он рассказал мне, как подать заявку.

Меня обучал вежливый пожилой мужчина, заядлый курильщик по  имени Эдвард. 

— Мы не консультируем людей. Если им нужно поговорить с консультантом, мы перенаправляем их в регистратуру.

Затем он дал мне кучу материалов для чтения. Он несколько раз брал трубку, а я слушал, и в конце концов я сам принял первый звонок.

Мужчина хотел узнать симптомы СПИДа. 

— Есть ли у вас основания полагать, что вы могли заразиться вирусом? — спросил я. 

У него была девушка, которая «немного того». 

— Вы имеете в виду, что она проститутка? Вы пользовались презервативом?

Он не доверял презервативам. 

— Вы вступали с ней в половую связь? Если да, то есть вероятность, что вы заразились. 

Он попросил сделать тест. Я перенаправил его в регистратуру.

Эдвард подвёл итоги. 

— Очень хорошо. Ты упустил один момент. Тесты проводятся только через три месяца после заражения. Мне понравилось, как ты сказал, что он выставил себя напоказ. Ты представил его как эксгибициониста.

Мне нравилось там работать. Это было безопасное место, где можно открыто заявить о своей гомосексуальности и положительном ВИЧ-статусе, и случалось много смешного. В телефонных разговорах можно было услышать о таких сторонах жизни, о которых мало кто знал. Рекламные ролики «Мрачного жнеца», особенно с изображением маленькой девочки, которую сбивает машина, а её кукла взмывает в воздух, помогли многим избавиться от чувства вины за свою сексуальность.

— А какая разница, сколько спермы?

— Важнее то, что происходит с вирусом, попадает ли он в кровь через порезы или при незащищённом половом акте.

Звонила молодая женщина с греческим акцентом, явно расстроенная. 

— Мой доктор только что сказал, что у меня есть антитела к кори. Значит ли это, что у меня СПИД?

— Нет, это значит, что у вас корь или что вы переболели ею в прошлом и в вашем организме выработались антитела к вызывающему её вирусу.

 Я слышал, как друзья на заднем плане засыпали её вопросами.

— Каковы симптомы СПИДа?

— Мы не любим их называть. Большинство из них похожи на симптомы простуды. Мы не хотим, чтобы вы паниковали, если у вас просто грипп. Если вас что-то беспокоит, приходите и сдайте  анализы.

— О нет! Что, если я встречу кого-то из знакомых?

Мальчик-подросток:

— Мы с друзьями утроили драку, и я весь в крови.

— Есть ли у тебя основания полагать, что кровь была заражена?

— Там была проститутка, из этих, которые и мужчина, и женщина.

— У тебя есть открытые раны?

— Она расцарапала мне лицо.

— Значит, риск есть. Возможно, тебе стоит пройти обследование, но придётся подождать три месяца.

— Три месяца? Если я заразился, она покойница.

Я повесил трубку и прорычал: 

— Парень избил трансвестита и теперь боится заразиться ВИЧ. Надо было сказать ему, что он точно заразился.

Николас взял трубку и шикнул на меня. Эдвард подозвал меня к своему столу. 

— Тяжело, когда тебе звонят вот так, но нельзя говорить ничего подобного. Мы не судим людей.

Дома я пришёл в ярость из-за плохих новостей. Некоторое время назад Карл, мой друг режиссёр, влюбился в парня по имени Маркус, и это была любовь, какой я никогда раньше не видел. Они коллекционировали плюшевых мишек, и их коллекция разрослась до таких размеров, что плюшевыми мишками были увешаны все стены в их спальне. Когда они ходили в клубы, Маркус надевал кожаную сбрую и собачий ошейник с поводком, но на самом деле это он вёл Карла. Потом Маркус заболел менингитом, и я тогда ещё подумал, что у него СПИД. Его положили в мельбурнскую больницу Фэрфилд, где были отделения для больных СПИДом. Однажды вечером Карл позвонил мне и сказал, что его состояние ухудшается. «Он ослеп. Менингит разрушил эту часть его мозга. Бедный Бубу так напуган».

Теперь Джон встретил меня новостью о том, что Маркус умер. Эта мысль повисла в воздухе, как шар. Маркус мёртв. Его больше нет. Я с трудом это осознавал.

Я попытался дозвониться до Карла, но телефон был занят целый час. Наконец я смог с ним поговорить. 

— У тебя была возможность поплакать?

— Кажется, я всё ещё в шоке. 

Он помолчал. 

— Я должен был сказать тебе, что у Маркуса СПИД. Но он не хотел, чтобы кто-то знал. 

Как я скажу Карлу о нас с Джоном? Не сейчас. У него и так забот полон рот.

Через несколько недель он приехал к нам в гости. Я вернулся домой с работы и застал их с Джоном. Он обнял меня — так обнимают, когда прощаются с тем, с кем  не увидятся долго. 

— Джон рассказал мне, что вы положительные. Хотел бы я, чтобы всё было иначе. Вы помогли мне открыться. Я помню, как вы танцевали вместе на моём дне рождения, и вам было всё равно, что о вас подумают. Вы показали мне, что можно быть геем и не стыдиться этого.

Мы спустились к гавани. 

— Забавно, что мы оба молчали о том, что происходит, — сказал я.

— Хорошо, что вы так много делаете для того, чтобы оставаться в форме. Маркус этого не делал. Думаю, что мы не понимали, с чем имеем дело. Я считал, что нам нужен только позитивный настрой, и всё будет хорошо. Как же мы ошибались!

Мы подошли к скамейке с видом на гавань. За заливом гонка яхт напоминала стаю пеликанов. «Странные времена наступили, — размышлял я. — Кто бы мог подумать, когда мы были в «Молодых геях», что всё закончится так». Эта мысль не давала покоя. Я спросил об имуществе Маркуса.

— У него не было ничего, кроме одежды. Я отдал её Братству.

Своим лучшим старушечьим голосом я спросил: «Джойс, сколько мы возьмём за эту кожаную шлейку и ошейник?»

Мы усмехнулись. 

— Ты проверялся? — рискнул спросить я.

— Я не хочу знать. Надеюсь, что у меня положительный статус. 

Мы посидели ещё немного. Карл обнял меня за плечи. 

— Я люблю тебя, — сказал он.

Крейг был мануальным терапевтом, когда Джон учился в колледже. Они с Джоном подумывали о том, чтобы открыть собственную практику. Крейг нашёл объявление о продаже в информационном бюллетене ассоциации. Мануальный терапевт уходил на пенсию, и его больше волновали пациенты, чем деньги. Джон и Крейг познакомились с ним, он им понравился, и они договорились о покупке практики.

Крейг пришёл на ужин, чтобы обсудить детали сделки и будут ли они позиционировать себя как гей-ориентированную клинику, размещая рекламу в гей-прессе. Поговорили о том, что будут делать, если Джон заболеет. Крейг считал, что они справятся, когда это случится. 

— Гораздо важнее, что у тебя есть цель. Если дела пойдут плохо, твою долю может выкупить кто-то другой, возможно, я.

Крейг уехал на замену, оставив Джона искать помещение и обустраивать его. Он попросил нашего друга Джеймса Бина и меня  помочь ему переехать в новое здание. Я и в лучшие времена не люблю переезды. Этот был проще, чем переезд из дома, потому что вещей было не так много, но некоторые из них оказались невероятно тяжёлыми.

С первой партией вещей мы с Джеймсом чувствовали себя как дети в новом домике на дереве. Я нашёл табличку с надписью «Мануальный терапевт» и засунул её под рубашку так, чтобы виднелась надпись «актёр». У Джона была с собой камера, и он нас сфотографировал. Джеймс вошёл в роль, и мы сфотографировали, как я ему помогаю, а он корчится от боли.

Мы начали складывать вещи в багажник. Я заметил кресло в стиле шестидесятых, которое по форме напоминало насекомое, возможно, муравья.

— Зачем ты это выбрасываешь?

— В клинике оно будет выглядеть странно.

— Но это же фантастика. Он может стоить целое состояние. 

Я положил его на заднее сиденье машины и добавил бежевый ворсистый коврик с надписью: «Хиропрактика добавляет годы к жизни, а жизнь — к годам».

— Зачем тебе это?!

— По-моему, прикольно.

Джон вздохнул. Мы с трудом втащили по лестнице тяжёлый стальной стол. Наконец всё было на своих местах. Мы рухнули на пол и принялись за капучино и банановый кекс. 

— Кажется, мне нужен мануальный терапевт, — пошутил я. — Я что-то потянул в пояснице.

Неделю спустя, накануне официального открытия, Джон сказал:

— Крейг видел здесь кресло в виде муравья и спросил, можно ли его забрать.

— Я проделал всю эту работу ради вас, ребята, а вы жалеете для меня стул, который чуть не разваливается.

— Значит, ты рассчитывал на вознаграждение? Поэтому и помогал?

— Да пошёл ты! — гнев вскипел в моей груди, как лава. — Можешь забыть о цветах завтра.

Джон сорвался. Он начал кричать. 

— Почему ты так себя ведёшь? Ты всё усложняешь.

Он выбежал из комнаты. Раздался громкий стук. Я услышал, как Джон стонет от боли. Я подбежал к нему. 

— Я ударился рукой о стол.

Это была наша первая настоящая ссора, и она закончилась так же быстро, как и началась.

— Прости за то, что я наговорил. Конечно, цветы будут. 

Вот так сюрприз. Мы сохранили муравьиное кресло.