Каникулы Мадам Камелии

Глава 3. Костас

      Костас проснулся рано — раньше, чем в последние недели без работы. Солнце еще только кралось по подоконнику, а он уже лежал с открытыми глазами и смотрел в незнакомый потолок. Комната, которую ему выделили, была аккуратной и чистой: узкая кровать, комод, умывальник с фарфоровым кувшином, окно во двор. Для Костаса, ночевавшего по сараям, это роскошь.
      Он сел, потер лицо, потом вспомнил вчерашний день — носильщиков, пароход, электрическую люстру, ассигнацию, которую князь сунул ему с такой небрежностью, будто то была не недельная плата, а ломаный медяк, — и мотнул головой, прогоняя остатки сна. Пора приниматься за дело.
      В конце концов, он теперь человек при должности.
      Ощущалась, правда, должность эта как-то странно, но не противно, нет. Просто чуднó. Костас вообще не привык, чтобы ему платили за что-то, кроме работы руками. А тут — проводить, показать, объяснить. Это и не работа даже, а так, прогулка. Но деньги князь дал настоящие, и спал Костас в настоящей кровати, и завтрак, сказал вчера коридорный, подают в ресторане для постояльцев вполне всамделишний. Костас помнил — смутно, по рассказам и случайным наблюдениям за господами-отдыхающими, — что личные слуги носили хозяевам завтрак в номер.
      Костас не хотел выслуживаться. Но при том хотел делать свою работу хорошо. А работа у него теперь была — при князе. И князь этот, при всех его странностях, заплатил вперед, поселил в отеле и вообще вел себя так, будто Костас не просто нанятый работник, а кто-то, с кем можно разговаривать.
      Как он там его назвал?
      Милейший Костя?
      Чуднó.
      Он тщательно умылся над фарфоровой раковиной. Тер лицо, уши, и особенно старательно намыл шею — тер ее, пока кожа не покраснела точь-в-точь как в детстве. Оделся, проверил сапоги. Начистил их как следует. Новее они от этого не стали, но бежать вперед службы за новой обувкой — вроде как дурно.
      Костас спустился в ресторан, где официант в белом фартуке выслушал его просьбу с некоторым удивлением, но возражать не стал. Через четверть часа Костас уже поднимался по лестнице на второй этаж с подносом из темного дерева, накрытым белой льняной салфеткой с вышитым по краю якорем — эмблемой отеля. Костас заглянул под салфетку еще внизу: там, в маленьком серебряном кофейнике — черный кофе, густой и горький, такой, какой, по мнению Костаса, и следовало пить с утра. Рядом — крошечный молочник со сливками и сахарница с колотым сахаром, белым, как морская соль. На фарфоровой тарелке с зеленой каймой лежали два яйца, и Костас, который привык есть яйца чуть ли не по праздникам, удивился, что их подают в скорлупе — он думал, господа едят яйца как-то иначе, может, очищенными или там… взбитыми. Тут же — плетеная корзинка со свежими булками, еще теплыми, прикрытыми отдельной салфеткой, чтобы не остыли. Масло в розетке, янтарный мед в другой, и несколько ломтиков розовой ветчины, уложенные веером. И вазочка с абрикосовым вареньем. Не ясно, наестся ли этим князь, хотя у него вон талия какая, может, ему и есть ничего не надо. Так, поклевать — и хватит, да?
      На втором этаже помедлил перед дверью княжеского номера. Постучал — тихо, потом громче. Никто не ответил. Костас чувствовал себя глупо. Не нести же все обратно? А вдруг князь просто не услышал и останется голодным?
      — Что ж все у них, не как у людей, — тихо проворчал Костас и, стараясь не греметь подносом, дернул за ручку. Как назло не заперто. Теперь точно нужно идти.
      И снова ковер. Костас задержался на краю, оглядел подошвы — не дай Бог наследить, — и только потом шагнул в комнату. Поставил поднос на письменный стол, где теперь лежали бумаги и стоял тот самый черный ларец, поправил салфетку, чтобы лежала ровнее. И только тогда позволил себе оглядеться.
      В комнате было тихо — только море за окном вздыхало протяжно и мерно, как спящий великан. Портреты на стене висели плотно, ковер глотал звуки, мебель темного дерева поблескивала в полоске утреннего света, просачивающегося через зеленую ткань. Костас прислушался: из спальни, дверь в которую была чуть приоткрыта, не доносилось ни звука. Он шагнул ближе и сунул голову.
      Там посередине стояла кровать, огромная, с балдахином, или как оно там называлось… простыни сбиты, подушки раскиданы. Князь спал на животе, изогнувшись. Одна рука подсунута под щеку, другая безвольно свесилась с кровати, длинные пальцы почти касались ковра. Ночная сорочка из тончайшего, почти прозрачного батиста задралась на спине, открывая взгляду то, что Костас сперва принял за обман зрения.
      Талия. Узкая, как у осы. Казалось, ее можно обхватить ладонями, и те точно сомкнутся. Позвоночник проступал цепочкой бугорков под бледной кожей. Можно пересчитать. У кого Костас такое видел? У девиц, и то мельком. Не местных. Таких же заезжих, мелькающих украдкой в садах и парках в легких платьицах. С другой стороны, у женщин имелись бедра и грудь. Все выглядело полнокровнее и оттого живее, а князь ощущался как-то… жертвенно, что ли? Но еще поразительнее было другое: полное, отсутствие волос на теле. Ни единого завитка. Кожа сияла в утреннем полумраке гладкая, словно мрамор, который никогда не знал ни солнца, ни ветра.
      Костас сглотнул. Он видел много тел за свою жизнь — в общественных банях, в портовых ночлежках, в блудилищах, в конце концов. Но это… Это было что-то иное. Не мужчина, не женщина, а создание какой-то третьей, неизвестной породы.
      Костас засмотрелся. Не пошло, а с любопытством, как любой бы на его месте засмотрелся на диковинку. Он стоял так, наверное, с минуту — пока князь не пошевелился во сне, и Костас, опомнившись, отступил на шаг.
      Поздно.
      Князь распахнул глаза, дернулся весь, вжимаясь в подушки.
      — А! — тихо вскрикнул, прижимая руку к груди.
      Ночная рубашка сбилась, открывая ключицу.
      Не вовремя.
      — П-простите. Эт-то я, — выпалил Костас, запоздало соображая, как глупо звучало все то, что он сейчас ляпнул.
      Князь заморгал. Выдохнул с шумом, все еще держась за сердце.
      — Ах, Костя, — потер лицо ладонями, без косметики оно казалось совсем бледным, даже зеленоватым — или это от штор? — усталым, с темными кругами под глазами. — Ты меня напугал. Я спросонья решил… Впрочем, — он не договорил, мотнул головой. — неважно.

      Князь сел на кровати, натягивая одеяло на колени, и огляделся, будто пытался вспомнить, где находится.
      — А зачем ты… Что-то случилось?
      — Завтрак принес. Утро. Я подумал…
      — Утро? — переспросил князь. — Боже мой… а который час?
      — Девять. Или около того.
      — Девять? — князь повторил и опустился глубже в подушки, прикрыл глаза рукой и тихо, почти жалобно, проговорил. — Костя, милый… Я не встаю раньше двух. Иногда — в час. Если очень нужно. Но в девять… В девять я еще сплю.
      Сделалось неловко. Первый день на новой службе, и надо же было так опростоволоситься.
      Вот тебе и работа при господине.
      Вот тебе и «соответствовать».
      Костас не знал, куда деваться, и чувствовал себя полным дураком.
      — Простите, — выдал смущенно. — Не знал. Надо было вчера спросить. Я… э-э… учту.
      И что дальше?
      Ждать, когда отчитают? Когда разрешат уйти? Уволят? За такие вещи, наверное, выгоняют с должности слуги, провожатого или кто он там?..
      Князь внезапно улыбнулся. Еще сонно, но с узнаваемой вчерашней лаской.
      — Ах, брось! Ты не виноват. Это я должен был предупредить. Я в последнее время сделался ужасно рассеянным. Впрочем, я всегда такой был, но сейчас особенно… Все забываю, путаю, не договариваю… Не бери в голову. Ну, раз уж ты здесь, и завтрак уже принесен… Где он, кстати?
      — На столе. Там, — Костас махнул в сторону первой комнаты.
      — А принеси сюда. Пожалуйста. Я, так и быть, позавтракаю по-человечески. В такую рань…
      Князь зевнул, прикрывая рот ладонью, и Костас заметил, какие у него пальцы: без единой мозоли, без единого шрама. Совершенно не такие, как у самого Костаса, с обожженными подушечками и въевшейся под ногти металлической пылью.
      Он принес поднос, поставил на прикроватный столик, еще раз поправил салфетку. Князь тем временем подоткнул одеяло вокруг ног — как-то странно, стыдливо, что ли? Точно колени прятал, — и поправил ночную рубашку на плечах. Костас не сразу понял, что его смутило в том движении. А когда понял, то поспешно отвел глаза. Князь двигался так, как это делали женщины — привычным, быстрым жестом одергивая подол платья и прикрывая ноги. Неуместно для мужчины. Теперь Костас почувствовал себя так, будто случайно заглянул в чужое окно. Он старательно уставился в пол и делал вид, что изучает узор очередного ковра.
      — Благодарю. О. И шторы, пожалуйста, раздвинь, — добавил князь, беря с подноса кофейник и наливая себе кофе. — Хочется посмотреть на море. В такое время оно, должно быть, особенно синее.
      Солнечный свет хлынул в комнату — яркий, наглый, — князь зажмурился.
      — Боже, — пробормотал он шепотом.
      Но море и впрямь было синим — глубоким, спокойным, с легкой рябью, что блестела под солнцем, как рыбья чешуя. Князь молча полюбовался на него с полминуты, и лицо его смягчилось.
      — Впрочем, ради такого зрелища можно и потерпеть, — сказал он, переставляя посуду на подносе. — Надо же. Все очень… славно. Ты хорошо распорядился, милейший.
      Костас переступил с ноги на ногу:
      — Что-нибудь еще… ваше сиятельство?
      Князь, без особого аппетита пробуя варенье, пожал плечами:
      — Пожалуй, нет… Не зови только меня так. Это очень торжественно, а я… Да! Чуть не забыл. Там на столе письмо. Возьми его и вели отправить. У них тут все устроено… Чем скорее оно уйдет, тем лучше — это для сестры, она волнуется.
      Костас кивнул и вышел в гостиную. На письменном столе рядом с серебряной чернильницей и погасшей лампой лежал конверт — запечатанный, с гербом (лев, держащий цветок, — Костас разглядел, повертев конверт в руках). Почерк красивый, но для Костаса совершенно не читаемый.
      — Будет сделано! — крикнул князю, не решаясь зайти обратно в спальню
      — Бла-го-да-рю-у! О! Костя, как снесешь, зайдешь ко мне? Я хочу посмотреть здесь, что и как… А ты мне покажешь? Договорились, Костя?
      — Договорились…
      Костас снес письмо вниз, отдал коридорному, проследил, чтобы конверт положили на почтовый поднос, а не засунули куда-нибудь за стойку. Потом вышел на улицу, вдохнул утренний воздух — уже теплый, но еще не душный, — и на минуту остановился, закурил, сунув руки в карманы. Из головы все не шло, как князь сказал «милый». Не «милейший», как вчера, а «милый». Случайно, спросонья. Костас покатал это слово туда-сюда на языке и решил, что князь, видно, вообще такой — ласковый со всеми. Просто манера. Вроде как другие цедят сквозь зубы, а этот воркует. Бывает же такое. Может, все столичные такие же? Но все равно было приятно. Даже слишком.
      Когда он вернулся в номер, князь уже оделся. Кофейник стоял наполовину пуст, яйца съедены, булка надломлена. Сам князь сидел у окна, закинув ногу на ногу, и держался куда бодрее, чем полчаса назад. На нем красовался светло-песочный костюм с ярко-алым галстуком-бантом.
      — А, Костя! — князь повернулся к нему. — Я тут подумал… Знаешь, встать рано — это даже занятно. Как будто украл у судьбы лишний час. Что люди вообще делают в такую рань?
      — Работают, — сказал Костас.
      Князь моргнул, потом рассмеялся.
      — Да, это я мог бы и сам догадаться. Но здесь, в Ялте? Нельзя же все время работать. Должно быть что-то еще… Что-то утреннее. Необычное. Куда можно съездить? Ты меня отвезешь?
      Костас подумал, перебирая варианты мест, так чтобы и красиво, и недалеко, но и не слишком близко, и не утомить князя, и не запачкать…
      — Можно в Массандру. Нижнюю. Там винные подвалы, парк. Красиво. А после — водопад Учан-Су. Это в горы. Часа полтора езды. Тоже красиво.
      — Водопад! — князь просиял. — Решено. Едем. Только дай мне десять минут. Или пятнадцать. Я должен привести себя в порядок.
      Эти пятнадцать минут Костас простоял в коридоре, прислонившись плечом к стене и разглядывая лепнину на потолке. Когда дверь отворилась, князь уже был другой человек. То есть тот же самый, но завершенный: румяна легли на скулы легкой тенью, губы тронуты помадой, глаза подведены ровно, без единой лишней черточки. Под левой скулой — нарисованная родинка.

      Экипаж наняли тут же, в отеле. Костас выбрал коляску попросторнее, с хорошим кучером — пожилым татарином в выгоревшем на солнце картузе. Сторговался быстро, князь не вмешивался, только стоял чуть поодаль и щурился на солнце. Когда Костас открыл перед ним дверцу, легко взошел, оправил полы костюма и сел, скрестив лодыжки. Костас устроился напротив.
      Ялта поплыла мимо: белые дома, кипарисы, вывески, мальчишки с корзинами, телеги, запряженные осликами. Князь смотрел по сторонам с живым интересом, но Костас то и дело ловил его взгляд на себе.
      — Костя, — позвал он вдруг.
      — Да?.. — и запнулся, поняв, что «ваше сиятельство» ему говорить запретили, а как надо — не объяснили.
      — А ты знаешь, кто я такой? Я имею в виду… ты же догадался? Пока меня рассматривал, — уточнил князь, понизив голос.
      Улыбнулся — не насмешливо, а скорее с любопытством.
      — Знаю, — сказал Костас. — Вы барин. Голубых кровей.
      Князь моргнул, приоткрыв рот. И вдруг расхохотался — в голос, запрокидывая голову, и смех у него оказался совсем мальчишеский.
      — Боже! — вздохнул он, отсмеявшись и вытирая уголок глаза костяшкой пальца — осторожно, чтобы не смазать краску. — Какая прелесть. Ты угадал. Это… очень точное мое описание. И что же? Тебе от этого… не противно? Я спрашиваю сейчас, чтобы не ставить тебя в неловкое положение после…
      Костас помолчал, глядя на кипарисы, проплывающие рядом с экипажем. Вопрос князя повис в воздухе — не тяжелый, но требующий ответа. Такие вопросы вообще-то не задают незнакомому человеку, которого наняли только вчера.
      Зачем ему это знать, к чему?
      Странный князь, чудной и даже причудливый.
      — У нас тут банщик есть, — сказал Костас негромко. — Степаном звать. Он всем предлагает, ну… кроме веника и пара. Некоторые соглашаются. Так что мы такое видели.
      Князь прыснул коротким смехом, прикрыв рот кончиками пальцев — жест, что должен был обозначать смущение, но Костас уже начинал понимать: князь привык к подобным разговорам. Возможно, для него это было чем-то вроде проверки — или игры.
      — Ах, ну раз «видели», тогда хорошо. Я тебя не обидел? Ты тоже можешь что-то спросить, если хочешь.
      — Вы со всеми слугами такой… обходительный?
      Князь опустил руку. Улыбка его сделалась чуть менее яркой.
      — Нет. Не со всеми. Но ты, Костя, и не слуга. Ты оказываешь мне услугу. А это большая разница. Я не хочу тебя принуждать.
      — Вы мне платите, — напомнил Костас. — И щедро.
      — И что? — князь дернул плечом. — Деньги — это не повод вести себя… по-скотски и доставлять всем неудобства. Уж я-то знаю.
      Он вдруг принялся поправлять галстук, пальцы его нервно подрагивали, так что Костас смекнул: они вышли на какую-то опасную тему в разговоре. Следовало бы помолчать и не лезть, но слова сами просились наружу.
      — Вы поэтому уехали? Из-за этого?
      Князь повернул голову и посмотрел на Костаса долгим, испытующим взглядом. Потом отвернулся и как-то странно повел головой, будто разминал затекшую шею. Очень по-птичьи.
      — В том числе. Но больше из-за себя. — Он снова улыбнулся, но теперь улыбка вышла совсем уж кривой. — Надоел я себе, Костя. Страшно надоел. Вот и маюсь.
      Экипаж качнуло на повороте. Замелькали белые стены — граница парка, темные верхушки деревьев, показалась каменная арка въезда.

Глава 4. Анатоль

      После парка они поехали к водопаду. Дорога поднималась в гору, экипаж качало на ухабах, и князь то и дело хватался за бортик, но не жаловался. Ему нравилось. И кипарисы, и каменистые склоны, и запах нагретой хвои, и даже пыль, которая тонким слоем оседала на его костюме.
      «Здорово я, конечно, придумал… в светлом».
      Он чувствовал себя почти счастливым — или, во всяком случае, достаточно отвлеченным и развлеченным, настолько, чтобы послушно вылезти за Костасом из экипажа и пойти по узкой, толком не расхоженной тропе.
      Учан-Су показался им не сразу. Сначала раздался шум — ровный, низкий гул, который князь поначалу принял за ветер с моря. Потом, когда они вышли из экипажа и зашагали по тропе, шум сделался громче, отчетливее. Наконец, деревья расступились, открывая высокие скалы, вода падала с них, белая на фоне темного камня, и разбивалась внизу в облако водяной пыли. В воздухе стояла радуга — маленькая, бледная, но совершенно настоящая.
      — Боже мой, — прошептал князь и замер, задрав голову.
      Он стоял так, наверное, минуту — просто смотрел, как вода летела вниз, и чувствовал, как крошечные ледяные капли оседают на лице.
      — Пойдемте ближе, — сказал он Костасу и шагнул вперед, не дожидаясь ответа.
      Тропа у водопада была скользкой — мокрый камень, мох, мелкие лужицы. Князь шагал аккуратно, стараясь не запачкать ботинки, но на третьем шаге подошва скользнула, он бы непременно упал, если бы Костас не поймал его за локоть.
      — Осторожно, — бросил тот небрежно, его рука сомкнулась на предплечье князя крепко, даже чуть больно.
      Князь опустил взгляд. Рукав холщовой рубахи задрался, обнажая сильную, смуглую, покрытую темными курчавыми волосами руку. Мышцы под кожей слежка напряглись, красиво. А ведь Костас удерживал вес князя без малейшего усилия.
      Водопад шумел где-то на заднем плане, радуга висела в воздухе, но князь не видел ничего, кроме этой руки — грубой, совершенно не похожей на все, к чему он привык. Отчего-то она впечатлила его больше водопада. Может быть, потому, что водопад был просто красив, а рука была живая. Теплая. Настоящая.
      — Ваше… — начал Костас и осекся. — Вы как? Не ушиблись?
      — Нет-нет, — князь выпрямился, поправил галстук и заставил себя отвернуться. — Благодарю. Ты меня выручил. Снова. Это становится привычкой.
      — Это услуга, — усмехнулся Костас.
      Они пошли дальше — теперь совсем медленно, — и князь, чтобы отвлечься от несвоевременного чувства, что никак не желало уходить, принялся делать то, что умел, пожалуй, лучше, чем тратить деньги — болтать.
      — Я понял, что совсем тебя не знаю. Это неприлично. Расскажи мне о себе, Костя. Где твоя семья? Где дом?
      — Семьи нет, — ответил Костас ровно. — Дома тоже.
      — Как это — нет? Совсем?
      — Совсем. Мать умерла, когда я родился. Отец — сильно позже, к сожалению…
      — А братья-сестры?
      — Никого нет. Обошлось.
      Князь запнулся, но кое-как вернул равновесие:
      — З-зачем ты так?
      Костас пожал плечами — тем самым движением, которое князь уже начинал за ним подмечать. Походило оно на вполне понятное «отстань», но, видимо, желая угодить новому нанимателю, Костас продолжил вслух:
      — А зачем они мне? Нет, я бы не удивился, если б отец еще кого настрогал. Он мог. Но мне еще один рот не нужен. Своим-то не каждый день наедаюсь…
      — Прости, я об этом как-то не подумал… А у меня сестра младшая. Лизонька. Ей бы здесь понравилось. Она у меня такая умница… — князь вновь шагнул на скользкий камень.
      Нога поехала, он вскинул руку и сам ухватился за плечо Костаса — на этот раз без всякого стеснения, просто чтобы не упасть.
      — В-в отличие от меня.
      — Вы тоже неглупый, — заметил Костас.
      — О, ты мне льстишь.
      — Не делать так?
      — Нет, почему ж… Не слишком часто. Я просто… человек настроения. А Лиза — человек принципов. Это большая разница, — князь помолчал, все еще держась за плечо Костаса, и добавил. — И еще племянник. Дима. Ему десять. Славный мальчик. Я его ужасно люблю.
      Они остановились у самого подножия водопада. Вода грохотала так, что приходилось повышать голос. Брызги долетали теперь не только до лица, князь ощущал, что намочил туфли, и что помада на губах слегка растеклась по контуру.
      — Нравится? — спросил Костас.
      Не как это спросил бы слуга, желавший услужить, а совершенно буднично, и оттого приятно.
      — О. Невероятно. Как он называется? Учан… Су? Я напишу Лизе.
      Князь слегка наклонился, и Костас ухватил его за пиджак.
      Смешно.
      Мило?
      «О, нет-нет, это неуместно».
      — Скучаете по ним?
      Князь ответил не сразу. Он смотрел на воду, та все падала и падала, бесконечно, без начала и конца. В памяти легко всплыл образ Лизы в домашнем платье на их даче под Тверью. Она сидела в кресле, вышивала мужу табакерку бисером. Вокруг суетился Дима с игрушечной лошадкой…
      — О, — выдохнул князь. — Безмерно.
      — Чего ж тогда уехали?
      — Им без меня лучше, — продолжил, сам не зная зачем. — Я приношу им неприятности. Лизе — особенно. Она вечно за меня краснеет. Вечно оправдывается перед знакомыми. Вечно делает вид, что все в порядке, хотя все знают, что это не так. А Дима… — он вздохнул. — Дима пока маленький. Он меня любит. Но когда вырастет — тоже поймет. И ему будет стыдно. Как всем. А еще я приношу им деньги. Это меня немного оправдывает и спасает…
      — Отойдите от края малеха, а? — Костас притянул князя к себе, зачем-то отряхнул после себя его пиджак. — А чего ж вы-то деньги носите? Муж у сестры вашей, что ли, дурной?
      — Не-ет, что ты, Петр Федорович — замечательный человек, он… Он добрый, заботливый, честный. Лизу очень любит…

      Костас сощурил глаза:
      — Стало быть, лодырь?
      — Как раз наоборот, — возразил князь, внезапно поймав себя на мысли, что сквозь смех оправдывается за зятя. — Он работает. В конторе, я… право, никак не запомню его должность.
      — Как-то у вас все… не по-людски. Работает он, а деньги тире вы.
      — Так часто бывает. Ты и сам это знаешь… — князь понизил голос. — Думаешь, я — как Степан?
      — Нет, — резко отчеканил Костас и, опомнившись, отпустил князя, но тут же дернул на себя. — Не про то я. Я это не чтобы обидеть… глупость ляпнул, а вы цепляетесь… От края, говорю, отойдите, ну…
      — Да ладно-ладно. Я шучу. Мне это вовсе не зазорно. Сравнение с банщиком — это, по-моему, безобидно. Смешно. Со мной можешь так шутить, мне это нравится.
      Костас как будто бы не поверил.
      — Странный вы… черт, и не понятно, как вы называетесь…
      — А вот как ты меня на пароходе назвал, так и можно.
      — Странный вы барин.
      — Ты все еще можешь отказаться у меня служить. Денег обратно я не попрошу.
      — Вы прям словно хотите от меня избавиться.
      — Неволить никого не хочу. И никогда не хотел.
      Князь торопливо провел ладонью по щеке. Краска потекла, причем бездарно. Еще немного, и легче будет умыться, чем поправить хоть что-то платком. С другой стороны, здесь, у водопада, не перед кем красоваться. Разве что Костас — а тот, кажется, вообще не замечает подобных вещей.
      «Старый развратник. Мало тебе чужой сгубленной молодости? Уй-мис-сь».
      И все же для собственного успокоения, спросил:
      — Костя, а… годков тебе сколько?
      — Двадцать пять.
      «Слава богу».
      — А выглядишь старше… Пойдем обратно, — попросил князь тихо. — Я весь промок.
      День чудился князю бесконечно долгим. Когда они спустились от водопада обратно к экипажу, князь шел за Костасом усталый и слегка ошалевший от свежего воздуха — с ним такое бывало, когда он выбирался на дачу к Лизе: организм, привыкший к спертой атмосфере салонов и спален, на природе словно пьянел. Солнце, как назло, стояло еще высоко, заливая горы светом, не обещая скорого вечера.
      Князь с трудом забрался в экипаж, Костас устроился напротив до удивления бодрый, даже, казалось, не запыхавшийся.
      — Вас бы покормить.
      — Меня?
      — Ну да. Вы с утра ничего толком не съели. Хлеба поклевали и кофе выпили. А сейчас уже… — Костас задрал голову. — Два-три пополудни. Может, и четыре.
      — Ты по солнцу определяешь? Как чудесно. Но… я не голоден. Или погоди… а ты ел? О! — князь встрепенулся, мгновенно забыв о собственной усталости. — Тогда, конечно, нам срочно нужно в ресторан! Мы вернемся в отель и…
      Костас смотрел на него с легким прищуром, и в глазах его читалось что-то среднее между благодарностью и усмешкой.
      — На Набережной ресторан есть. Не хуже, чем в «России». А обед на тридцать копеек — от живота. В отеле обед из четырех блюд — рубль двадцать пять. Я узнавал.
      Князь моргнул. Рассмеялся.
      — Ты бережешь мои деньги? Это тоже услуга?
      — Не знаю. Я просто считаю, что платить рубль двадцать пять за то, что можно съесть за тридцать копеек, — глупо, — сказал Костас. — Даже если деньги не твои.
      — О, это замечательная философия. Я непременно ее украду и выдам за свою… когда-нибудь.
      Князь потянулся к растрепавшимся волосам, безуспешно пытаясь пригладить их ладонью.
      — Решено. Едем на Набережную. Ты меня поведешь. И по дороге расскажешь что-нибудь еще. О себе. О Ялте. О чем угодно. Мне нравится, как мы беседуем, это… в кои-то веки весело.
      Костас помолчал, а потом спросил, в голосе его прозвучала уловимая подколка:
      — Про Степана рассказать?
      Князь склонил голову набок, делая вид, что глубоко задумался. Вытащил из кармана мундштук с портсигаром.
      — Если в ресторане будет приличное вино — можно и про Степана.