Каникулы Мадам Камелии

Глава 15. Костас

      Костас и спустя пять лет помнил, как отвез князя на вокзал.
      День стоял солнечный, жаркий, но князь не жаловался. Он оделся с обычной своей тщательностью: светлый костюм, белоснежный воротник, шелковый галстук. Облился цветочными духами, подвел глаза, накрасил губы помадой, нарисовал родинку под левой скулой. Только корсет не надел. Сказал, что-то там сломалось, и ему неудобно. Костас не стал уточнять, что именно сломалось и когда.
      Дорогой князь мило шутил. О погоде, о чайках, о том, что в поезде наверняка подадут отвратительный кофе, но он, так и быть, выпьет две чашки в память о Ялте. Улыбался. Но пальцы, беспрестанно теребившие мундштук, выдавали его волнение.
      На перроне, когда носильщики уже унесли багаж, а паровоз дал первый гудок, князь обернулся к Костасу и протянул ему пухлый конверт.
      — Здесь немного, но мне кажется, это будет тебе полезным.
      Костас взял конверт и сунул за пазуху, не пересчитывая.
      — Я желаю тебе счастья, Костя, — сказал князь, понижая голос. — Мне ужасно жаль, что я не придумал тебе никакого прощального подарка, кроме денег. Это… так банально.
      Костас глядел на князя: на его накрашенные губы, на темные глаза, на острый носик, который он так хорошо изучил за эти месяцы.
      — Подарите книгу.
      Князь растерялся.
      — Книгу? — переспросил.
      Заморгал. Торопливо, неловко полез в саквояж, будто боясь, что Костас мог передумать.
      — Конечно-конечно. Мне… наверное, вовсе не стоит ее везти с собой. А я и не сообразил. Я такой растяпа…
      Подержал книгу в руках, словно взвешивая.
      — Нужно написать что-нибудь. На память. Только вот… — зачем-то зашарил по карманам. — Ручка глубоко, в саквояже, сейчас, я…
      — Не надо ручку, — сказал Костас.
      Князь поднял на него рассеянный взгляд.
      — А что надо?
      И как-то, видимо, сам все понял. Раскрыв книгу на титульном листе, поднес к губам. Прижал — крепко, на несколько секунд, — а когда отнял, на белой бумаге остался отпечаток коралловой помады. Четкий и яркий, как настоящая печать, Костас видел такие мельком во всяких конторах. Только там красные печати ассоциироваться с чем-то дурным, опасным, а тут — совсем другое дело. Отпечаток ощущался как доказательство, что книга точно от князя и только для Костаса.
      — Спасибо, барин. Мне так и надо было, — улыбнулся.
      А князь вдруг смутился. Захлопнул книгу, сунул ее Костасу в руки. Зачем-то поправил галстук, одернул манжеты, оглянулся на поезд с таким испугом, как если тот мог уехать без него.
      — Мне пора. Провожать не надо. Дальше я сам. Уж в вагоне я не потеряюсь.
      — Я выбрал вам хорошее место.
      — Не сомневаюсь, милый. Ну…
      Князь вскочил на ступеньку, обернулся — всего на мгновение, — и Костас заметил, как дрогнули его ресницы.
      — Прощай, Костя.
      — Прощайте, Толь.
      Князь улыбнулся — той самой улыбкой, очаровательной, которой одаривал его всякий раз после удачной прогулки, а удачными у них они были почти все, — и исчез в вагоне.
      Паровоз дал второй гудок. Состав дрогнул и медленно пополз вдоль перрона. Костас стоял и смотрел, как мелькали окна, как в одном из них на мгновение показалось бледное лицо, как оно дернулось, будто князь хотел что-то сказать, но передумал. Потом поезд набрал ход и умчался прочь.
      И все.
      Вот так просто.
      Ни пламенных прощаний, ни долгого молчания, ни пустых обещаний, что они непременно встретятся вновь.
      Прошло пять лет, а Костас все так же с теплотой вспоминал то странное лето. Время вытравило горечь, что иногда подкатывала к груди. Вроде как ему даже снились сны с князем и какими-то другими напомаженными и надушенными господами, так что просыпаясь, Костас испытывал стыд и хотел отмыться от никому не нужного чувства собственничества.
      Костас зажил обычной жизнью.
      После отъезда князя он вернулся в свою каморку при отеле, сел на кровать и долго глядел в стену. Потом пересчитал деньги из конверта — князь, как всегда, оказался щедр сверх всякой меры, — и отложил их в сторону. Была мысль выкинуть все прямо там, на перроне, но Костас вовремя одернул себя.
      Потому что глупо.
      Не по-людски.
      Князь платил ему за службу, и службу эту он исполнял честно, поэтому Костас спрятал конверт в ящик комода и не притрагивался к нему больше.
      В отеле его запомнили. Еще бы — такой человек не каждый день появляется в коридорах «России»: молчаливый, исполнительный, с руками, которые умеют все. Администратор, тот самый лощеный, с пробором, сам предложил Костасу остаться.
      — Нам нужен кто-то для особых поручений. Ты город знаешь, с господами ладить умеешь. Жалованье положим хорошее. Комнату оставим ту же. Соглашайся.
      Костас согласился. Он встречал гостей на вокзале, носил багаж, заказывал экипажи, договаривался с извозчиками, а в свободную минуту охотно чинил все, что ломалось в номерах, — от дверных ручек до водопроводных кранов. Костас много работал. Работа помогала не думать. Днем он бегал по Ялте, а вечером валился с ног.
      Его ценили. За трудолюбие, чистоплотность и приличное поведение. Постояльцев он развлекал одним своим появлением. Костас знал расположение всех лавок, ресторанов и достопримечательностей. Знал, где достать свежие персики, где найти лекарство, в том числе от душевной хандры. С ним каникулы приобретали для господ впечатление естественного пребывания. Тем, кому хотелось умеренной экзотики, всегда рекомендовали Костаса.
      Иногда он позволял себе отвлечься на легкие увлечения. Банщик Степан после князя ему не сдался — даже думать о нем было странно, как о еде, которую ел с голодухи и которая теперь казалась пресной. Случались короткие романы с гостями отеля. Дамы постарше, замужние и посвободнее нравами, сами клали на него глаз. Он провожал их до номера, задерживался на час или на ночь, а утром уходил еще до завтрака.

      Часто к нему приходили молодые мужчины — те, что приезжали в Ялту за южным солнцем и свежими впечатлениями. Их явно подкупали комплименты, которые Костас научился отпускать с ленивой ловкостью: про Галатею, про Адониса, про то, как идет тому или иному юноше его шейный платок. Им нравилась его брутальность — широкие плечи, грубые ладони, темная шерсть на груди, — и жар в кровати, который Костас давал щедро, но без души. Он был хорош с ними. Умел доставить удовольствие. Но никогда это не было хоть сколько-нибудь похоже на то, что он чувствовал с князем.
      Последний год Костас и вовсе провел в одиночестве. Работал, курил на заднем дворе, изредка выпивал с коридорными, но в номера к гостям больше не захаживал. Книгу, подаренную князем, он хранил в ящике комода. Иногда доставал, открывал титульный лист и смотрел на отпечаток губ. Помада давно высохла и потемнела, но Костасу все еще казалось, что он чувствует ее запах.
      Первые полгода после расставания с князем он еще пытался что-то узнавать. Брал с первого этажа газеты. Искал хоть что-нибудь: упоминание скандала, ареста, суда. Что-нибудь про столичного пошляка и преступника. Но газеты писали о другом. Кризис. Нарастающие волнения. Забастовки на заводах. Слухи о том, что царь готовит какие-то реформы, но никто толком не знал какие. В воздухе пахло грозой, и даже в Ялте, далекой от столичных тревог, чувствовалось странное напряжение.
      А о князе — ни слова.
      Костас не знал, радоваться этому или тревожиться. Может, того и правда арестовали, но его имя не попало в печать? Может, он уехал за границу, в тот самый Баден-Баден? Может, с ним все в порядке? Может, он нашел себе кого-то еще, очередного юношу с восторженными глазами, и теперь гуляет с ним по Таврическому саду, читает ему вслух и называет своим милым?
      От последней мысли Костасу становилось тошно. Он откладывал газету и выходил на улицу — курить, смотреть на море. Оно-то было все то же. Синее, спокойное, равнодушное. Оно помнило князя — помнило, как тот сидел на камнях и смотрел на воду. Помнило, как они вдвоем входили в него, расплескивая брызги.
      Приезжая в Севастополь даже по собственным нуждам, Костас всегда приходил к вокзалу. Знал расписание наизусть. Становился неподалеку и курил, глядя на то, как на перрон высыпа́ли люди. Усталые, взбудораженные, озабоченные багажом. Богатые и бедные. Одинокие и с семьями. Костас всматривался в лица.
      Сам не знал, на что рассчитывал.
      Ему уже исполнилось тридцать. Страха перед возрастом, какой был у князя, не появилось, но и какого-то особенного ума не прибавилось. Он оставался все тем же: коренастым, угрюмым, с темными вихрами, хотя, если приглядеться, у висков появились серебряные пряди. О. И папиросы теперь курил исключительно дорогие. Вот, пожалуй, и все перемены.
      Костас часто представлял, как встретит князя вновь.
      Поезд останавливается у перрона, из вагона выпархивает высокая тонкая фигура в светлом костюме. Князь растерян и как там?.. благоухает цветами. Он озирается, прижимает к груди ларец черного дерева, а носильщики уже тянут к нему руки, норовят обмануть. Костас подходит, отгоняет их и говорит: «Барин, я вас провожу». И князь опускает на него взгляд. Подведенные, темные глаза смотрят с той кокетливой искрой, которую Костас помнил до сих пор. Князь ему улыбается. Он его узнает.
      На этом фантазии всегда останавливались.
      Книгу князя Костас перечитал уже с десяток раз. Затертая обложка, загнутые уголки, отпечаток этот… Костас знал рассказ наизусть. Он по-прежнему считал, что поэт бросил бы дикаря. Сел бы на корабль и уплыл обратно в свою цивилизацию, к своим салонам, поклонникам, старым привычкам. Но иногда, перечитывая финал, Костас думал: а что, если дикарь бы его не пустил? Встал бы на берегу, загородил дорогу и сказал бы что-нибудь на своем языке. Или просто взял бы за руку и отвел обратно в пещеру. Ведь он тоже имел право голоса? Такого. Полузвериного, но все же живого.
      Костас пресекал любые намеки на жалость. Что сделано, то сделано. Они поступили разумно, решив не причинять друг другу вреда и не нарушать привычного уклада.
      Все правильно.
      Но отчего же так тошно?
I


      Когда Костас живьем увидел князя на вокзале, не сразу поверил, что это происходит взаправду. Курил на обычном своем месте, чуть поодаль, прислонившись плечом к стене. Мимо текли пассажиры, носильщики, извозчики. И внезапно среди этой толпы мелькнуло нечто знакомое. Тонкое, едва уловимое, не силуэт даже, а скорее ощущение.
      Князь.
      Он переменился. Стал ходить с тростью, опирался на нее при каждом шаге, едва заметно прихрамывая. Но все равно это был князь: та же прямая спина, тот же острый нос, те же подведенные глаза, видные издалека.
      Князь остановился, оглядывая перрон с тем самым растерянным выражением, которое Костас столько себе представлял.
      Что делать?
      Подойти?
      А что сказать?
      Предложить помощь как услугу?
      Коснуться рукой, чтобы удостовериться, что князь реален?
      Пошутить?
      Или вывалить все, как на духу, что книга зачитана до дыр, точнее, что она затрогана. Ведь князь прикасался к ней, целовал страницу? Что последние пять лет напоминали сон? Да, спокойный, но все равно какой-то пресный? Что никого лучше князя не было? Нет. Не так, что просто, кроме князя, никого не было…
      Вдруг из толпы вынырнул юноша в соломенной шляпе. Высокий, светловолосый, с тонкой шеей. Он подбежал к князю, взял его за руку, так легко, привычно и по-свойски, и тот ласково улыбнулся.
      Костас замер. Папироса дотлела до пальцев, обожгла кожу. Он не обратил внимания. Смотрел, как юноша взял князя под руку, как они вместе зашагали по перрону, как князь что-то говорит, наклоняясь к его уху.
      Костас бросил окурок, притоптав его носком начищенного сапога. Развернулся на каблуках и полуденное солнце на миг ослепило его, точно в насмешку.
      Пора было возвращаться к делам.

Эпилог. Дима

      — Дядюшка, идемте?
      Князь вздрогнул. Дима замер рядом с двумя саквояжами и выжидательно смотрел на него. Соломенная шляпа, которую тот купил себе перед отъездом, сидела чуть набекрень и придавала ему вид беспечного путешественника.
      — Подожди, мой хороший, — князь нервно оглядел перрон. — Сейчас. Я вспомню. Мы… Нам нужна Графская пристань. Кажется, нам туда… — он махнул тростью влево, потом вправо, потом беспомощно рассмеялся. — О, Дима, прости. Я забыл. Совершенно вылетело из головы.
      Тот улыбнулся. У него была совершенно Лизина улыбка, от которой князю всегда становилось одновременно и светло, и грустно.
      — Ничего страшного. Давайте вы пока отдохнете, а я поищу нам человека. Он и вещи отнесет, и город покажет.
      — Это было бы чудесно, — князь украдкой коснулся его плеча, поправляя пиджак. — Прости, что я такой бесполезный. Привез тебя на курорт и даже не помню, куда идти.
      — Это приключение. Мы же поэтому и поехали вместе, да?
      — Да-да, мама велела тебе возиться со стариком. Это сложно назвать приключением, но… — князь провел кончиками пальцем, с тревогой заглянул Диме в глаза. — Скажи мне честно: я не переборщил с белилами? Мне казалось, что в поезде все размазалось, а зеркала там — сплошное издевательство…
      — Все прекрасно, не волнуйтесь. А теперь — отдыхать. Я скоро вернусь.
      Он усадил князя на скамью, оставил саквояжи и зашагал прочь. Высокий, прямой, решительный. Князь, наблюдая за ним, чувствовал, как внутри смешивались гордость, нежность и снова какая-то странная, щемящая грусть.
      Дети так быстро растут.
      Раньше бы князь никогда не подумал подобной мысли.
      Еще вчера Дима бегал за ним хвостиком по даче, носил все игрушки, книжки, не для того даже, чтобы похвастаться, а чтобы поделиться своей радостью от любимых вещей. Плакал, когда князь уезжал. А сегодня это уже пятнадцатилетний юноша с твердым подбородком, спокойным голосом и манерой заботиться о старших так, будто это он — взрослый, а князь — несмышленый ребенок.
      «Наверное, мы недалеко ушли от правды. Точнее она нас нагоняет. Это называется старческой слабоумие?»
      Когда князь вернулся в Москву после публикации «Цветов в песках», его здорово протащили — и в критике, и в обществе. Журналы, что еще недавно печатали сдержанные рецензии на рассказы Мадам Камелии, теперь захлебывались от возмущения. «Порнография», «упадок нравов», «оскорбление общественной морали» — эти слова мелькали на страницах с такой частотой, будто ничего другого в стране не происходило. Разумеется, тут же вскрылось, кто стоял за псевдонимом. Имя князя Горчакова полоскали в салонах с той особой, сладострастной жестокостью, на какую способны только люди, у которых рыльце в точно таком же пуху.
      Князь ожидал самого страшного. Он подготовил все бумаги о передаче наследства, упаковал пару чемоданов со всем самым необходимым, но, чудо, ничего не случилось. Прошла неделя, другая, месяц — никто не пришел. Говорили, рассказ понравился кому-то из царской семьи — князь так и не узнал кому, но догадывался, — и дело быстро замяли. Постепенно и интерес к его фигуре угас. В конце концов, в мире хватало событий, чтобы не отвлекаться на какого-то писаку.
      Как выяснилось, первый тираж распродали молниеносно. Вроде как текст подпольно перепечатывали. По тем же салонам ходили списки, и какие-то гимназисты зачитывали его вслух в дортуарах.
      Князя попросили больше не писать. Вежливо, через доверенных лиц. Он без всяких возражений согласился. Залег на дно. Почти полтора года безвылазно жил на даче под Тверью, где сестра вышивала бисером, а Дима бодро упражнялся в конной езде. Там было тихо, зелено и скучно до одури, но князю именно это и требовалось. Он много спал, много гулял, читал вслух Диме, помогал сестре с управлением дома. Никого не принимал. Прежние друзья — Серж, Матвей, Виктор — писали, звали, возмущались его исчезновению, но князь только отмахивался.
      Разве что переписывался с Мишелем. Вот за кого князь был искренне рад. Его пригласили в Швейцарию. Какой-то местный герцог нанял Мишеля с проживанием для росписи поместья. Плафон в главной зале, аллегорические сцены в библиотеке, фрески в галерее. Все, естественно, с обнаженными юношами. Работы было на годы, и Мишель, кажется, впервые в жизни оказался пристроен.
      С Ванечкой получилось занятно. Тот, как и предсказывал Мишель, стремительно упорхнул к какому-то балетмейстеру — молодому, перспективному и, по слухам, невыносимо быстрому в постели. Князь узнал об этом из абсолютного беззлобного письма Мишеля.
      «Ну а чего я хотел, да, Анатоль? Тут или характер, или спокойствие. Об одном жалею, какого паршивца он себе выбрал. Хватит этому сосунку мозгов, как обхаживать моего Ванечку? Вот уж сильно сомневаюсь».
      Через два месяца пришло другое письмо: Ванечка вернулся. Узнал, что Мишель захворал, бросил балетмейстера посреди турне и примчался обратно.
      С тех пор уж не расставались. Князь любил читать их письма. От них пахло альпийскими лугами, скипидаром, дешевым табаком и живостью. Из последнего Мишель собрался везти Ванечку в Ниццу.
      Сам князь перебрался в Москву. Жил один. Никого к себе не подпускал, кроме семьи. Сестра навещала его раз в неделю, Дима — чаще, особенно когда подрос. Прежние друзья удивлялись: что с ним? Куда делся тот блистательный Толь, душа салонов и гроза юных сердец? Князь отшучивался, ссылаясь на мужскую немощь.
      Последние пять лет пронеслись как один день. Князь просыпался, читал, гулял, изредка посещал спектакли и выставки. С недавних пор он всерьез увлекся древнерусской литературой — совершенно неожиданно для самого себя. Особенно его увлекли истории о мистификации «Слова о полку Игореве»: подлинное ли? Кто и зачем мог бы его сочинить? Князь читал все, что находил по этому вопросу, посещал лекции. На одной из них, смешно сказать, познакомился с купцом. Меценатом. Человеком образованным и обходительным. Князю нравилось сидеть с ним в кондитерской и за чашкой кофе обсуждать то, что сказал лектор. Но вот купец стал вдруг касаться его руки. Сделалось неловко и как-то сразу тоскливо.
      «Он, конечно, меня постарше. И едва ли он причинит мне вред. Уверен, он не сможет со мной вообще ничего сделать, но все равно это так скучно и ненужно».

      Князь старательно не причинял никому вреда, а еще старался быть полезным. Вот Диму вывез на юг. Это они с сестрой так обставили: мальчику нужно сопроводить стареющего дядю и применить к нему целебный воздух и морские купания для укрепление нервов. Все разумно и по-своему правдиво, ведь князь стал намного расеяннее, но настоящая причина была иной: Дима связался с дурной компанией.
      Князь не очень понимал, кто это и зачем. Какие-то молодые люди с революционными идеями — он слышал, что в Москве и Петербурге теперь таких много, но никогда не вникал. Кажется, они называли себя социал-демократами, или эсерами, или еще как-то — князь путался в терминах. Дима взахлеб читал какие-то брошюры, которые прятал под подушками, по секрету объяснял князю про эксплуатацию, пролетариат, про то, что царь должен уйти, а фабрики — принадлежать рабочим. Князь слушал, кивал, но по-прежнему ничего не понимал.
      В компании этой был один, Георгий. Вроде как главный. Свирепый, очень некрасивый парень лет восемнадцати, хотя выглядел он сильно старше: бородатый, лохматый, с вечно всклокоченными волосами и слегка косящим правым глазом. Ходил в грязной одежде, в нечищеных сапогах, не выпускал изо рта трубку с таким едким табаком, что у князя слезились глаза. И руки…
      «…руки у него красные, обветренные, с обломанными ногтями. Фу!»
      Георгий говорил отрывисто, грубо, никогда не смотрел на собеседника, но когда говорил — все остальные замолкали.
      Дима был от него без ума. Георгий — это, Георгий — то.
      «Георгий сказал, что существующий строй не подходит современным людям».
      «А Георгий считает, что мы должны готовиться к борьбе».
      «Георгий прочел нам вслух прокламацию — вы бы слышали, дядя, как он читает!»
      Князь сперва, грешным делом, подумал, что у мальчика такой же специфический вкус на мужчин, как у него самого. С кем не бывает, в пятнадцать лет легко увлечься старшим товарищем, особенно таким… колоритным.
      «Если зажать нос, зажмурить глаза и… Нет, все равно кошмар».
      Но, кажется, эти молодые люди понятия не имели о телесной близости. Их страсть была другого рода. Они рассуждали о баррикадах, о самопожертвовании, о том, что старая власть рухнет и на ее обломках они построят новый мир. Князю это казалось такой же сказкой, как его собственные истории про поэта и дикаря, но Дима верил Георгию, бегал за ним, вечно одалживал деньги, которые, кстати, просил у князя.
      Сестра очень переживала. В Москве делалось неспокойно, поэтому она посчитала, что Диме лучше всего провести лето где-то подальше от дурного влияния.
      «Дожили. Я теперь считаюсь приличной компанией по сравнению с какими-то дурными юнцами. Боже, как я постарел».
      — Намалевался еще, — тихо проворчал князь, разглядывая себя в маленькое зеркало. — Как на свидание.
      Дима все не шел.
      Князь не знал, на что он рассчитывал, когда ехал сюда. Что Костас будет ждать его на перроне, как собака? О нет, это было бы ужасно. Унизительно — для Костаса в первую очередь.
      Князь представил себе эту картину: Костас стоит у выхода, высматривает его в толпе, бросается навстречу, — и его передернуло. Нет, Костас не собака.
      Но и не встретить его вовсе казалось мучительным. Князь столько раз хотел приехать сюда — и столько раз уговаривал себя этого не делать. А тут просто подвернулся повод. Дима, дурная компания, целебный воздух, необходимость уехать из Москвы. Удобный предлог. Но зачем? Чтобы Костас увидел его таким — с тростью, с морщинами, с сединой? Князь с остервенением принялся вытирать лицо платком.
      — Разукрасился как труп проститутки…
      Нет.
      Он приехал не за этим. Ему просто хотелось увидеть Костаса. Просто увидеть. Хотя бы мельком. Издалека. Праведная жизнь была до ужаса скучна — да, он полезен и по-своему нужен, он заботился о сестре и Диме, он исправно посещал церковь и даже занялся наукой, но внутри, под слоем белил и благочестия, зияла мерзкая червоточина.
      Ему так страшно.
      Так одиноко.
      Так холодно.
      Князь почувствовал, что хочет все бросить и вернуться, а еще плакать. Он дергано задрал голову, уставившись в пыльный свод вокзала, и слабо усмехнулся.
      — Это глупо. Глупо, глупо, глупо.
      — Дядюшка!
      Ах, черт, он же еще и дядюшка…
      Пришлось принять беззаботный вид.
      — Что вы? Где-то болит? — обеспокоенно спросил Дима.
      — Глупости, мой хороший. Я просто задумался.
      — Точно? А то мы можем еще отдохнуть. Я узнал, что тут есть ресторан неподалеку. Я нашел нам человека, — Дима указал на приближающийся силуэт.
      Князю понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Он ведь стал подслеповат. И слезы эти… А Дима продолжал все так же бодро:
      — Он отличный человек! Все знает и готов нам помочь. Его зовут…
      — Костя, — улыбнулся князь.